Падение в бездну

Гин никогда не задумывался над тем, как беззвучно ставится на паузу видео. Нет никакого щелчка, за который может уцепиться сознание, никакого клацанья. Просто сквозь пространство протягивается рука Айзена, и палец нажимает на кнопку. Кнопка медленно и плавно утапливается в панель на какой-то невидимый миллиметр, и на мониторе замирает упрямое лицо Рангику с бессильно закрытыми глазами. — Верный выбор, не находишь? Нойтора в своей изобретательной ненависти к любой силе, которую видит перед собой, особенно жесток с женщинами. Стоит вспомнить одну только Неллиель Ту Одершванк. В этом есть определённый символизм, те же фигуранты в кадре… По монитору плавной вкрадчивой лаской скользили пальцы, как будто Айзен пытался нарисовать для Рангику маску. — Вот только женщина не та. Знаешь, что она сказала? — аккуратный ноготь еле слышно стукнул по застывшему изображению, как раз по губам. — Ты знаешь, что она сказала. В этом смысле шинигами бывшими не бывают. Айзен с удовлетворённым вздохом откинулся на спинку кресла. Он с таким вниманием изучал лицо Рангику, что у Гина не осталось сомнений — всё это заранее просчитанная работа на зрителя. Но кто тут зритель, кроме него самого? Зритель скупо обозначил улыбку, растянув тонкие губы. — Банкай… Гин бесстрастно мазнул взглядом по монитору, понимая, что сейчас Айзен хоть и не смотрит на него, при этом всё равно видит. Он видит, он чувствует все переливы и пульсации духовной силы, и вести с ним войну можно только не теряя головы. — Надо же. Переносить такие издевательства, при этом цепляясь за свой возможный рост. Достичь банкая. Как ты думаешь, Гин? Это действительно её не сломало? Риторические вопросы… Айзен не задаёт риторических вопросов, и на всё есть причина. На всё есть далеко идущий план. Чтобы не оказаться вписанным в эти планы на роль жертвы, нужно держать себя в руках, укрыть все свои истинные мысли и мотивы под несколько слоёв альтернативной личности. — Я удивлён её стойкостью. От красивой женщины невольно ожидаешь очаровательной слабости, но здесь… «Ты лжёшь. Ты не ожидал от неё слабости, кто угодно, и от кого угодно, но не ты и не от неё». Стоять рядом, как сообщник. Слушать аккуратную череду свинцовых мерзостей, облечённых в такой знакомый бархатистый тембр. Капитан Айзен, да? Стоять рядом, как соавтор. Подельник. Такая же мразь. Лицо Гина стало ещё безмятежнее, улыбка обозначилась чётче. — А знаешь, — всё никак не унимался Айзен и кивнул в сторону монитора. — С момента появления там Нойторы я думал, что вот-вот услышу крик: «Гин, помоги мне!» — Хм? — Гин поднял бровь, проявляя уместный и весьма умеренный интерес с точно выверенной дозой уважения. — Это ведь в твоём характере, Гин, — в голосе Айзена прорезалась какая-то лиричная ностальгия. — «Хочешь, я тебя спасу?»… О, эту фразу ты когда-то говорил. Да, кстати, вот именно с таким выражением лица. Видишь ли, я счёл, что будет лучше, если я провожу её в камеру. Правда она думает, что это был ты. Где-то в затылке натянулась стальная струна, и начала медленно резать раскалившийся рассудок, хаотично делить мозг на неравные куски, влажно истекающие то ли сукровицей, то ли просто умирающими в конвульсиях мыслями. Ему не нужно было объяснять и разжёвывать, что конкретно сделал Айзен. Простая наблюдательность, привычка не списывать ничего на случайность, постоянная готовность к подвоху… Нет, Гин не был гениально догадливым человеком, и мысли не читал. Он много лет изучал Айзена, запоминая все его слова, поступки, любое движение его мысли, чтобы действовать не наугад, а на основе тщательно выверенной стратегии. Благие намерения, правильная схема — материал не тот. Временами Гин ощущал припадки тяжёлой чёрной тоски от одной только мысли, что либо он анализирует в неправильном направлении, либо Айзена просто невозможно анализировать. Он