Падение в бездну

Рангику медленно переступила с ноги на ногу. Она просто стояла на месте без всякой цели, разминала ноги. В этом было что-то животное и тупое, так безучастно стоит корова в загоне, и только мух отгоняет или жуёт что-то. Жевать тут было нечего, и мух тоже не было. Впрочем, под ногу то и дело пытался подвернуться один из мелких Пустых, или они все по очереди путались под ногами. Того и гляди, наступишь. Рангику положила ладонь на живот и еле заметно нахмурилась. Туго натянутая кожа, под ней прощупывается какое-то шевеление. Прошло столько времени… А сколько времени, собственно, прошло, что она снова беременна, и на этот раз от этих мелких тварей, которые ползают под ногами, семенят и иногда дерутся между собой? Деловитый перестук лапок слышался теперь постоянно, как будто твари никогда не спали. Сначала она это слышала, а потом звук превратился в какой-то нелепый белый шум, и Рангику перестала обращать на него внимание. Всё это время люк в полу не открывался ни разу. Не то, чтобы она скучала — это ощущение забылось давно. Просто это нарушало какие-то её ожидания. Она думала, что твари будут сменять друг друга, давая ей какое-то разнообразие существования, но даже и это у неё оказалось украдено. Логически, вряд ли Октава Эспада о ней забыл. Рангику в какой-то момент поняла, что его загадочный эксперимент просто продолжается, и теперь он просто хочет быть уверен, что точно знает, от какого рода существ у неё появится следующее потомство. Если выпускать Пустого из подвала комнаты, то эта прозрачность эксперимента окажется смазанной. Даже она в её теперешнем состоянии и положении могла понять причины и следствия. Пожалуй, это должно было внушать какую-то надежду, что она ещё не окончательно опустилась и спятила. Ничего не происходило. Всё шло по прежнему сценарию: много похоти, которая регулярно заволакивала сознание горячечным угаром. В этом угаре она, как обезумевшая, спаривалась с тварями, которые только и рады были накачать её спермой. И вот опять эта попытка приписать Пустым какие-то человеческое качество, это неправильно. Твари не бывали рады или не рады, они просто существовали, цокотали по полу, сношали её с жадностью агрессивного примитива. Не происходило ровным счётом ничего. За исключением только сейчас стрясшегося кошмара. Просто Рангику внезапно поймала жуткое озарение: период равнодушия закончился. Она неравнодушна! Она как бы прежняя и снова может чувствовать. Ах, зачем ей это, неужели так плохо жилось в постоянно повторяющемся дне, когда точно знаешь, что происходит, что произойдёт в следующие минуты и чем оно закончится. Было так спокойно. Сознание подёрнулось слабой дымкой, отупело, и не тревожило её ненужными тяжкими чувствами. Теми самыми, от которых ей сейчас было больно дышать и невыносимо смотреть на скудный мир вокруг. Она стояла лицом к стене, упиралась в эту стену ладонями, и будто впервые видела свои собственные руки, пальцы. Даже ногти казались странными. Они всегда такими были? Рангику заново постигала ощущение осознания себя, такое забытое и ненужное, что слёзы медленно катились по лицу. Чтобы зарыдать или хотя бы всхлипнуть, нужно было вспомнить как это делается, и она не хотела это вспоминать, категорически не желала снова ощущать себя пленницей. Но разве слёзы спросят? Они просто вытекали из глаз, вольно скатывались по лицу и капали вниз. Рангику ощущала, как слезинки падают на грудь. Дальше не чувствовала ничего, как будто они впитывались в кожу. Она вытерла слёзы пальцами, попыталась слизнуть эту влагу, почувствовать хоть какой-то вкус, который отличается от постоянного привкуса спермы во рту. Её слёзы были солоноватыми, но при этом Рангику подозревала, что вкус не очень отличается от спермы Пустых. Она пропиталась этой слизью, которая была буквально везде. Невозможно столько времени существовать рядом с этой субстанцией, использовать её буквально для всего, и при этом не измениться. Она не могла точно сказать, что изменилась, но мрачно подозревала это. Мрачно. Вот и ещё одно доказательство того, что она перестала быть равнодушной. Её душа снова ощущала все неровности бытия и реагировала. Мрачной она не была давно, и теперь как неопытный боец, впервые взявший в руки меч, понятия не имела, что делать с вернувшимися чувствами и ощущениями. А ощущения вот прямо сейчас сигналили, что об её ногу трётся чей-то член, и она точно знает чей именно. И от этого в душе разливается вязкое ощущение омерзения и гадливости, затапливает самые дальние уголки, обволакивает какой-то давящие волной. Самое отвратительное, что всё это Рангику чувствовала вовсе не по отношению к этому многоногому выкидышу, который пытался об неё подрочить, а к самой себе. Она не могла понять, каким образом умудрилась докатиться до такого состояния. Во что она превратилась? Как она могла, почему до сих пор живёт, несмотря