Монохром

Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвётся.

      Он успел привыкнуть к чёрно-белым тонам, окружавшим его всю жизнь. Это не казалось проблемой, вообще-то. У Годжо в принципе-то проблем особо никогда не было. Вся жизнь стелилась к его ногам, всё было так, как он хотел. Всегда. С самого рождения в его руках была огромная власть, потому что он — гений, рождённый сразу с двумя уникальными техниками. На него молились, его холили и лелеяли. Он наслаждался жизнью, проводя каждый день в своё удовольствие. И думал об одной вещи: в конце концов, какая разница, может ли он различать цвета, если в темноте, куда каждый человек так или иначе однажды упадёт, все цвета одинаковы? Сатору убедил себя в том, что это не имеет значения. И продолжал жить, всему миру доказывая, что монохроматизм — такая же незначительная вещь, как заноза, вогнанная в палец. Ты её ощущаешь, но это не мешает существованию. Однако… Теперь ему кажется, что он обманул самого себя.       Потому что какой-то мальчишка, решивший состроить из себя героя, сожрал опасное проклятье. Потому что, едва взглянув на него, у Годжо заболели глаза от ярких оттенков. Потому что он впервые в своей жизни различил цвета. Потому что… Это оказалось намного красивее, чем он мог себе представить.       У Сатору сердце зашлось в пугающе быстром ритме. Быстром настолько, что это было больно. В груди сдавило, перекрывая доступ к кислороду. Он смог вести себя, как обычно, только благодаря стальной, выработанной годами, выдержке. Но внутренне Годжо чувствовал себя разбитым на миллионы осколков, а затем склеенным обратно чьими-то заботливыми руками. Так горько-сладко, что не передать словами. И он совсем не понимал, что со всем этим делать.       Годжо не рассчитывал встретить реагента. По крайней мере, не так, не в таких обстоятельствах, не такого… Яркого. Он словно излучал свет и тепло. Даже выглядя растерянным и потрёпанным, мальчишка оставался… Мягким. Сатору не мог сказать, какого цвета была одежда на нём, не мог сказать, какие у парня волосы или глаза, но всё-таки прекрасно понял такую вещь: эти неизвестные ему оттенки отныне и навеки стали его самыми любимыми.       «Делайте вид, будто у Вас всё в порядке. Это очень эффективный метод. После того, как Вы сумеете обмануть себя, Вам вообще всё на свете будет по плечу», — гласят строчки из книжки по психологии, которую Годжо читал когда-то. До недавнего времени он был полностью согласен с этой мыслью. Сейчас же весь привычный для него мир начал рушиться, разлетаться на части, полностью меняя его мировоззрение. Даже если он сможет убедить себя в том, что у него всё в порядке, Сатору не перестанет чувствовать эту тупую боль в сердце. Она никуда, никогда не исчезнет. Он не просто твёрдо в этом уверен, он знает. «Переноси с достоинством то, что изменить не можешь», — другая цитата, которая отныне станет для него девизом каждого дня. Когда-то это произнёс Яга Масамичи. Годжо тогда подумал, что это идиотизм, не будет в этом мире ничего, чего бы он был не в силах изменить. Как же… Как же он был самоуверен.       Сатору в действительности не подвластна, кажется, лишь одна небольшая, но важная деталь этого мира: Юджи Итадори. Парнишка, который не пытается скрывать за масками злые умыслы, парнишка, который для всех открыт, словно книга, парнишка, который подарил ему вторую, изначально нереальную для него вещь, — возможность видеть цвета.       Теперь Годжо знает, что волосы у мальчика — персиковые, а глаза — светло-карие. Кожа с лёгким загаром и белоснежные зубы, которые видно каждый раз, когда он улыбается, а выбор в одежде обычно напоминает пачку фломастеров. Сатору считал, что Юджи идёт каждый цвет. Он смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри него теплеет. Что-то, чего раньше не было.       Годжо поделился своими мыслями с Нанами. Начал диалог с обыденной для многих фразы: «тебе идёт бежевый», вгоняя Кенто в недоумение. Потому что для Сатору это… Не было чем-то нормальным. Потому что все знали, что он, чёрт возьми, не должен… Не должен видеть ничего, кроме монохромного мира. А он видел. Нанами моментально понял, о чём хотел поговорить товарищ. И совсем не удивился, узнав о том, кто являлся реагентом для Сатору. Юджи, он ведь… Сам как… Яркое пятно на картине. Клякса, моментально привлекающая внимание. Яркая настолько, что порой это слепило. То, что именно такой человек оказался реагентом для столь эксцентричного и самовольного Годжо — отнюдь не странно. Пожалуй, это было даже правильным.       Власть — это рубашка из огня. Сатору носил её каждый день. Если умеешь делать это правильно, она будет оберегать тебя и твоих близких. Уничтожать твоих врагов. Однако, стоит лишь немного дать слабину, и тогда она сожжёт тебя самого. Моментально. Годжо чувствует, как ему жжёт кожу. Как языки пламени обжигают внутренние органы. Потому что он, в действительности, дал слабину. Сатору сгорал от внутренних противоречий. Он — сильнейший в мире шаман, самовлюблённый эгоист, не позволяющий отдавать ему приказы, бесповоротно завис на одном единственном человеке. Годжо, пожалуй, впервые ощутил желание потакать чужим капризам и исполнять чьи-то просьбы. Только Юджи смотрел ему в глаза так, словно он что-то значил. Значил не как шаман, а как… Человек. Это туманило рассудок.       В своих воспоминаниях он часто видел улыбку Итадори. Как приподнимаются уголки его губ, а на гладкой щеке появляется ямочка, как теплеют эти светло-карие глаза. Он представлял, каково было бы прикасаться к гладкой коже его щёк — шелковой, наверняка тёплой… И такой хрупкой, будто шёлк на хрустале. Сатору казалось, что Юджи мог исчезнуть из его жизни в любой момент. И это пугало настолько сильно, что порой Годжо срывался посреди ночи из своей квартиры и мчался в студенческое общежитие только для того, чтобы увидеть спящее лицо ученика. У него получалось успокоиться только после того, как он убеждался, что вот он, Юджи, спит в своей кровати и не собирается никуда пропадать. Чем чаще такое происходило, тем сложнее было Сатору развернуться и просто выйти из комнаты. Отвести взгляд. Это было неправильным. Наблюдать, как человек спит — неправильно. С учётом того, что Итадори — его ученик, то это ещё и аморально. Но он ничего не мог с собой поделать. Клетка нашла свою птицу.       