как воплощение хаоса действует алогичными всплесками активности, и если они и сплетаются потом в стройную систему поступков и последствий, то это ничем не помогает! Вообще ни чем, потому что невозможно вернуться в прошлое и как-то повлиять на эту цепь событий. Значит, Рагнику видела, что это именно он, Гин, выступает в роли тюремщика. Твёрдо знала, что за ним стоит Айзен, но при этом полагала, что стоит ей позвать, и он примчится на помощь. И не позвала. Она не просто не позвала — она даже ничем не намекнула, оставляя ему шанс, оставляя ему пространство для манёвра, всё ещё придерживая для него место по эту сторону добра. В груди, прямо в солнечном сплетении, стряслось солнечное затмение и взвыли отчаянно заблудшие волки. — Да, я кинул ей эту ветхую верёвку надежды, и ждал, пока она уцепится за зыбкий шанс. Ну кто бы меня обвинил? Это было бы занимательно. Никто не удержался бы, но эта женщина… Ах, как он это произнёс. «Эта женщина». Гин словно застыл в стазисе, стойко охраняя своё внутреннее чёрное солнце от любых попыток взломать клетку и выплеснуть яд перед Айзеном. — Она тебя бережёт, — констатировал Айзен, и Гину показалось, что каждое его слово пропитано липкой горячей субстанцией, которая вот-вот начнёт капать на пол. — И всё же, в чём её сила? В тебе? Айзен не смотрел на него, но Гин был уверен, что он видит любое, даже самое мелкое проявление эмоций. Кто может поручиться, что сам Гин сейчас видит настоящего Айзена, а не его фальшивую проекцию, как и все, кто подвергался воздействию его занпакто? — Но тогда она шептала бы твоё имя, а не вот это сакральное «банкай». Подозреваю, что она планирует не просто выбраться отсюда, но и достигнуть банкая, чтобы потом вернуться и мстить. Твоя подруга до такой степени мстительна? И вот тут вряд ли в качестве ответа может быть рассчитано молчание или красноречивая улыбка. — Она страстная женщина, а месть — это страстный поступок. Присущи ли страстным женщинам страстные поступки? Думаю, что присущи. Гин говорил негромко, фраза скользнула между расставленными логическими ловушками, как белая змея меж раскалённых чёрным солнцем камней, и скрылась в безопасном месте. — И что же, ты совершенно никаких чувств не испытываешь к этой страстной бедняжке? Признаться, ты удивляешь меня ещё больше, чем она. У меня едва слёзы на глаза не навернулись, а ты своим равнодушием обесцениваешь всю её великую битву. Ощущение, что в него острым лезвием воткнулся испытующий взгляд, усилилось многократно. В груди отчаянно пульсировало нечто страшное, билось изо всех сил об стальную клетку самоконтроля, грозилось взломать рёбра и рвануть наружу. Гин привычно улыбнулся. — Я змея. Был, есть и буду. Чувства? Сухой смешок выпал из тонких губ, мелким бисером упал на пол, запрыгал по каменным плитам, чтобы медленно кануть в невидимые стыки идеально отполированных плит. — Если я предложу тебе сделать с ней всё то же самое, неужели это не будет для тебя неприемлемо? В воздухе повисла неприлично долгая пауза. Время побилось в конвульсиях, вытянулось и застыло, и Гин почувствовал себя застывшим в этом сумрачном янтаре событий. Не просто застывшим, а совершенно бессильным, незначительным и беспомощным. Маска безмятежности едва не осыпалась белым пеплом, Гин едва успел в последний момент прикрыть лицо чем-то, что было похоже на его настоящие чувства, но лишь похоже. Растерянность, но замешанная на привычном многолетнем трепете перед Айзеном, да и трепет это был привычный, одна-две еле заметных судороги на год жизни. Когда страшно — это ещё не самый ужас. Страшно это когда привыкаешь к страшному, и считаешь это нормой. Привычно лавируешь между хтоническими чудовищами, привычно раскланиваешься с ними, понимая, что нет другого способа. Вернее, способы-то есть, но все они так или иначе заканчиваются гибелью с разной степенью героичности… и