ни на что, ведь у неё не один повод прекратить этот тягостный спектакль, полный унизительных будней! О, у неё этих поводов столько, что хватит на добрый десяток смертей. — Почему я сдалась? Она говорила беззвучно, губы едва шевельнулись, но эта фраза прозвучала в голове как негодующий вопль, переполненный стыдом и презрением. — Как я смогла? Слёзы всё не унимались, Рангику горько рассматривала свои руки и еле заметные, почти выцветшие линии между пальцами. Она осторожно отняла ладонь. Это была ива, когда-то давно нарисованная ею на этой стене. Рангику узнала её только потому, что помнила, какой она была. Не зная, уже и не угадаешь, что это за вылинявшие каракули. Хотелось выть в голос, спрятать своё опозоренное лицо, как будто вокруг стояла толпа и все молча указывали на неё пальцами, но она не шевелилась, придавленная тяжёлой плитой осуждения. Никто не может осудить человека так тяжко, как он способен сделать это сам себе, причём абсолютно бесплатно. Она тонула в осознании произошедшего, оцепеневшая и каменная. Не было сил на ярость, а ведь именно ярость давала ей силы, ярость и ненависть. Когда-то. Когда-то безумно давно, когда она рисовала эту иву. Сейчас она уже не страдала приступами похоти, потому что это были не приступы. Круглосуточно течная, с бесстыдно жадной бездной внутри, которую нужно постоянно наполнять, и она никогда не заполнится, пока она не сойдёт с ума в яростном стремлении непрерывно совокупляться с кем угодно, с чем угодно, только не выныривать из этого наркотического угара. Почему же, когда это душевное оцепенение прошло, оно не унесло с собой память? Ей сейчас было бы легче, но как назло она помнила каждый день. Это были улики, обвиняющие улики против неё самой. — Как я могла?! Почему я живу? После того, как она первый раз потрахалась с этими мелкими тварями, рождёнными от пустого из подвала, она не прекращала. Кажется, они трахали её даже когда она спала. По крайней мере, она точно помнила, что много раз просыпалась от ощущения, что в неё снова толкается твёрдый член. Им было совершенно всё равно, куда вставлять, и Рангику порой сонно отмахивалась, если кто-то настырно лез вставить ей в рот. Невозможно одновременно спать и сосать, и ей было совершенно всё равно, что очередная тварь трудится у неё между ног. Конечно, когда она принимала активное участие в ебле, пустые оживлялись, становились ещё ненасытнее и жаднее. Рангику содрогнулась от унижения. Теперь она даже не пыталась ничего слизывать с пола. Если чувствовала голод или жажду, она просто хватала первую попавшуюся тварь, брала в рот член, и выдаивала её губами и языком, вынуждая кормить себя свежей спермой. Просто так было проще. Просто так было удобнее. Одновременно и поела, и сделала себе приятное, потому что даже подставить рот под член уже приносило какое-то удовлетворение. Да, она скатилась куда-то на уровень примитива, если только удовлетворяла самые простые и низменные нужды. Она стала животным, тупым и похотливым. Обычная самка, попавшая в эксперимент по селективному размножению. От стыда заполыхало лицо, и Рангику со стоном прижалась лбом в стене. Почему так больно? Почему же больно настолько, словно она пала только сейчас, словно не было всех этих долгих дней и месяцев? Ведь она привыкла, она на самом деле привыкла! Почему сейчас больно до отчаянного вопля, который так и не сорвался с губ, а мечется где-то в голове, как обезумевшая птица, случайно залетевшая в дом? — Гин. Вот почему. Вот почему у неё меркнет свет в глазах и хочется войти в каменные объятия стены, чтобы скрыться в ней навеки. — Как я могла? Рангику не могла взять в толк, как она могла довериться ему, поверить. Ведь знала, что предатель. Весь Готей знал. Убеждала себя, что здесь ничего не поделаешь, но вопреки всему верила. Верила, и пошла на поводу у него. Даже сейчас она не могла назвать его мразью и обратить на него весь поток отвращения, который сейчас заливал её душу. Что же с ней случилось, почему она видит, знает, пережила такое немыслимое предательство, и всё равно, всё равно ненавидит и упрекает себя, а не его?! Она хотела бы крикнуть куда-то в потолок: «Ты обманул меня! Ты тварь, ты хуже, чем все эти твари!»