Раньше Годжо мог бы сказать, что клетка — это он. Но сейчас… Кажется, что той самой клеткой для него стал Юджи. А он, Сатору, птица, которая добровольно позволила закрыть эту клетку на ключ. И не пытается вырваться.       С каждым новым днём это чувство становится всё более очевидным. Осознание того, что каждый его вдох теперь зависим от Юджи, делало Годжо счастливым и несчастным одновременно. Каждый чёртов раз, когда Сатору смотрел на это лицо, он оказывался в его руках. Было такое ощущение, словно вся его жизнь принадлежала Юджи. Пускай сам Итадори едва ли мог догадываться о чём-то подобном. Конечно, кто бы смог догадаться, если он продолжает вести себя так, словно ничего не произошло? Однако… С ним он всё равно более открыт и добр. С ним… Он позволяет себе чуть больше, чем обычно мог бы. Проводить рукой по мягким персиковым волосам, закидывать руку на плечо, обнимать, украдкой вдыхая приятный запах, ловить каждую искреннюю улыбку… Это те вещи, которыми раньше Сатору не занимался никогда. Но теперь даже такие мелочи приносили счастье.       Вот только… Природа любой зависимости заключается в том, чтобы желать всё больше и больше, а не меньше и меньше. И это плохо. С этим надо что-то делать. Становится сложнее отпускать из объятий вовремя, так, чтобы они не показались странными. Сложнее отводить взгляд. Сложнее заставить себя прекратить думать о том, какой Юджи, когда смущён. Какие на вкус у него губы. Сложнее делать вид, будто Годжо не волнует то, с кем и что делает его ученик. Это становилось опасным. Он угрожающе близко подбирался к состоянию, когда определённый человек заполняет весь его мир. Ему не хотелось этого. Их отношения должны быть дружескими. Он должен считать Юджи своим учеником, другом, просто близким человеком, который подарил возможность видеть все краски этого мира. Должен. Но это… Уже невозможно. Сатору хотелось, чтобы Итадори думал только о нём. Когда испытывает радость или принимает важное решение, бывает растроган грустным фильмом или взволнован предстоящими событиями. Чтобы думал только о нём, когда слушает музыку, которая ему нравится, громко смеётся над шутками или плачет. Хотелось, чтобы он думал о нём, когда выбирает одежду на день или что бы такого поесть на обед. Чтобы думал только о нём на улице, когда деликатно отводит взгляд от целующейся пары. Чтобы единственная мысль утром, когда он просыпается, и вечером, когда засыпает, была о нём. Хотелось, чтобы Юджи мог чувствовать себя спокойным только рядом с ним. А он… Может и без него. Всё это разъедает сердце изнутри.       «Любовь», — думает Сатору, — «Это совсем не удовольствие». Потому что это — зависимость, делающая тебя безвольным. Это добровольное рабство. Любовь — клетка. Самая приятная тюрьма, которая только возможна. И самая ужасная, когда знаешь, что ничем хорошим это не закончится. Итадори ещё школьник, студент магической академии, его ученик. Его реагент. Его. — Ничего не смог с собой поделать, — Годжо зарывается пальцами в свои волосы, опуская голову, — Веришь, нет, я молился — впервые в жизни, чтобы этого не произошло, но чем больше молился, тем больше о нём думал. — И вот результат: ты его любишь, — изрекает Нанами, наблюдая за тем, как густой пар от кружки горячего кофе поднимается вверх. — Да, — на выдохе соглашается Сатору, невесело хмыкнув.       Любовь — это зависимость. Даже для самых непокорных. Если любишь, приходится смирять гордыню. Кенто кажется, что Годжо уже это сделал. Сейчас он выглядел так, словно готов встать на колени перед Юджи. Сделать всё, что тот захочет. Лишь бы был рядом. Лишь бы позволил находиться рядом. Нанами впервые видел такого Сатору. И это заставляло волноваться. Говорят, что человек, зависящий от другого человека, бессилен. Но это не так. На самом-то деле, это лишь кажущееся бессилие. Он может всё. В случае Годжо — даже больше, чем всё. Если твоё счастье зависит от чьих-то действий, то, Кенто думает, что это проблема. И у Сатору определённо она есть.       Юджи — солнце. Даже для тех, кто с ним практически незнаком. Он неосознанно влияет на людей своей открытостью и честным характером. Даже на Нанами он смог повлиять. На Нанами, который всю свою сознательную и бессознательную жизнь видел цвета. Ему начало казаться, что после встречи с Итадори он начал видеть мир более ярким. И ему сложно представить, как тяжело сейчас Годжо, который всегда жил в монохроме. Эмоциональное потрясение — то, с чем неспособен справиться даже Сатору.       Совсем уж очевидным становится это в тот момент, когда Мегуми и Нобара возвращаются с задания. В момент, когда Годжо видит дыру в теле Юджи там, где должно быть сердце. У Сатору затряслись руки. Если бы он не носил повязку, Нанами готов поспорить — в его глазах можно было бы увидеть только страх, перемешанный с отчаянием и гневом. Потому что не смог защитить. Потому что потерял своё самое ценное. Потому что жизни лишился не только Юджи. Но и сам Годжо.       Сатору не отходил от его тела. Он просто сидел рядом, смотря в пустоту. «Почему?» — вопрос, о который до сих пор разбивалась вся логика, вся философия, вся наука. Почему? Почему он позволил этому произойти? Почему именно в тот момент его не было рядом? Почему этот мир настолько жесток? И почему… Эту жестокость пришлось пережить Юджи, а не ему? Годжо готов был умереть вместо него. Он готов был на всё, только бы… Только… — Доброе утро, — раздаётся хриплый, единственно-любимый голос, и Сатору теряет связь с реальностью.