бесполезности. В какой момент я ошибся? Когда свернул не на ту дорогу? Может мне лишь казалось, что я правильно всё делаю? Или мне вообще кажется, что я что-то делаю, а на самом деле я медленно умираю где-нибудь не здесь, насмерть отравившись иллюзиями Кьёка Суйгецу, и ничего этого не происходит. Тогда истина это всё, что со мной происходило до появления Айзена в моей жизни, а остальное вполне может оказаться всего лишь хитроумной ловушкой больного рассудка. Но кто может поручиться, что я ещё раньше не сделал трагическую ошибку? Не для меня трагическую, для неё. Почему я решил, что Рангику умерла бы тогда, не подбери я её? Самоуверенный и глупый мальчишка, подобрал ослабевшую от голода девочку… Счёл себя вправе, упивался собственным благородством, и даже сам не замечал этого? А было бы разумнее просто позвать на помощь. Привести в чувство, и оставить в Руконгае, она выросла бы, не зная и не понимая ничего, ничего. Неужели не лучше было поступить так, доверившись естественному ходу вещей? Доверься естественному ходу вещей, жди, и река событий рано или поздно впадёт в море именно в правильном месте, и это неизменно и неизбежно. Жди, терпи, затаись. Урахара, когда же, когда наконец случится это неизбежное, почему всё ещё тянется этот ужас? Он не мог не вспоминать, как решился и рискнул. Во время задания в мире живых действительно рискнул, тщательно замёл следы, подготовился, и пошёл посоветоваться с бывшим капитаном… Урахара Киске вообще противоречивая фигура, под шутовской манерой общения прятался бескомпромиссно острый ум. С кем ещё советоваться? Кто ещё до такой степени разбирался во всех таинственных свойствах Хогиоку? В мире существовало трагически малое количество специалистов по данному вопросу, это Айзен и Урахара. Но советоваться с Айзеном по понятным причинам не было смысла, поэтому выбор, в сущности, оказался безальтернативным. Если Урахара создал Хогиоку, и много лет исследовал все его способности и возможности, то кто, как ни он сам, может помочь извлечь из сумрачных глубин таинственной сферы ту часть души Рангику, которую когда-то украл Айзен. У Гина даже мелькнула смутная догадка, что если Рангику уже тогда была достаточно сильной, чтобы отвоевать часть своей души, противостоять такому опасному противнику, как Айзен… да ведь он мог выдрать из неё душу целиком, он так и делал с другими, откармливая свой собственный Хогиоку, закладывая в сферу источник своего будущего могущества. Почему маленькая девочка оказалась достаточно сильной, чтобы мёртвой хваткой вцепиться в свою душу, и оказалось легче разорвать её пополам, чем отобрать всё? Нужно непременно достать из Хогиоку украденную часть этой уникальной души и вернуть её на место. И тогда привычное слово «Банкай» окажется до такой степени мощным, что это перевернёт страницу существования всего Общества Душ… Но чтобы добраться до Хогиоку, нужно устранить Айзена, который бдительно хранит источник своего могущества. Каким образом? Что можно сделать? И Урахара посоветовал ему самый сложный способ решения проблемы — ничего не предпринимать. Гин до сих пор помнил, как из тени, отбрасываемой этим дурацким головным убором, блеснули его глаза. Наверное, Урахара был прав. Если Айзен погибнет каким-то неправильным способом, если попутно разрушится Хогиоку, то не останется возможности достать из сферы драгоценную частицу души Рангику. Кто может поручиться, что эта частица не погибнет одновременно с Хогиоку и Айзеном? Так что Урахара, разумеется, ответил достаточно логично. Не трогать. Ждать. Всё идёт своим чередом. Как он сказал тогда? «Просто поверьте, расслабьтесь, плывите по течению и ждите». Самое сложное — ждать, безучастно ждать, наблюдая за тем, как Айзен продолжает разрушать и его жизнь, и её жизнь. И всё ради чего? Лишь ради того, что он когда-то давно поверил Урахаре, но не