… хотела бы, но не могла. И не потому что голос отнялся. Просто от боли и осознания, что всё кончено и она больше никогда не сможет снова ему поверить. Да и не придётся. Наверное, вот тут стоило бы испытывать облегчение, что она пережила самое страшное, ей сломали всё, что может ломаться в душе. Больше у неё нечего отнимать, она вот прямо сейчас по-настоящему неуязвима. Но облегчения не было. Камень на душе словно наливался горячей кровью, разбухал, становился тяжёлым и горячим, давил с такой силой, что она почти слышала, как что-то внутри с хрустом ломается. Как огромный хищный клещ, вцепившийся в добычу и жадно сосущий кровь. — Я не могу больше. Я просто не могу. Всё, я ухожу. Рангику даже не осознавала, как легко и без малейшего сопротивления шагнула за грань и скользнула в свой внутренний мир. Ей показалось, что она просто сделала шаг вперёд, в стену, и стена словно расступилась, беспрепятственно пропуская её куда-то дальше. Скинула надоевшее тело, как поношенную одежду — наверное сейчас в той далёкой комнате прикованная к стене женщина просто опустилась на колени и легла на бок. Рангику не интересовалась этим вопросом, она с удивлением осматривалась. Не было сопротивления, не было всего того, что мешало ей когда-то убежать, спрятаться во внутреннем мире от всей мерзости, что пыталась её запятнать. Рангику помнила то обволакивающее отчаяние от своих бесплодных попыток спастись во внутреннем мире, и как страшно и тоскливо колебалась мёрзлая пустота, уничтожившая и озеро, окружённое рощей, и беседку… и Хайнеко. Сейчас внутренний мир безропотно впустил её, но не было ни тёплого ощущения возвращения домой, ни того мёрзлого отчаяния. Было нечто другое, и пейзаж разительно изменился. Не было пруда, ни прежнего, ни замёрзшего, и пропали все деревья. Сколько должно пройти времени, чтобы во внутреннем мире пропали деревья? Ведь они были — мёртвые, ледяные, но были! Рангику брела по мелководью, под ногами было скользко. Перед ней простиралось обширное мелкое озеро, заполненное зелёной слизью, такой знакомой. Над ровной глянцевито поблескивающей поверхностью озера низко висело непроницаемое чёрное небо, как будто бездна перевернулась и раскинулась сверху, накрыв всё бесконечным куполом без единой светлой искры. Ощущение пропасти над головой преследовало Рангику, и она с трудом отвела взгляд. Будто это было не небо, и даже не бездна — это зрачок. Огромный чёрный зрачок, переполненный пустотой до такой степени, что в груди что-то больно сжимается и сердце пытается нервно нащупать упущенный ритм. Мертвящий свет, заливающий пространство между зеленью и чернотой, просто был. Это снова разбивало вдребезги восприятие, ведь у света должен быть источник, а тут Рангику просто знала, что источника нет. Свет лишь уступка, маленькая незначительная уступка, как бешено размножающиеся ночесветки в августе, когда море начинает фосфорицировать, пугая людей синими огнями. Рангику была готова увидеть что-то похожее на эти огоньки, опустила глаза, но увидела лишь свои босые ноги, переступающие по зеленоватой слизи. Она и здесь была голой, как будто само воспоминание об одежде больше не тревожило её сознание. — Хайнеко? Рангику звала вполголоса, не питая особой надежды, но вдруг. Вдруг ей повезло хотя бы в этом? Она блуждала по мелководью, слизь даже до колен не доставала, и была нейтрально-тёплой. — Хайнеко! Она постаралась смягчить свой голос. Нет, он уже не звучал как когда-то, может поэтому Хайнеко не выходит к ней? Рангику боялась допустить хотя бы тень мысли, что её просто нет, не осталось. Ей почудилась какая-то рябь на поверхности озера, и она бежала туда, наклонялась, шарила руками по дну, понимая, что отчаяние сейчас её захлестнёт, а чернота сверху опустилась ниже, будто бездна пыталась её как следует разглядеть. Рангику звала и звала, прижимая дрожащие руки к груди, и когда увидела неподалёку поднимающуюся из озера фигуру, захлебнулась словами. Это всё-таки была Хайнеко, невозможно обознаться. Черты лица сохранились, тот же нежный взгляд. — Что с тобой стало? Что… что я с тобой сделала? — Сестра моя… Рангику протянула к ней руки, и поняла, что сейчас закричит снова. Закричит прямо в нависшую над ней бездну, потому что навстречу ей протянулись длинные щупальца. Вместо рук, вместо ног, и даже вместо волос у Хайнеко теперь были тентакли, и тело текуче извивалось. Но это всё-таки была она. Неужели она, Рангику, будет настолько жестокой, что отшатнётся с отвращением? Ведь Хайнеко — вот она, живая, и тянется к ней. Это точно она, её голос, её глаза. — Что я с тобой сделала… — Мне очень жаль, сестра моя. Это был точно её голос, и глаза, такие родные, сейчас причиняли почти физическую боль. В них сквозила обречённость и принятие. — Я стала другой. Всё изменилось здесь. — Я вижу. Рангику уловила оттенок горечи в своём голосе и тут же возненавидела себя за это со страшной силой. Как она вообще может что-то предъявлять Хайнеко, ведь она напрямую зависит от неё! — Я не могу дать тебе утешение, как раньше… но… Как раньше. Рангику даже зажмурилась, как будто под этим внутренним миром где-то бесконечно далеко прятался тот, что раньше. Там было легко и спокойно, там можно было жить часами, и это удивительное чувство единения и гармонии спасало её много раз. Нет, так нельзя. Это предательство по отношению к Хайнеко, ведь если она не принимает её любой, значит она просто жадная негодная тварь, которая может только брать, брать и брать, ничего не давая взамен! Неужели она может опуститься до такой низости? Эта