***

      Больше такого не повторится. Ни за что. Он не отпустит Юджи одного. Потому что нельзя вот так врываться в чью-то жизнь, дарить столько новых эмоций, влюбляя в себя, а потом просто исчезнуть. Нельзя. Сатору его не отпустит ни под каким предлогом. То есть, конечно, не собирается сажать Итадори на цепь. Юджи волен ходить туда, куда хочет, но Годжо не позволит ему вновь испытать вкус смерти. Пусть только кто-то попробует навредить ему. За каждый его волос Сатору остановит чьё-то сердце. И ни на миг не пожалеет.       Сейчас, закинув руку на спинку дивана, едва соприкасаясь ладонью с плечом Юджи, Годжо впервые за последнее время чувствует себя умиротворённым. Он забрал Итадори к себе в загородную квартиру, о которой никто не знал. Пусть и временно, — пока никто не знает о внезапном воскрешении — Юджи живёт здесь. В его квартире. Рядом с ним. Это только второй день, а Сатору кажется, что уже каждый предмет здесь пропитался запахом персиков.       Мальчишка клюёт носом, и, в конце концов, не выдержав зрелища слишком скучного фильма, засыпает, роняя голову на плечо Годжо. Сатору судорожно, тихо выдыхает и мягко улыбается, аккуратно стягивая с себя повязку. Юджи уснул рядом с ним. Значит, он чувствует себя достаточно комфортно и защищённо, чтобы позволить себе нечто подобное. Откровенно говоря, такая мелочь, а… Становится невыносимо уютно и приятно. Ему доверяют. Юджи ему доверяет.       Он чуть крепче обнимает его за плечо, притягивает ближе и прикрывает глаза, утыкаясь носом в мягкие волосы. Чувствует медленно распространяющееся изнутри — из окрестностей, а может, и из самого сердца — тепло. Тепло до того приятное, что даже плакать хочется. А следом какое-то сверхъестественное, захватывающее разум вдохновение. Ласковое, всё длящееся и длящееся волнение. И над всем этим доминирует желание прижать ближе, прикоснуться. Всего на миг, и лучше всего губами. Да, пожалуй, это именно то. Нежность.       Юджи хотелось защищать. Хотелось делать подарки. Хотелось видеть его улыбку. Сонное лицо по утрам. Слышать громкий, совсем не милый смех. Слушать, как он возмущается или восторженно галдит о том, что вышел новый фильм и что они обязаны его посмотреть. Хотелось прижимать к себе и осыпать лицо поцелуями. Присвоить себе и ни с кем не делиться.       Они сидят так ещё минут тридцать, а потом Сатору вздыхает, аккуратно поднимая Итадори на руки, чтобы уложить в кровать. Он бы, безусловно, мог просидеть так с ним хоть всю ночь, но вряд ли Юджи было удобно. Кровать с подушкой намного лучше, чем его не слишком мягкое плечо. — Годжо-сенсей, так, значит, я правда смогу стать сильнее? — с искренним любопытством спрашивает парень, во все глаза уставившись на Сатору.       Годжо улыбается и кивает. Конечно, он сможет. А с учётом того, что этого хочет ещё и сам Сатору, так тем более. Быть рядом постоянно — задача сложная, с учётом их жизни. Поэтому ему необходимо сделать так, чтобы Юджи смог себя защитить. Сатору, честно, не против самостоятельно заниматься этим, но… Всё же, будет намного лучше, если Итадори станет сильнее. Так будет спокойнее. — Вне всяких сомнений. Но скажи, почему ты хочешь стать сильнее? — он приподнимает очки, устремляя взгляд на лицо напротив. — М? Но это же очевидно! Я хочу сражаться, чтобы защитить тех, кому я нужен. Это будет значить, что я не один. Вот и всё.       Одиночество — хроническая простуда души. Сатору давно заметил. Юджи… Часто выглядел потерянным. Одиноким. Но у него всё же появились друзья. И, так или иначе, Итадори временами всё равно уходил в себя. Годжо не знает, о чём думал его ученик. Возможно, о том, что, стоит ему допустить ошибку, и все его покинут. Потому что сам Сатору когда-то так думал. «Это будет значить, что я не один». Годжо, кажется, понял. В этих словах, брошенных с улыбкой, скрывается больше печали, чем может показаться. Грустно, когда человек произносит что-то подобное. Юджи правда думает, что, только если станет сильным и способным защитить друзей, его не бросят? Потому что… Если это действительно так… Пожалуй, это очень больно. Годжо ощутил невообразимую тоску.       Этот вот парень — совсем ещё подросток, вбил себе в голову нечто подобное. Парень, который до недавнего времени жил обычной жизнью. Учился, заботился о своём умирающем дедушке, учился и ещё раз учился. Насколько же сильно ему было одиноко? Итадори ведь прекрасно понимал: в конечном итоге, он останется один. Потому что все люди умирают. Его единственный родственник лежал в больнице, и Юджи знал, что диагноз никак не изменить. Знал. И каждый божий день жил с этой мыслью. — Ты больше не останешься один. Никогда, — Сатору сжимает губы в тонкую линию и проводит кончиками пальцев по щеке Юджи — действительно мягкой и на удивление тёплой — как он и представлял, — Я клянусь.       Итадори смотрит на него удивлённо. А потом шмыгает носом и кивает. И улыбается уже по-настоящему. Искренне. Непривычно тихо шепчет «спасибо», дотрагиваясь пальцами до запястья руки, протянутой к его лицу. — Это обещание, верно? — Конечно.