просто поверил, а пообещал, что не станет пытаться сам убить Айзена и дождётся его падения. И тогда, если он дождётся и увидит, как Урахара завершит свой таинственный, так и не озвученный план, то Урахара непременно поможет вернуть Рангику то, ради чего всё затевалось. Конечно, у каждого тут есть свой интерес. Самое сложное в этой жизни — совместить резоны всех заинтересованных лиц. Урахаре по какой-то своей причине был необходим живой Айзен, и по зрелому размышлению Гин согласился с этой необходимостью. Кто знает, что именно случится с Хогиоку, если Айзен умрёт. Даже если всё будет в порядке, то Урахара может посчитать себя свободным от обещания помочь, если Гин не удержится, и тогда точно не станет помогать с извлечением и возвращением утраченного. А если не было Урахары?! Айзен был тогда подозрительно спокоен, и просто уточнил, с чего бы Гин задержался в мире живых, больше ничего не спрашивал. Гин тщетно пытался восстановить в памяти, каким же было лицо Айзена в тот момент, как он смотрел, как конкретно он задал вопрос? Не допустил ли он ошибки, отвечая? Я назвал людей странными, и сказал, что зря потратил время. Тщательно взвесил, и в качестве причины задержки назвал всего лишь праздное любопытство — я был молод, любознателен. Было бы странно не проявлять простого исследовательского интереса, вот я его и проявил. Но что ответил мне Айзен? — Ты прав, Гин, люди порой бывают до такой степени странными, что даже я не понимаю их. Голос Айзена так явно прозвучал в голове, что Гину стоило титанических усилий не вздрогнуть всем телом. Почему он тогда не зацепился за эту фразу? Возможно, это было сказано не просто так, Айзен ЗНАЛ, что он встречался с Урахарой, и не просто знал, а возможно даже присутствовал. Или это был не Урахара. Это вполне мог оказаться не Урахара. А Гин поверил. И Айзен наверняка получил огромное количество возможностей забавляться за его счёт. Как он говорил с отчётливой прохладцей «это было бы забавно». Зависть. Острая зависть к людям, которые могут себе позволить упасть на колени, захлёбываться рыданиями, хвататься за голову, биться об камни, проливать слёзы и кричать, кричать от невыносимой душевной муки… Сколько раз Гин испытывал эту зависть? Он сбился со счёта. Прав на обычные эмоции он лишил себя сам. Выстроил свой образ, тщательно вылепил свою маску, и даже надколотой она всё равно не снимает с него эту змеиную личину. Арранкары счастливее, если они вообще способны испытывать счастье. Наверное, всё-таки способны. Краткий пароксизм довольства во время поглощения чужой духовной силы, он наверняка где-то близок к такому простому определению — счастье. И каким безусловным счастьем сейчас для него самого была бы возможность повести себя нормально, как самый обычный человек. Что делают обычные люди в таком состоянии? Что может сделать мужчина, стоя рядом с тем, кто целенаправленно и с наслаждением мучает его женщину? Убить. Просто кинуться, с ликующим звериным счастьем впечатать крепко сжатый кулак прямо в холёное надменное лицо, услышать и прочувствовать, как с хрустом вминаются разбитые кости куда-то внутрь лица, проваливается носовая перегородка, в мелкое крошево разбивается хрящ. Гин почувствовал, как во рту моментально скопилась голодная слюна, и постарался незаметно её сглотнуть. Но это животное ощущение слепой и кровожадной ярости всё равно провоцировало этот голодный спазм челюстей. Да… дааа, вцепиться зубами в горло, почувствовать, как с характерным хрупаньем разламывается кадык, перекрывая гортань, запрещая жертве дышать. Во рту поселился призрачный вкус крови, ноздри дрогнули, пытаясь уловить неповторимый медный аромат. И бить, бить, со всей так долго сдерживаемой силой. Занпакто? Кидо? Грубая физическая сила! Вот почему Зараки Кенпачи всегда так заразительно хохотал во время схватки — ему не приходилось