мысль ужасала, вызывала тянущий голод где-то в груди, и Рангику торопливо сглотнула, вынуждая себя открыть глаза. — Я могу утешить тебя по-другому. Шёпот Хайнеко повис в воздухе, как лёгкое невидимое облачко, Рангику невольно протянула руки, и похолодела, когда навстречу потянулись извивающиеся тентакли. Она не смотрела. Глаза, это то, что осталось от прежней Хайнеко, и лучше смотреть ей в глаза, из которых сейчас катятся светлые чистые слёзы. — Не плачь, пожалуйста. Не нужно. Ты же видишь — я пришла. Я так рвалась к тебе, почти потеряла надежду увидеть, но я ведь пришла… Пусть иначе чем раньше, но давай утешим друг друга. Этого ей не хватало. Нежные любящие объятия, по-настоящему любящие, без примеси мутной грязи и какого-то омерзения, которое всё равно припорашивало похоть, как бы сильно Рангику не текла. Еле заметный налёт омерзения впитался в неё, он висел в воздухе, менял угол зрения, впитывался в кровь и в кожу, оседал на языке. Сейчас, глядя в глаза Хайнеко, она наконец-то не испытывала этого отвратительного привкуса. По отношению к ней. Себя Рангику ненавидела лютой ненавистью, не искала себе оправданий. Она смирилась с тем, что не заслуживает своей собственной любви, и цеплялась за Хайнеко, как будто от неё зависел весь мир. Рангику гладила её лицо кончиками пальцев, не обращая внимание, что вместо чудесных волос на голове подруги извиваются такие же жадные похотливые щупальца, невольно наводящие на мысль о монстре из подвала. Она стирала слёзы, собирала их губами, и почти не удивилась, когда за приоткрытыми губами Хайнеко увидела не язык, а такое же извивающееся щупальце, бессовестно гибкое. Поцелуй оказался мягким, нежным и чувственным. Рангику обвила руками талию Хайнеко, прижимая её к себе с такой жадностью, как будто не видела её вечность. Да так оно и было — они действительно целую вечность не виделись. Рангику подумала, что скорее всего они никогда больше не увидятся с прежней Хайнеко. Вряд ли можно повернуть вспять такие изменения, если весь внутренний мир поменялся настолько разительно. Хайнеко изменилась, но она по-прежнему гибкая, изящная, у неё прекрасные лучистые глаза, хотя сейчас из них и катятся слёзы — Рангику чувствовала их. Она с такой нежной страстью целовала свою Хайнеко, что слёзы попадали на её лицо, и Рангику не могла толком определить, чьи они. Она увлечённо целовала её, время от времени уступая, размыкая губы навстречу длинному гибком языку Хайнеко, посасывала его. Рангику с дрожью понимала, что это и не язык уже — это щупальце, истекающее прозрачной смазкой, такое же голодное и похотливое, как всё в этом мире. Но при этом всё равно ласкала его языком, чувствовала, как Хайнеко вылизывает её рот изнутри, проводит тентаклей по кромке зубов, по внутренней стороне щёк, пытается проникнуть дальше в горло. И плачет, несмотря на её просьбы, из-за этого поцелуй получается трепещущий, прерывистый, на грани всхлипа. — Пожалуйста, милая, не плачь. Сбивчивый шёпот в поцелуй только послужил поводом, чтобы снова с жаром прильнуть к её губам. Рангику чувствовала, как по её спине скользят тентакли, спускаются на поясницу, гладят, ласкают, сжимают ягодицы. Она неторопливо потянула Хайнеко за собой, опускаясь в это мелкое скользкое озеро — утонуть здесь невозможно, глубина не позволит. Всё-таки, заниматься любовью в целом озере лучшей в мире смазки, это не такая дурная идея. Да, именно заниматься любовью. Наконец-то не ебаться, не трахаться, не сношаться, не устраивать какую-то похотливую демонстрацию… Рангику внезапно осенило — всё это время она знала, что за ней наблюдают, следят, каждое её движение могут оценивать и обесценивать, обсуждать и осуждать. Здесь она была в абсолютной безопасности. Это было бы прекрасно, если бы сам факт изменившегося внутреннего мира не оказался до такой степени разрушительным. Однако для неё на всём свете не осталось больше никого, с кем она могла бы заняться любовью… — Ты ведь знаешь, — голос Рангику прервался, но она набралась решимости, чтобы продолжить. — Ты ведь знаешь, что теперь я постоянно хочу… чего именно я теперь постоянно хочу? — Да, я знаю, сестра моя, — глаза Хайнеко озарились тихой печалью. — Я знаю о тебе всё. Даже то, чего ты сама о себе не знаешь, или не хочешь знать. — И поэтому ты плачешь? — Да. Поэтому я тебя оплакиваю. Рангику откинулась назад. Она полулежала, опираясь на локти, и чувствовала, как концы отросших волос становятся тяжелее, намокают в озере, пропитываются слизью. Под мягким нажимом тентаклей, Рангику развела ноги шире, и почувствовала, как между ног скользит длинное гибкое щупальце, наглаживая и возбуждая её ещё сильнее. Ей было тепло, и становилось жарко, как в горячем источнике. Рангику застонала и подалась вперёд, пытаясь насадиться на это гибкое щупальце. Почему-то казалось ужасно стыдным хватать его руками и направлять в себя, но