***

      Годжо, как выяснилось, ужасен в исполнении обещаний.       Глупая, глупая, наиглупейшая ошибка! Он даже представить не мог, что попадётся в какую-то идиотскую печать. Его не волновало то, что будет с ним. Вернее, не совсем так. Сатору волновало то, что случится с Юджи, если что-то случится с ним самим. Годжо усвоил один простой, но весьма важный урок: нельзя выбирать смерть. Чтобы защитить любимого человека — надо жить. Пускай он и не умирает сейчас, но не способен ничего сделать и никак не может помочь. Годжо даже не знает, что происходит во внешнем мире. Всё, что он видит — темнота.       «В конце концов, какая разница, может ли он различать цвета, если в темноте, куда каждый человек так или иначе однажды упадёт, все цвета одинаковы?». Это его же мысли и слова. Он с ними не согласен. Это… Большая разница. Удивительная вещь. Всю жизнь считал, что это неважно. А теперь вот… Так невыносимо знать, что ты можешь видеть красочный мир, можешь видеть, как сияют глаза самого дорогого в мире человека, но при этом у тебя нет возможности сделать это прямо сейчас. Он его оставил. Не по собственной воле, но это не имеет значения. Не сейчас.       Сатору не боится темноты, в которой оказался. Его тревожит нехватка света, который остался там, снаружи. Ему страшно от того, что с ним может произойти. Пока Годжо нет, всё может измениться. Эти старики, являющиеся верхушкой мира шаманов, могут попытаться устранить сосуд опаснейшего в мире проклятья. И до этого момента единственной преградой на их пути был Сатору. Потому что он сказал «нет». Какими бы сильными они ни были, никто бы не смог его победить. И они боялись переходить ему дорогу. Теперь же… Ситуация изменилась. Годжо хотел только одного: чтобы с Юджи всё было в порядке. Чтобы он был жив.       В темноте труднее оставаться хладнокровным. Труднее заставлять себя не думать о сотне вещей, из-за которых может всё рухнуть. Он, казалось бы, тот человек, который всегда должен быть первым. Тот, кто всегда должен сдерживать своё слово. «Сильнейший». И в итоге Сатору не оправдывает свой титул. Всё летит к чертям, если дело затрагивает Юджи. Первый раз он ощутил собственную беспомощность в тот момент, когда мир засиял цветным. Второй раз — смотря в глаза Итадори. Третий — когда увидел его мёртвое тело. Четвёртый — прямо сейчас. Слишком много ошибок. Слишком много.       Он перестал считать часы. И дни тоже. Годжо не знает, сколько уже прошло времени. Ему кажется, что даже секунда тянется невыносимо медленно. Он не знает, что ему делать. Не знает, как вытащить себя из этой печати. Не знает, что ему делать дальше. Не знает.       «Если не можешь сделать этого для себя, сделай ради него», — шепчет собственное сознание.       Нет.       Пожалуй, он знает, что делать.       Потому что даже сквозь тьму в какой-то момент он видит свет.       Так в чём же сила солнца? Оно не боится заглянуть во тьму. Да, он знает. Теперь знает.