сдерживаться, это был настоящий пир незамутнённого примитивного счастья. И ведь это было без малейшей примеси ненависти, половина Сейрейтея после всплесков его веселья была подёрнута плотной завесой стоящей в воздухе каменной пыли. Что оставалось ему, распятому в вечности этой проклятой паузы? Думать, собирать по крохам останки измученного самообладания. Молиться на этот зависший миг, потому что иначе у него не было бы шанса устоять сейчас. Он просто видел, как медленно и очень постепенно дрогнули губы Айзена, чтобы вот-вот уронить какое-то очередное слово или выражение, которые либо отложат его казнь на необозримое будущее, либо прикончат его на месте. Где? Небо, где именно я свернул не туда, в какой момент совершил самую серьёзную ошибку?! Урахара сказал — жди. Я ждал. Если это сказал не Урахара, а Айзен под личиной Урахары, то сколько лет прошло под влиянием Кьёка Суйгецу? И я послушной марионеткой выполнял это распоряжение, вбитое в сознание коварным и бесчестным способом, сам постепенно превращаясь в нечто коварное и бесчестное. Игра слов. Долбаная игра слов, смена масок, и конечный итог — я сам её палач, я сам её мучитель, и кукловод с циничной усмешкой предлагает мне пойти и продолжить процесс разрушения. А ведь я всего лишь хотел вернуть Рангику то, что она потеряла… Сердце страшно стукнуло куда-то в горло, чёрное солнце вздулось уродливой опухолью и начало сочиться венозно-красным. Да, да. Если допустить, что цель оправдывает средства — так ведь говорят, верно?! — то он в своём праве. Пусть будут выше горы трупов, пусть половина Готей ляжет в этой битве, рассыпаясь лёгким пеплом под высокомерный хохот Айзена! Если он добьётся поставленной цели, и наконец вернёт Рангику то, ради чего всё затевалось, то жертвы не напрасны. Правда, сами жертвы не в курсе, но такова жизнь, таков порядок вещей. Не Айзен, так другой больной ублюдок, к эфемерному мировому могуществу всегда устремлены чьи-то глаза, туда обязательно тянутся чьи-то руки. Но разве он, Ичимару Гин, хочет этой власти? Категорическое «нет». Наступит день, когда сбудется пророчество, настоящее или фальшивое, и пунцовая от боли река пронесёт мимо него труп Айзена, и он раскроет перед Рангику окровавленные руки, удерживая в ладонях то, ради чего затевалось всё. С детства. Всю жизнь. Положить всю жизнь ради этого момента, и не только свою! Гин даже представил себе этот момент. Малодушный поступок. Глупый поступок. Саморазрушительный. Очень легко воображать благодарность, удерживая в памяти красивую женщину с неизменным розовым шарфом, накинутом на плечи, с тонкой цепочкой на шее, подчёркивающей прелесть соблазнительного декольте. Давай же, давай! Давай, бледная змея, раскрой свои ладони, которых у тебя нет, и преподнеси что угодно ценное этой пока ещё не сломленной женщине. Не благодаря тебе не сломленной, чтобы там ни молол Айзен, а вопреки. Вопреки твоему существованию, вопреки твоей трусости, вопреки твоим ошибкам и заблуждениям. Пока её губы упрямо шепчут «Банкай» — и не шепчут твоё имя. Сильная, смелая, уверенная в себе, никогда и никому не отдающая на откуп свою жизнь и свою гордость. Даже сейчас, нагая и униженная… господи боже, да ещё и беременная — не от тебя, и даже не от любого другого шинигами. Обессиленная, нагло обворованная, лишённая доступа к собственной духовной силе, истерзанная. Раскрой ладони, дай ей что-то. Да будет ли куда это вложить?! А если она не выдержит и умрёт? А если она не сможет, и сломается? У Айзена и не такие ломались. Хотя вот именно таких у него не было, он был знал. Нет, нет… об Рангику он обломает зубы, и в тот момент, когда он будет считать себя победителем, эти губы упрямо процедят «Банкай», обращая всё твоё могущество в мерцающую мириадами капель крови пыль. Он бы знал. Но разве он сам не сломался? Он считает себя целым, и всё ещё зовёт себя