умница Хайнеко всё понимала без дополнительных слов. Всё верно, она же сказала, что всё о ней знает. Когда во влагалище начал втискиваться тентакль, раздвигая мокрые стеночки, Рангику содрогнулась всем телом и еле слышно попросила: — Ещё… Ещё глубже. За всё время плена Рангику каким только сексом не занималась, но это определённо был лучший секс с тентаклями, потому что Хайнеко её любит. По-настоящему любит, это настоящее единение душ, которое всё время поддерживало её, не давало сойти с ума. — Сделай так, чтобы я всё забыла… — Я не в силах, прости. — Не плачь, только не плачь, пожалуйста. Рангику увлеклась этим долгим поцелуем, понимая, что Хайнеко уже ритмичными толчками вгоняет язык ей в горло, это щупальце становится толще и длиннее, растягивает губы, не даёт дышать. Она задыхалась, при этом ощущая какой-то телесный низменный восторг. Между ног такими же быстрыми толчками вбивается сразу несколько гибких тентаклей, тянут в разные стороны, растягивают дырку, заполняют её, распирают внутри. Здесь не было цепи, здесь можно жадно притягивать к себе тело в объятиях, вскрикивая от каждого резкого толчка. Рангику блаженно застонала, когда тентакли принялись извергать в неё струи горячей слизи, при этом они дрожали и вибрировали, распаляя желание. Она торопливо глотала, посасывая щупальце во рту, пока Хайнеко не оторвалась от неё, стыдливо спрятав лицо на плече. Рангику жадно погладила её по затылку, под пальцами извивались щупальца. — А тебе хорошо, когда ты вот так кончаешь? Хайнеко только сжала её сильнее, смущённо кивнула, но промолчала. — Дай мне тебя рассмотреть, пожалуйста. Рангику интересовал очень простой вопрос — всё-таки Хайнеко осталась женщиной, или обзавелась тентаклями везде, где только возможно и невозможно? Немного странно выглядит, когда некто стыдится, прикрывая лицо извивающимися тентаклями, но при этом послушно раздвигает ноги. Рангику только выдохнула, обнаружив, что Хайнеко всё-таки женщина, и прижалась ртом к её клитору, мягко обхватила губами, начала сосать и выглаживать языком, и наградой ей стал тихий жалобный стон, в котором отчётливо вибрировало неприкрытое желание. Нужно было всего лишь удобнее устроиться, и Рангику уложила подругу на бок, подставила ей свою промежность и с наслаждением погрузила язык в её дырку, потом снова обхватила губами клитор. Она трахала Хайнеко пальцами, мягкими рывками побуждала подмахивать, толкаться ей в рот, и сама застонала, когда почувствовала её жаркий рот. Подруга вылизывала её жадно, немного торопливо, в её порывистых движениях угадывалась неопытность и юная жадность. От этого щемило сердце и хотелось как можно быстрее показать ей самое лучшее, что только возможно. Длинный гибкий язык Хайнеко толкнулся снова в дырку, и Рангику нетерпеливо подалась навстречу. Ей было мало её языка, не хватало ощущения предельной заполненности, и когда его место занял толстый гибкий тентакль, довольный стон сам вырвался из горла. Рангику добавила ещё палец, с какой-то бесконечной нежностью мягко толкаясь в дырку Хайнеко, погладила сжатое колечко ануса. Подруга поняла это по-своему, и Рангику почувствовала, что гибкое щупальце втискивается ей в задницу. По всему телу носилась горячечная дрожь, особенно когда губы Хайнеко снова накрыли клитор и потянули его в жаркий развратный рот. Рангику отлизывала ей с такой страстью, что на время забылась, и только плотнее прижала подругу к себе, не давая отстраниться. Она действительно стала похотливой самкой, иначе как объяснить, что на слабый протест Хайнеко она не обратила особого внимания, и трахала её рукой, облизывая растянутые до предела края дырки, жадно засасывая клитор, дразнила его языком. Протест, скорее всего, был всего лишь стыдливостью, потому что Хайнеко тоже обильно текла, Рангику чувствовала её вкус на губах, и это только распаляло её. Горячая благодарность подруге и чистое незамутнённое желание всё время подпитывались нежной страстью Хайнеко. Она действительно знала о Рангику всё, и даже то, в чём она упрямо не желала себе признаваться. Иначе чем можно объяснить, что скользкие проворные щупальца были везде — они мяли и тёрли её грудь, выкручивали и натирали соски, сильно сжимали ягодицы, растягивая их в разные стороны, чтобы удобнее было резкими рывками вонзать тентакли в обе дырки, то слаженно тараня её нутро, то вразнобой. Она сменила позу — встала на колени, широко раздвинув ноги, упёрлась ладонями в вязкое дно этого странного озера. Грудь едва касалась слизистой поверхности, как будто кто-то медленно и лениво вылизывал её соски, растягивая эту ласку во времени так коварно, что можно было сойти с ума. Рангику давно не была настолько открытой и искренней, она ждала, пока Хайнеко снова ей вставит, подбадривала её, призывно улыбалась, облизывала губы. А Хайнеко вилась вокруг, как хтоническое чудовище, лишь по недоразумению