***

      Годжо крепко прижимает к себе дрожащее тело, сжимая пальцами ткань формы академии на спине Итадори. Душит собственную злость и успокаивающе проводит пальцами по светлой шевелюре. Расслабляет вторую руку и осторожно ведёт по спине. Приходится сжать зубы сильнее. Потому что Сатору натыкается на голую кожу. Чувствует ещё незажившие ссадины и засохшую кровь. Ненависть к самому себе заполняет рассудок. Но больше всего сейчас ему хочется только одного: избавиться от тех, кто сделал это с его реагентом. С его, чёрт возьми, учеником. С его самым дорогим человеком. Он говорил, что убьёт любого, кто посмеет к нему прикоснуться. Это были не просто слова. — Прости, — это всё, что Годжо смог выдавить из себя, — Прости, Юджи.       Итадори качает головой, крепче обнимая его за шею. Сатору чувствует, как влага пропитала ткань одежды на плече. — Я… Обязательно, слышишь? Я обязательно. Я обязательно приду к тебе, что бы ни случилось. Я буду возле тебя всегда. Теперь уж точно.       Юджи всё также молчит, только теперь уже перестаёт дрожать. Тишину нарушают лишь редкие всхлипы. — Ну же, не молчи, Юджи, ты… — Я верю.       «Я верю». Эти слова приятной дрожью отдались по всему телу. Всего два слова. А у него снова перевернулся мир. Несмотря на то, что Годжо уже много раз не оправдывал себя как учитель. Несмотря на то, что нарушил обещание. «Я верю». Он сказал это вот так просто. Никогда бы Сатору не подумал, что самые обычные слова могут моментально успокоить и вместе с этим заставить потеряться в собственных мыслях.       «Если я буду знать, что ты ждёшь меня, я обязательно приду», — слова, которые застревают в горле.

***

      Годжо, как выяснилось, умеет учиться на своих ошибках.       Юджи, как выяснилось, умеет закрывать глаза на смерти тех, кого не знает.       От совета старейшин никого не осталось в живых. Сатору назвал это «обновлением мира шаманов». И, вообще-то, никто не посмел сказать что-то против. Объявлять его врагом — бессмысленно и безрассудно. Да и некому. Теперь в главах сидят те, кто смотрит на ситуацию иначе. Кто знает, что бывает, если пойти против него.       Это, несомненно, было жестоко. То, что он сделал — страшное преступление. И больше всего Годжо боялся реакции Юджи. Но… Он ничего не сказал. Его взгляд был странным первое время после этого. Коктейль из недоумения, растерянности и… Чего-то ещё. Сатору бы понял, отдались Итадори от него. Однако этого не произошло. Он оставался рядом. Возможно, даже слишком рядом. В его квартире. Годжо предложил это спонтанно. Мол, «я же обещал приглядывать за тобой. К тому же, так проще контролировать Двуликого». Это звучало почти правдоподобно. И Юджи согласился, не раздумывая. В тот момент только Мегуми покосился на учителя с долей подозрения. Нобара лишь пожала плечами, всем своим видом излучая ауру человека, которому плевать.       Годжо было неважно, кто и что об этом думает. Потому что он пообещал, что защитит Юджи. Это было совершенно неконтролируемое желание. Сатору слышал, что моно всегда зависят от своего реагента. Если однажды моно его встречает, то в какой-то степени теряет свою рациональную часть. Да, скорее всего, так и есть. Это произошло ещё тогда, на крыше школы.       Сатору непроизвольно вздрагивает, почувствовав сначала тяжесть на плече, а после — то, как Юджи утыкается носом в его макушку. Это длится всего несколько секунд. Итадори ойкает, сразу же делая шаг назад от дивана, на котором сидел Годжо. Неловко чешет щёку и отводит взгляд, стоит Сатору повернуть голову в его сторону. Не будь на нём повязки, наверное, Юджи бы понял, что он удивлён. — Простите, просто… Ну… Вы очень вкусно пахнете. Я это как-то… Н-непроизвольно. Простите.       Годжо бы всё отдал, лишь бы запечатлеть этот момент на фото. Итадори выглядел… Мило. И ему чертовски это льстило. Улыбка сама по себе образовалась на губах. — Вот как? Хорошо, — он весело фыркает, — Можешь делать так, когда захочешь. Я не против.       Юджи кусает нижнюю губу, его глаза удивлённо распахиваются, и всё, что ему остаётся — стремительно краснеть. Чёрт, это правда ужасно мило. Если бы только Сатору мог наблюдать подобное почаще… Было бы замечательно. Наверное, настолько замечательно, что Годжо бы умер от сердечного приступа. — Н-не шутите так, это… Некрасиво с Вашей стороны, — Итадори дуется, складывая руки на груди — ну что за прелесть, и возвращает взгляд к лицу учителя, — Я же извинился. — Кто сказал, что я шучу? — Годжо-сан! — Давай-ка просто Сатору, — внезапно меняет тему, заставляя Юджи застыть, склонив голову вбок в немом вопросе, — Что не так? Я же зову тебя по имени. По крайней мере, ты можешь обращаться ко мне неформально хотя бы здесь.       Парень задумчиво хмурится, обводит взглядом комнату. Образуется тишина. Не давящая или напрягающая, а словно… Предвкушающая. Годжо молча ждёт, а Итадори нервно сжимает пальцами подол своей футболки. — Эм… Сатору-сан?       Слышать собственное имя от него оказалось приятнее, чем можно было себе представить. Намного приятнее. В очередной раз становится уютно настолько, что это почти сюрреалистично. — Для начала… Очень даже хорошо.