Ичимару Гин, а на самом деле — сломался, сдался, и теперь просто боится действовать, оправдываясь тем, что много лет назад обещал. Обещал не мешать, обещал, что Айзен будет жив, чтобы в жизнь воплотился какой-то великий план Урахары, которого, возможно, вовсе не существовало рядом во время той чёртовой встречи. Гин не отрывал застывшего взгляда от губ Айзена. Там только-только стартовала привычная фирменная улыбка, она ещё не оформилась, она медленно вползала на его лицо. Когда-то давно, ещё в детстве, он видел как медленно и задумчиво ползёт по стволу дерева толстая многоножка. Сегментированное длинное тело изгибалось, а множество коротких ножек волнообразно передвигались, неся на себе это существо, не испытывающее никаких видимых эмоций. Даже в сравнении со змеёй это было слишком чуждо, опасно, непонятно. У змеи понятные манеры, понятные повадки. Белая змея подстерегает свою добычу, а потом, не меняя выражения костистой улыбчивой морды, заглатывает жертву. Многоножка — другое существо, из другого мира. Несуразное, несоразмерное, чуждое, ядовитое. Вот и улыбка Айзена сейчас неторопливо искривляла его губы, а каждое крохотное мимическое движение — как отдельная ножка, перемещающая длинное тело улыбки в пространстве лица. Ещё есть время, дарованное этой аномально длинной паузой, в которой он увяз и пытается барахтаться, не привлекая внимание хищной твари. А ведь Айзен задал вопрос, и наверняка желает получить ответ. Что ему ответить? Он может отказаться — и не удержит лицо, сорвётся с тонкой стальной проволоки, как неудачливый площадный плясун, и полетит вниз, прямо в объятия ухмыляющейся смерти. Он может согласиться — и всё равно не удержит лицо, итог один, как ни цепляйся. Он не сумеет солгать в этом вопросе так, чтобы Айзен поверил, несмотря на уже впитанную привычку виртуозно ускользать от прямых ответов, смешивать правду с ложью, чтобы в этом коктейле никто не смог разобраться. Во имя его великой цели. Ради неё. Ради себя. Ради двоих. А если сказать «да», то непременно последует показное удивление и щедрый гостеприимный жест: иди и докажи. Войди к ней, добей её, доломай, растерзай. Пусть погаснет упрямый огонёк в её глазах, пусть разгладится этот жёсткий изгиб красивых губ, шепчущих как заклятье: «Банкай!». Он не сможет. Я не смогу, и стану тем слабым звеном, которое он не упустит шанса использовать лишь ради того, чтобы причинить ей ещё больше боли. А если смогу? Неужели смогу?! Переступить через всё человеческое, что во мне ещё осталось, ради великой цели? Да полно, будет ли куда возвращать утраченное. Далеко не все средства оправдываются целью, нельзя доводить до абсурда. Можно лезть из кожи, умываться кровавыми слезами, держать себя зубами за язык, растягивать послушные губы в заученной улыбке, но если возвращать будет уже некуда, то стоит ли оно того?! Полно, нужно ли будет что-то Рангику, если она сломается? Утратит себя окончательно, обезумеет. И даже волшебное заклинание, удерживающее её на этой стороне добра, может остаться лишь смутно знакомым сочетанием букв и звуков. Обезумевшая отчаявшаяся женщина будет снова и снова повторять «Банкай! Банкай!», забыв о смысле слова. Это превратится в абракадабру, пшик, фикцию… А смогла бы она? Смогла бы она переступить через всё, войти к нему и скомандовать, глумливо ухмыляясь, чтобы я встал на колени? Умолял? Унижался? Ему стало холодно, только в голове всё плыло от горячечного жара, да в груди не унимались слабоумные волки, завывающие на чёрное умирающее солнце. Хорошо! Если предположить худшее, что он не встречался с Урахарой, и обещал не трогать Айзена самому Айзену, потешавшемуся над глупым мальчишкой, то какой смысл оставаться верным этому слову? Ведь сейчас Айзен ожидает нападения, несомненно. Гин медленно потянул воздух носом, не позволяя себе откровенного злого вдоха сквозь судорожно