сохранившее черты лица её дорогой подруги, сестры и соратницы. Щупальца заполнили всё, до отказа набивая все её дырки, и Рангику затрясло от мощного прилива похоти. Она выла, смеялась, всхлипывала, ритмично подавалась навстречу толчкам, то нарочито медлительным и долгим, то коротким и яростным. Слизь на вкус оказалась почти нейтральной, чуть-чуть терпкой, и когда очередной тентакль кончал ей в горло, его место тут же занимал другой, а обмякшее щупальце с ещё сочащейся спермой мягко скользило по лицу, тёрлось об щёки, обвивало шею, лаская кожу. Рангику чувствовала, как кончик щупальца обводит ключицы, оставляет непристойный липкий след в ямке у основания шеи. Ей казалось, что у Хайнеко больше тентаклей, чем она увидела в первый раз, но в самом деле, если всё настолько сюрреалистично, то почему бы ей не отрастить ещё дюжину? Сейчас всё было легко, понятно и правильно — это лучшая поза для того, чтобы отдаваться, а Рангику на самом деле испытывала почти болезненную тягу отдаться Хайнеко без остатка, перебить ранящие воспоминания, забить их новыми телесными ощущениями. В голове горячечно билась мысль, что Хайнеко её любит, она действительно её любит, не предаст никогда, не посмеётся над ней, не использует в каких-то своих целях. Здесь, запертая в искалеченном внутреннем мире, она по-прежнему свободна, и она понятия не имеет, что делать с этой свободой. Зрачок бездны над ней внимательно всматривался в эти душевные терзания и загадочно поблескивал смертельным глянцем. Никогда раньше ей не приходило в голову, что с Хайнеко можно предаваться ТАКОМУ утешению, но прежняя Хайнеко и не предложила бы ей. А сейчас — о, сейчас она была неутомима, изобретательна, она преодолела своё смущение… как будто мутировала на глазах, всё больше воплощая образ монстра из подвала, который стал отцом её потомков. Рангику охватил болезненный азарт, как будто она поставила себе целью перепробовать с этой новой Хайнеко всё, что только возможно. Хлещущий удар по ягодицам позвучал неожиданно звонко, и Рангику вскрикнула от наслаждения — кожа тут же полыхнула приятной вкрадчивой болью. Порка мокрыми тентаклями? Хайнеко действительно знала о ней всё. Удары были не настолько сильными, чтобы сбить возбуждение, но не были и слабыми. Они ложились поперёк спины, оставляя еле заметные розоватые следы, а когда кожа припухла и покраснела, Хайнеко принялась вылизывать её с такой жадностью, будто намеревалась укусить, но по непонятной причине сдерживалась. — Хочу медленно, — певуче проговорила Хайнеко, освобождая Рангику рот. Тентакль покачивался у неё перед глазами, и Рангику улыбнулась припухшими красными губами. Толстое щупальце не притворялось мужским членом, но было длинным, толстым и упругим. Рангику неторопливо провела по нему языком. Глаза Хайнеко придвинулись совсем близко, она со странным выражением нечеловеческого лица наблюдала за тем, как Рангику лижет, прижимается губами, накрывает ртом самый кончил щупальца и начинает посасывать, снова напоказ лижет, трёт языком места, который ей кажутся чувствительными. Хайнеко придвинулась ещё ближе, приоткрыла рот. Рангику провела языком по её губам, снова начала вылизывать щупальце, безмолвно приглашая подругу присоединиться. Они играли, сплетались языками и продолжали ласкать тентакль, пока он не начал дрожать, а Хайнеко застонала. В лицо Рангику брызнула струя зеленоватой слизи, залепила глаза, поползла по щекам, по губам, закапала с подбородка. Хайнеко смущённо закрыла глаза, продолжая содрогаться в приступах накатывающего удовольствия, и Рангику подмяла её под себя. Всё это время подруга не переставала её трахать, старалась впихнуть в каждую дырку по два-три щупальца, растягивала, как будто уловила разрастающуюся внутри Рангику пустоту, и пыталась заполнить её собой. Она так старалась, что было бы просто нечестно так и оставить её кончать всего лишь щупальцами. Рангику поняла, что хочет доставить ей удовольствие именно как женщине, а не как набору похотливых щупалец. Это ведь не сложно, верно? Это совсем не сложно, нужно просто накрыть жадным ртом её нежные губки между ног, и не позволить ей отстраниться. Рангику азартно сосала увеличившийся клитор подруги, отчаянно желая довести её до пика удовольствия. Ощутить, как в руках дрожит её тело, послушать, как она кричит от наслаждения, когда кто-то, а не она сама, кричит от того, что наконец-то хорошо, и под кожей растекается сладкое горячее желе пополам с битым стеклом. Она так распалила себя, что не вынесла первая — оргазм потряс её своей безжалостной открытостью, всё тело прошило каскадом сладких мучительных судорог. Все эмоции, надёжно спавшие под тяжестью умирающей души, внезапно воспрянули и дали такой яростный отклик, что Рангику не выдержала и зарыдала в голос. Она была просто не в силах остановиться, но едва Хайнеко испуганно замерла, пытаясь понять, что