***

      Время летит чрезвычайно быстро. Прошёл почти год с того момента, как Годжо впервые встретил своего реагента. Юджи скоро восемнадцать. И Сатору просто без понятия, что можно подарить. Потому что это сложно. Он готов бросить к его ногам хоть весь мир. А остановить выбор на чём-то одном… Невозможно. Годжо раньше вообще не делал подарков. Ни разу. Что дарить подростку? Восемнадцатилетнему подростку. Это сложнее, чем может показаться на первый взгляд.       Что ему подарить человеку, который делает счастливым одним лишь своим существованием? Мир. Определённо, не меньше. Но… Сатору, может, и сильнейший, но, наверное, это немного перебор. И Юджи вряд ли оценит.       Годжо с тяжёлым вздохом утыкается лбом в сложенные на спинке стула руки. Ещё несколько раз демонстративно вздыхает, вызывая раздражённый цок со стороны Иёри, которая стала той, к кому он наведывался время от времени, чтобы посетовать на жизнь. Ходить к Нанами бессмысленно и глупо, поэтому Сатору, подумав рационально, выбрал бывшую сокомандницу. От неё толка больше. — Это не обязательно должна быть вещь, не так ли? Покажи ему Нидерланды или Швецию, не знаю, какое-нибудь красивое место. Итадори из тех людей, которые больше обрадуются чему-то подобному, нежели какой-то безделушке, — устало произносит Сёко, трёт виски и возвращается к документам, вновь игнорируя чужое присутствие.       Конечно, Годжо об этом думал. Но тогда это должно быть очень особенное место. Место, которое бы точно Юджи понравилось. Место, посещение которого он бы запомнил на всю жизнь. Такое, чтобы, вспоминая его, Юджи бы думал и о Сатору. Несколько эгоистично, наверное, но он ничего не может с собой поделать. Жить рядом с ним и не иметь возможности прикасаться столько, сколько он хочет — довольно затруднительно, так что… Приходится искать разные способы привлечения внимания. Чтобы Итадори думал о нём хотя бы так.       Внезапно он вспоминает вскользь брошенную Юджи фразу. Он произнёс это, когда они смотрели фильм. Какой конкретно — Сатору без понятия. Если его попросят сказать название хотя бы одного фильма из тех, что он смотрел вместе с Итадори, Сатору не сможет этого сделать. Потому что для него фильм всегда был одинаковым: лицо Юджи. С разными эмоциями.       Годжо подрывается со стула, кидает слова благодарности Иёри и покидает медицинский кабинет, полностью захваченный своей идеей. Место, которое Юджи бы понравилось. Да, он знает.