стиснутые зубы. Он заставил его смотреть, в своей неповторимой манере — ведь не было никаких жёстких условий, не было приказа смотреть в монитор. Но при этом всё равно заставил, и ждал, пока он сорвётся, потому что это должно быть забавным. Что может быть забавнее, чем попытка негодовать, попытка спасти… «Хочешь, я тебя спасу?» Он сказал ей это, моими губами. Она видела, как мои губы шевелятся, обещая прийти на помощь, если станет невыносимо. Он поворачивал к ней моё лицо и говорил, что она может рассчитывать на помощь и поддержку. В моём стиле. Да, «хочешь, я тебя спасу?»… А я тебя не только спасти, я тебя даже пожалеть не могу, потому что стоит только позволить жалости проникнуть сюда, и я сорвусь. Сорвусь я — погибнешь ты. Нет. Стоп. Сосредоточься. Айзен ожидает сейчас нападения, поскольку считает себя самым умным. Следовательно, он знает, что я знаю, что он ждёт нападения, и именно поэтому, уверенный в том, кто торчал рядом столько лет, он знает, что я не отважусь сейчас на это нападение. И это может стать его слабым местом, и станет им. Он всегда считал, что выражение «глаза налились кровью от ярости» это всего лишь красивая поэтическая метафора, призванная впечатлить читателя, слушателя. Но сейчас он был готов поклясться, что его глаза наливаются кровью. Густой, нервно токающей, горячей. В глазах становится тяжело и жарко, вот-вот прорвёт, и по щекам потекут горячие и веские капли, медленно собирающие на себя всю пыль разочарования и множества надколотых масок. Чей облик приобрёл бы арранкар Ичимару Гин, будь его маска надбита Айзеном? Это была бы змея. Это точно была бы змея, с вечно прикрытыми, но такими зоркими глазами, с выложенной чешуйками, обрамляющими безгубую пасть, ледяной улыбкой, в которой нельзя ни прочитать, ни просчитать его следующий бросок. Айзен ждал нападения, и поэтому был уверен, что сейчас Гин не нападёт. Следовательно, у него есть шанс. Шанс убить эту тварь. Нет, животные желания насладиться хрустом костей — это ловушка, простейшая ловушка, в которую наверняка до него попадали многие. Нет ничего глупее, чем толкать речи или давать слабину, пытаясь получить удовольствие и поглумиться над ещё живым врагом. Возможно, когда-нибудь именно это станет причиной смерти самого Айзена. Но Ичимару Гин не зря всё это время находился рядом с ним, следил, впитывал, готовился, планировал… Он не станет ни бить его, ни произносить пламенные речи. Нужно точно рассчитать один-единственный верный удар, который выполнит всю работу, и если он не окажется смертельным, не надеяться на милость небес, а сразу наносить второй. Сколько смертельных ударов нужно, чтобы убить самопровозглашённого бога?! Возможно, кто-то считал иначе, но вряд ли в Готей есть кто-то, способный сравниться с ним в скорости нанесения того самого единственно верного удара. Кроме самого Айзена. Нет, я могу его убить. Именно сейчас, когда он считает, что довёл меня до крайности и я уже на взводе. Потому что на высшей точке накала я не сорвусь. Он будет ждать, что я выберу момент, когда он будет менее всего готов к атаке, и именно сейчас, раз он готов и настороже, я не решусь. Но есть один важный нюанс. Если я нахожусь в плену Кьёки Суйгецу, то неважно, с какого именно момента я там. Важно лишь текущее «здесь и сейчас», а это значит, что я смотрю не на Айзена. Зато он смотрит на меня и всё видит, а я вижу иллюзию, и готовлюсь её атаковать. Невероятно глупо, невероятно бесполезно. Снять иллюзию можно лишь прикоснувшись к лезвию его занпакто, но что если он солгал, и это очередная ловушка? Айзен наверняка помнит, что сказал и кому сказал, и попытайся я сейчас снять иллюзию, он поймёт что именно я делаю… Банкай. Камишини но Яри. Невозможно. Я не успею произнести до конца как буду мертв. Нет. Он не успеет произнести до конца как будет мертв. Слишком длинно. Слишком