случилось, Рангику с удвоенной жадностью набросилась на неё, почти насилуя своими ласками. Перестать плакать она так и не смогла, и через этот отравленный эмоциональный надрыв всё удовольствие воспринималось как извращённая пытка. Неважно, что внутри. Неважно, что в душе, и осталась ли она. Если их тела стали жить собственной жизнью, предъявляя претензии и какие-то свои права, и несмотря на всю боль продолжали только неистово совокупляться, то можно ставить крест на всём. Ставить огромный крест на мыслях, чувствах, мечтах, на любых благородных стремлениях. Если Хайнеко настолько изменилась, то ей не ужасаться нужно, а всего лишь признать: всё кончено. Потому что Хайнеко это всего лишь отражение её самой. Это значит, что она, Рангику, сама до такой степени изменилась, просто не в силах это понять! Рангику закрыла глаза, не в силах больше смотреть на скорость своего падения куда-то в бездны скотства. Она не открыла глаза даже когда Хайнеко кончила, заливая её новыми потоками зеленоватой слизи, безропотно отпустила её, и снова заключила в объятия, когда мокрое от слёз лицо подруги уткнулось ей в плечо. Я больше не могу. Нет, она должна была вернуться в свой внутренний мир, хотя бы для того, чтобы повидать Хайнеко. Ведь она до последнего надеялась, что где-то она есть, что она не могла просто исчезнуть. Но может быть, было бы лучше, если бы Хайнеко не оказалась такой живучей. Перемены во внутреннем мире оказались до такой степени разительными, что её рассудок просто отказывался принимать это как норму. Она продолжала прижимать к себе Хайнеко, покрывать её заплаканное лицо поцелуями, и одновременно уходила. Если теперь внутри и снаружи одно и то же, то я выбираю то, что снаружи. Это не причинит такой боли, ведь там, снаружи, всё таким и было, а здесь всё ранит, и внимательный взгляд бездны над головой заставляет душу кровоточить. Рангику протяжно всхлипнула, понимая, что это всё. Вот теперь на самом деле всё. Не за что больше цепляться, и принуждать Хайнеко давать ей такое утешение она не может себе позволить. Это убивающее утешение, а убиваться она уже давно раздумала. — Прости, сестра… и прощай. Она не слушала, говорила ли Хайнеко что-то. Она не помнила, как она покинула внутренний мир, но зато она всем своим существом осознала и ощутила, как рушится тот переход, по которому она всегда могла хотя бы попытаться скрыться в собственном внутреннем мире. Он закрывался навсегда, со стонущим звуком умирающей действительности, со стальным лязгом неотвратимости. Это была её собственная воля, а что может быть губительнее для внутреннего мира, чем собственная воля создателя? Рангику почти физически ощущала это крушение, но что же она могла поделать? Восстанавливать мир в его изначальном виде — не в её власти. Он не выстраивается, как дом или военное укрепление, он появляется сам по себе, именно такой, каким задумана душа шинигами, как символ гармонии и единства шинигами и занпакто. Если её внутренний мир изменился до такой степени, значит она уже давно не шинигами, она давно не та женщина, которая смогла стать лейтенантом и которая мечтала достигнуть банкая. Её связь с внутренним миром оказалась сильнее и больше, чем она думала до этого. Да она вообще не думала об этом, воспринимая его как должное, как нечто привычное и надёжное. Связи рвались тяжело, Рангику почти слышала тот мучительный звук, с которым лопается от перенапряжения металлическая струна, тяжёлый гул ломающихся каменных перекрытий, сухой треск и шелест листьев… мёртвых листьев с тех деревьев, которые когда-то окружали прекрасный пруд. Теперь нет листьев, нет деревьев и пруда нет. Не осталось травы и изящной ажурной беседки. Нет больше той хрупкой девушки в кимоно, от неё остались только глаза, и те уже не были человеческими. «Прости меня, сестра моя. Прости, моя подруга. Если ты знаешь обо мне всё, даже то, чего я сама не знаю, значит ты совершенно точно знаешь, что это не предательство. Я не предавала тебя, я не могу тебя обидеть, просто потому что это невозможно. Просто всё закончилось. Оно закончилось не так, как мне когда-то думалось, и не так, как я мечтала. Совсем не так, как я планировала здесь, пылая бессмысленной яростью. Никто не виноват, и ты не виновата. Я сама всё сделала, собственными руками. Вернее, я ничего не сделала, чтобы не дать себе докатиться до такой низости и такого ужасного позора. Всё закончилось, Хайнеко. Прощай…» Она с трудом приоткрыла глаза. Здесь, в окружении белых бездушных стен, к ней вернулась вся тяжесть её осквернённого тела. Теперь от неё только и осталось, что тело, по-прежнему востребованное только тварями для бесконечной ебли — ни на что другое они не были способны. И прямо сейчас, когда осознание едва вернулось, Рангику тут же уловила, что её тело конвульсивно содрогается в оргазме — её телу уже не нужно присутствие её самой, чтобы получать