***

      Тёплый мартовский ветер ласкает лицо, треплет короткие пряди персиковых волос, и это зрелище определённо прекрасно. Годжо — теперь уже да, действительно без всякого стеснения достаёт свой телефон, делая пару снимков. Он не утруждает себя даже тем, чтобы выключить звук. Сатору часто так делал, оправдываясь тем, что хочет запечатлеть самые разные моменты своей жизни. «Своей жизни» — Юджи. Он — его жизнь. Вот и вся истина. Фраза звучит, как самая обычная, но ему нравится, что в ней может быть сокрыт такой смысл.       Солнце уже садится. Закат на море — вот, что Годжо хотел показать Итадори. А само море — то, что хотел увидеть Юджи. «Ни разу не бывал на море! Хотелось бы как-нибудь там побывать», — то, что он тогда сказал. Хорошо, что Сатору запомнил. Ему впору завести блокнот с пометками о том, как можно побаловать своего реагента. Это приятно. Ему, оказывается, нравится такое. Когда Итадори улыбается, а его глаза сияют ярко-ярко, просто потому, что Годжо показал ему море. — Спасибо, Сатору-сан! — Юджи кидается ему на шею, радостно улыбаясь, и Сатору думает, что да. Он определённо самый счастливый человек на всей этой грёбаной планете, — Никогда не думал, что это может быть настолько красивым! Мне нравится море. Очень.       Нежно, осторожно касаясь пальцами, Годжо проводит рукой по мягким персиковым волосам, наслаждается чувством, затронувшим его сознание и не может оторвать взгляд от родного лица. Заходящее солнце отбрасывало мягкий, тёплый оранжевый свет, делая картинку перед ним ещё более волшебной. Две пары глаз столкнулись, и его губы тронула лёгкая улыбка. Сатору почувствовал дрожь, пробирающую его изнутри, и не смог сдержать свойственное ему урчание в моменты удовлетворения. Словно кот, он опустил свою светлую голову на плечо Итадори и крепко обнял. Всего лишь объятия, но такое невероятное чувство полной гармонии. В его мысли закрадывалось подозрение, что они лишь мираж. Что Юджи — выдуманный его собственным сознанием фантом. Но тёплое чувство близости и душевного равновесия отгоняли все мысли прочь, оставляя в груди сладкое чувство комфорта. А большего ему и не нужно. — Кстати, — Итадори внезапно нарушает воцарившееся молчание, заставляя поднять голову; лёгкий румянец на щеках — или это всего лишь блики, игра солнца, тёплый взгляд и чуть растрёпанные волосы приносят ещё большее чувство удовлетворения, — Я только что заметил. Море напоминает ваши глаза.       Если честно, Сатору не знает, как ему следует реагировать. А если бы и знал, то вряд ли бы смог ответить так, как положено. Наверное, это и называют тем самым «дух захватило»? Ему казалось, что невозможно быть ещё нежнее. Как будто у него два сердца вместо двух лёгких. А, может, так оно и было. Дыхание перехватило и с самой первой секунды захотелось обнять его, осторожно, одной рукой обвить талию, а другой проникнуть в мягкие волосы, провести от шеи к затылку, и так замереть, прижаться всем телом, и ничего другого не делать — главное, не отпускать.       «Море напоминает ваши глаза». Как странно звучит. Разве должно быть не наоборот? Обычно ведь говорят, что «глаза напоминают море». А у Юджи всё задом наперёд. Скорее всего, он и не закладывал никакого сакрального смысла в эти слова. Просто сказал первое, что пришло в голову. И это приятно.       А ещё…       «Мне нравится море».       «Море напоминает ваши глаза».       Ему ведь можно побыть эгоистом и связать эти фразы особым смыслом?