очевидно. Бессмысленно рассуждать, достаточно ли умён Айзен, чтобы ждать от него атаки сейчас. Гин вернулся к той точке рассуждений, с которой начал — это будет просто смерть. Просто смерть с неопределённой степенью сомнительного героизма. Можно позволить себе невинную роскошь умереть, если эта смерть не станет бессмысленной. Он готов умереть, и смерть его не пугает, но стоит быть первым камнем лавины, которая окончательно погребёт под собой этот сгусток могущества, потому что на каждую силу обязательно найдётся превосходящая сила, и этой гонке нет и не будет конца. Если что-то до сих пор не произошло, то это не по причине невозможности. Так сказал Урахара. А если это был не Урахара, то так сказал сам Айзен, и впору схватиться за голову и пронзительно закричать, пытаясь спастись от мученических судорог терзаемого рассудка. Искушение убить его здесь и сейчас оказалось настолько велико, что Гин увидел, как убивает его. Действительно увидел. И как рассыпается в прах всё это хвалёное могущество, как падает на каменные плиты пола высокая фигура, как закатываются эти слишком проницательные спокойные глаза. Возможно, Гин даже успеет испытать ощущение острого удовлетворения, что он наконец сделал то, зачем вообще жил. Да, чёрт возьми, он этим не достанет для Рангику то утраченное, но ради всего святого, они жили без этого! Столько лет в погоне за призрачной необходимостью вернуть, но она была жива, она была счастлива, она смеялась, кокетничала, пила, сражалась, занималась множеством интересных и подчас чрезвычайно глупых занятий. Она могла веселиться, грустить, она сбегала в мир живых, чтобы пройтись по магазинам. Только Рангику было присуще умение и приказ выполнить с элегантной безукоризненностью, и при этом не растерять этой опасной женственности, которая выкраивает несколько секунд, минут или часов на удовольствие в череде бесконечных обязанностей. Гин проверил себя. Не дрожали руки, не тряслись пальцы. Чёрное солнце в груди вело себя пристойно, не собираясь сиять неуместной глупой доблестью. «Он убьёт меня сразу, как только поймёт, что я решился». Нет, он не может себе позволить такой роскоши. Слишком замысловатый способ самоубийства, есть менее хлопотные методы. Он слишком далеко зашёл, принёс в жертву себя, её, безумное количество чужих жизней, которые ему не принадлежали. Цель оправдывает средства? Смотря какая цель, и каких она потребует средств. Есть такие средства, которые убивают цель на подлёте, а ты стоишь на пепелище, и держишь в ладонях уже совершенно бесполезное нечто, и некому отдать ценный приз, и себе не оставишь. Ловушка времени медленно дрогнула, размыкая объятия. Сколько прошло мгновений, что он успел так разбежаться мыслями, несколько раз умереть, воскреснуть, истерзать себя изнутри до состояния тряпки? На губах Айзена играла такая знакомая добрая улыбка, ласковая, тёплая. Человеку с такой улыбкой хочется верить, в ней таится обещание, что он точно знает, что ты знаешь, что он знает. Все всё знают, как с этим жить? — Прости, я пошутил. Это было бы слишком даже для тебя. Пожалуй, я сделаю это сам, — Айзен умудряется говорить это с таким тёплым тембром голоса, что хочется отчаянно зарычать, но у Гина даже горло не напрягается. Он просто смотрит, как Айзен нажимает очередную кнопку, измученное лицо Рангику исчезает. В тёмной поверхности монитора отражается картина той реальности, что Гин сейчас видит. Вот Айзен. Он его видит. Он видит отражение Айзена в темноте отключённого монитора, или он видит иллюзию, и как всякая качественная иллюзия она имеет все присущие реальности черты. Обманутый мозг думает, что видит и нажатую кнопку, и отражение, и непрерывно чувствует острую сталь обречённости, терзающую рассудок. — Да, я сделаю это сам, — доброжелательно говорит Айзен после едва заметной паузы. — Она, впрочем, разницы не заметит.