низменное наслаждение. Она валялась на полу, нелепо распяленная, с широко раскинутыми ногами и запрокинутым лицом, а мелкие Пустые жадно трахали её, пошло елозили членами по коже, вонзались в пизду, задницу и рот с непристойными хлюпающими звуками. Судя по количеству спермы, они уже кончили по несколько раз, но не собирались останавливаться. Рангику с пронзительной ясностью поняла, что её телу хорошо и комфортно. Оно живёт какими-то своими инстинктами, не обращая внимание на сознание — есть оно или нет, это не играет ни малейшей роли. И это даже не уменьшает наслаждение. Напротив, ничто не мешает. Рангику с ужасом поняла, что война с телом проиграна, и она даже не успела осознать, что эта война вообще была. Она ужасалась, но при этом повернулась удобнее, выгнулась в пояснице, подставляясь под очередной член, шире раздвигая ноги. С глубоким телесным трепетом прочувствовала, как обмякший кончивший член покидает её тело, липкая сперма вытекает из переполненного влагалища, и туда тут же рывком вставляется другой член — больше и толще. Рангику довольно промычала что-то бессвязное — в рот тоже глубокими толчками вламывался член, долбился в горло, сильно натирал губы. Она опустила руку ниже, с трудом дотянулась до своего клитора и начала его выкручивать, с силой прищипывать, натирать. Обвела пальцами растянутую дырку, снова принялась дрочить, задушено подвывая. Зачем? Зачем ей всё остальное, если прямо сейчас можно прекратить любую борьбу? Причём не по причине внезапного душевного паралича, а вполне осознанно? Рангику плотнее сжала губы и начала усердно сосать, выдаивая из Пустого очередную порцию спермы. Под языком его член дёргался, суетливо елозил, иногда задевал кромку зубов, истекал прозрачной липкой смазкой, густыми каплями скатывающейся в глотку. Он кончил, заливая горло потоком спермы. Рангику проглотила очередную порцию, бесцеремонно сняла Пустого с лица и отбросила в сторону, запрокинула голову, отлавливая собственное приближающееся наслаждение. Оргазм накрыл её, выбивая любые мысли из головы, и жаль, что пароксизм довольства длится так недолго. Когда Пустые наконец оставили её в покое, Рангику встала. Она чувствовала, что ей необходимо встать, а не продолжать валяться в позе разбитой куклы с нелепым большим животом. Ей оставалось принять последнее решение, и она его приняла. Набрала в ладонь немного зеленоватой слизи с пола, укусила себя за палец, смешивая её с кровью — да, та самая краска, которая так просто не выгорит и не обесцветится. Рангику методично набирала на палец эту краску и медленными движениями перечёркивала всё, нарисованное ею на стене в самом начале плена. Безжалостные прямые линии крест-накрест убирали из её жизни всё — иву, едва намеченные глаза Гина в вечном прищуре, какие-то планы, мечты и теперь уже невозможное будущее. Она никогда не вернётся туда, уже не будет банкая, потому что у неё нет больше занпакто, и дверь во внутренний мир закрыта навсегда. В сложившейся ситуации у неё оставался всего лишь один выбор, и сейчас она чувствовала, что снова стоит на самом краю пропасти, и под босыми ступнями предательски шуршат мелкие камешки, а пальцы ног уже ни на что не опираются. Пусть лучше её никогда не найдут, её не спасут, потому что прежней Рангику не осталось. Капитан Хицугая не узнал бы её, и пусть он и другие никогда её не найдут. А ещё лучше — вообще перестанут искать. Она набрала краску и так же медленно перечеркнула свою грудь. Крест-накрест. Перечёркнутая душа даже не смогла строптиво дёрнуться, и тоже заглянула в бездну. Рангику больше нет, она останется тут навечно, превратившись в обычный кусок мяса, который может только трахаться и плодить разнообразных тварей. Рангику стояла на краю бездны недолго. Она практически чувствовала, как рядом с ней стоит Хайнеко — не видела её, только чувствовала бесконечное горе и печаль. Попыталась сжать её узкую ладонь пальцами, но поймала только воздух. Всего лишь шаг вперёд, который Рангику так долго оттягивала, не позволяя себе сдаться. И она наконец сделала этот шаг, падая в бездну. Последнее, что она ощутила, это бесконечное облегчение, словно наконец закрылась тяжёлая дверь, из-за которой когда-то сквозило пьянящим ощущением возможности вырваться на волю. Тело Рангику, живое и по-прежнему сильное, опустилось на пол. На четвереньки. Пустые скопом накинулись на неё, теснясь и отталкивая друг друга, в такой привычной и банальной драке за право засадить первым. Она привычно прогнулась в пояснице, постанывая от грубого глубокого толчка, приоткрыла рот, в который тут же ткнулся член и задвигался, вбиваясь в горло. С лица исчезло любое движение разумной мысли, и Рангику по-звериному застонала от примитивной похоти, содрогаясь и раз за разом кончая. Бескрайнее зеленоватое озеро во внутреннем мире погасло, накрытое бескомпромиссной темнотой окутавшей всё бездны.