***

— Юджи, а если бы я не вернулся тогда?       Сатору не знает, почему решил задать этот вопрос. Они только что закончили тренировку. Итадори выглядел измотанным, но вполне счастливым. Атмосфера была неподходящая. Но эта зудящая в голове мысль отчего-то не давала покоя. Ему хотелось спросить. И он спросил. Вот и всё. Никакого рационального объяснения.       Юджи смотрит на него странно — в который уже раз. Годжо не знает, что означает этот взгляд. Укор? Вопрос? Недоумение? Обида? Обычно Сатору хорошо читает людей. С Итадори должно быть ещё проще, он же… Такой открытый и честный. Но у него не получается. В такие моменты он особенно сильно лажает с этим. — Если вы посмеете не вернуться… Я никогда вас не прощу. Ни тогда бы не простил, ни сейчас. Сатору-сан, вы…       Ему кажется, что в голове Юджи что-то взрывается. Что-то мелькает в его глазах, слишком быстро, чтобы Сатору успел заметить. Юджи хмурится, сжимая губы в тонкую линию и делает несколько шагов к нему. Потом застывает в какой-то растерянности, опускает взгляд вниз, к их босым ногам и думает о чём-то пару недолгих секунд. Слышится тяжёлый, громкий судорожный вдох, и Итадори решительно поднимает голову. Он наступает на ступни застывшего Сатору и приподнимается на носочках, обхватывая ладонями его лицо, и целует.       Годжо растерялся. Он даже не представлял, какое тепло заструится от губ Юджи по его, когда их губы встретятся. Или как эти руки, победившие множества проклятий, легко могут обхватить его щёки. Сатору совершенно сбит с толку. Он всегда был тем, кто вторгался в личное пространство Итадори, но тот просто поменялся с ним местами… Настолько кардинально. — Я не мог этого не сделать. Хотя бы раз. Простите.       Потерять связь с реальностью — то самое. У Годжо в голове произошло короткое замыкание. Ками, какой он идиот.       Прежде, чем Юджи успевает что-то добавить или сделать, Сатору вплетает пальцы в его волосы на затылке — как хотел сделать всегда, наклоняет голову так, что их носы находятся в миллиметре друг от друга, а затем накрывает желанные губы своими, прижимая Итадори к себе настолько близко, насколько это возможно. Слыша, как колотится в груди сердце, он мимоходом думает, что от поцелуев, возможно, умирают. Он целует его — и вся чёртова вселенная становится на место. У Годжо в голове звучит музыка. Такая прекрасная музыка, что ему кажется, будто он слышит, как поют звёзды.       Итадори обнимает его одной рукой за шею, а второй цепляется за белоснежные пряди. Раздаётся стук — очки упали на пол, сбитые с головы, но ему всё равно. Поцелуи — самое лучшее, что есть на свете. Он так сильно любит этого человека, что готов заполнить всю жизнь поцелуями. Мурашки по всей спине. И он не может остановиться. До тех пор, пока кислорода совсем не остаётся, пока не начинают болеть губы, пока не слышит почти скулёж Юджи.       Чёрт, чёрт, чёрт.       Ему совсем сорвало крышу. Он даже не заметил, как вжал Итадори в спинку дивана. В голове было так много и одновременно так мало мыслей. Всё, о чём Сатору мог думать — Юджи, Юджи и ещё раз Юджи. И о том, что теперь он точно не отпустит его.       Он чувствует сбитое дыхание на своих губах и поднимает взгляд выше. На этот раз это точно не блики света и ни разу не галлюцинация: щёки у Итадори пылают, покраснели даже уши и шея. Губы непривычно алые — Годжо не уверен, наверное, он укусил его пару раз, сложно сказать. Волосы в полнейшем беспорядке — и тоже из-за него, из-за Сатору. И этот взгляд. С ума сойти. — И… Причина, Юджи? — ему нужно это услышать.       Очень нужно. Намного нужнее, чем дышать или пить воду. Годжо кажется, если сейчас ему не ответят, он просто умрёт. — Потому что вы мне нравитесь. С самого первого дня. Я… Вернее, не знаю, это… Я люблю вас? Мне тоскливо, когда вы не рядом. Хочу… Видеть вас всегда. И прикасаться. Я хочу сказать, что… На самом деле, когда вы меня поцеловали, я хотел только прикасаться и чувствовать, как смешиваются наши дыхания. Я, кажется, ужасно влюблён, потому что у меня такое чувство, будто внутри разлили канистру с бензином и подожгли. Это так странно.       Годжо слушает его с особым упоением. Слова греют. Он едва давит в себе желание привычно заурчать. Так хорошо. Так… Хорошо. Да. Ему нужно было… Просто быть смелее. Трусливый идиот. Сатору так боялся его потерять, что не позволял себе лишнего, а, оказывается, мог бы ещё давно. — Чёрт, ты… — Сатору прижимается губами к скуле Юджи, — Поверить не могу. Я настолько тебя измотал, что у тебя сдали нервы. Прости. — А вы? Это нечестно. Я ведь… Ну, я же… — Я люблю тебя, — Годжо ласково улыбается, утыкается носом в основание шеи и делает глубокий вдох, — С самого первого дня. Ты стал для меня всем ещё в тот день. Сначала я думал, что отношусь так к тебе только потому, что ты — мой реагент. А потом понял: ничего подобного. Я просто тебя люблю.       На несколько секунд наступает тишина. Сатору слышит, как Юджи сглатывает. — Эм… Я… Ваш реагент? Вы… Вы что, вы?.. — Стой, ты хочешь сказать, что не знал, что я моно? Ты вообще слышал о таком явлении? — Сатору резко поднимает голову, едва не стукаясь о подбородок Итадори.       Юджи выглядит так, словно ему только что открыли один из секретов мироздания. Сатору, вероятно, тоже. Итадори что, действительно не знал? Совсем ничего? Да все же знают, что Годжо — моно. Единицы — о том, что он встретил реагента. — Н-нет… В смысле, я знаю о моно и реагентах, но даже не думал, что вы… И что я… О-о-о… К-ками.       Итадори прикрывает рот ладонью и, кажется, краснеет ещё сильнее, чем пару секунд назад. Он выглядит таким растерянным и смущённым, что Сатору забывает о собственном удивлении. Не знал и не знал. Теперь знает. Уже неважно. В прошлое вернуться нельзя. — Да. Ты — мой реагент, — Годжо проводит пальцем по подбородку Юджи, и внутри у него всё сжимается, когда тот вздрагивает.       Его губы опускаются вдоль линии подбородка к самому подбородку, кожа у Юджи невероятно мягкая, это почти неестественно — он ведь так много тренируется, но всё же так невыносимо приятно. Когда Сатору целует впадинку на шее Итадори, то безошибочно попадает в точку и Юджи издаёт тихий стон.       Он слышит — и чувствует тоже — как быстро стучит сердце Итадори. Его собственное ничуть не уступает. — Я думаю, у тебя тахикардия, — игриво произносит Сатору и щурится, поднимая взгляд к лицу Юджи. — Это очень опасно? — Итадори аккуратно проводит пальцами по плечам Годжо, не отводя взгляд. — Может привести к потере головы. — Что насчёт лечения? — Сатору чувствует, как тонкие пальцы сильнее сжимают его плечи. — Оно более чем возможно. Называется целовательная терапия, — Годжо поднимает голову, выпрямляясь, и проводит носом по скуле. — А мы можем попробовать прямо сейчас? — Да.