Монохром

      Сатору чувствовал прожигающий взгляд на своём затылке уже пару минут. Может, даже больше. С того самого момента, как вернулся домой и прошёл в гостиную. Юджи напрочь проигнорировал его присутствие, уставившись в экран телевизора. Годжо лишь пожал плечами, подумав, что мальчишка очень увлечён каким-то наверняка шедевром кинематографа, раз уж пропустил мимо ушей его возвращение, и прошёл дальше — на кухню. Разогрел приготовленную Итадори ещё утром еду, уселся за стол. И вот, ему кусок в горло не лезет, потому что Юджи определённо смотрит. Молчит и смотрит. И Сатору кажется, что его взгляд не выражает добрых намерений.       Годжо оборачивается, успевая заметить, как ученик моментально возвращается к созерцанию фильма. Что происходит?       Теперь его очередь, пожалуй. Сатору начал пялиться на профиль Юджи. И, в отличие от него, не отвернулся, когда Итадори кинул взгляд в его сторону. Парнишка вздрогнул, крепче сжав пальцами тренировочную мягкую игрушку. И нахмурился, опустив голову. — Кто? — спустя долгих тридцать секунд спрашивает Итадори, вгоняя в замешательство, — Я видел тебя… С этой высокой… Кто это?       Ему приходится закусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. Вот оно что. Вот оно как. Прелесть. Так мило. Юджи его ревнует. К практически незнакомой коллеге. Он просто был в хорошем настроении и вёл себя дружелюбно, а Итадори, видимо, заметив подобное, подумал невесть о чём. Сатору искренне захотелось зацеловать мальчишку до полуобморочного состояния, чтобы не надумывал всякую чушь. Ему нужен только Юджи. — Какое глупое вмешательство в мою личную жизнь, — наигранно обиженно произносит Годжо, поднимается на ноги и идёт в сторону Итадори, — Продолжай, — последнее он выдыхает уже Юджи на ухо, оперевшись руками в спинку дивана по обе стороны от парня, — Мне льстит.       Итадори поднимает на него хмурый взгляд, который в сочетании с алыми щеками выглядит невероятно красиво, и складывает руки на груди, демонстративно отворачиваясь. Какой капризный. — Я спросил… — Даже имени её не знаю. Просто коллега. У меня с утра было хорошее настроение, потому что кое-кто поцеловал меня перед выходом. И я просто был вежлив. Такое объяснение тебя удовлетворит?       Юджи медленно поворачивает голову, и по нему слишком очевидно — всеми силами давит улыбку. Ему, что ли, удовольствие доставляет то, что Годжо оправдывается? Раньше он таким не занимался. Не видел смысла. Зачем оправдываться, пытаясь что-то кому-то объяснить, если сам знаешь истину и не чувствуешь вины? Никакого толка. Но если это Итадори, то почему бы и нет. Ему приносило истинное удовольствие наблюдать за сменой эмоций мальчишки. Только недавно он дулся, а сейчас уже едва сдерживает довольную улыбку. Маленький манипулятор. Впрочем, Сатору согласен вестись на любые провокации.       В конце концов, это же так прекрасно — любить. Разве нужен вообще какой-то смысл? Когда он думает о том, почему любит Юджи… Он добрый, тёплый, нежный, заботливый. Но это не главное. Совсем нет. В мире, на самом-то деле, полно более добрых, тёплых и заботливых личностей. Но Годжо счастлив, когда рядом с ним. В этом решительно нет совершенно никакого смысла, но он ни на что бы его не променял. — Почти, — Юджи протягивает к нему руки, обвивая шею, — Остался только поцелуй для полной удовлетворённости.       Сатору беззлобно фыркает, наклоняется ниже, вжимая парня в диван и сразу целует. Годжо приходит в восторг каждый раз. Потому что Юджи так легко подчиняется, поднимая самооценку. Итадори всегда закрывает глаза, его ресницы чуть подрагивают, отбрасывая тени на щёки. Стоит Сатору провести языком по его нижней губе, и Юджи приоткрывает рот, сильнее сжимая пальцами ткань на плечах. Его ладони, казалось, прожигали все слои одежды и теперь вплавливались в саму кожу. Приятно. Чертовски приятно.       В его жизни даже секс был редко наполнен такими чувствами, как каждый поцелуй с Итадори. Поцелуй, который завоёвывает душу, отнимает сердце и лишает остатков самообладания. Поцелуй, пробуждающий что-то спрятанное, скрытое, потаённое, то, что было под запретом воспитания, традиций и даже морали.       Годжо вылизывает его рот, заставляя задрать голову выше и упирается коленом между ног. Целует до тех пор, пока Юджи не стонет в поцелуй, прижимаясь ближе. И только после отрывается от его губ. Итадори дышал тяжело, утыкаясь носом в его щёку, оставляя поцелуй на челюсти, вызвавший колкие мурашки. Сатору глухо рычит и опускает голову, уткнувшись лбом куда-то в плечо своему парню, и тянется рукой ниже, проводя по спине. Юджи покорно выгибается под его ладонью. Это сводит с ума.       Они, вообще, много целовались. Всё время, если говорить чуточку честнее, потому что это всегда крышесносно, потому что губы у них подходят друг к другу, как ключ к замку, и-де-аль-но. Но они не спали. Годжо не хотел давить и пугать, а Юджи не настаивал на большем. И всё это уже доводит до сумасшествия.       Годжо, так и не оторвав голову от чужого плеча, кусает тонкую кожу в районе ключицы, руки ныряют под футболку, касаясь голой кожи, и Юджи едва заметно вздрагивает. Сатору чувствует лёгкий поцелуй на своей макушке и поднимает голову. Итадори проводит пальцами по его щеке, поднимается выше и стягивает с его глаз повязку.       Хмыкнув, Сатору целует его в щёку, подталкивает подбородок носом вверх, вновь заставляя поднять голову, открывая доступ к шее. Проводит языком от самого основания до кадыка и оставляет очередной укус, втягивает кожу в рот и отстраняется, любуясь красноватым следом. Годжо нравилось оставлять метки. Это дарило особое, эстетическое и собственническое удовольствие. Годжо нравилось, как реагирует Юджи. Дрожит и сдавленно стонет, выгибаясь сильнее.       Дерьмо.       Он давит Итадори на плечо и валит на диван, нависая сверху, впивается в самые желанные на свете губы и чувствует, как его самого потряхивает, когда Юджи обхватывает его поясницу своими потрясающими, идеальными ногами. Прижимается так близко, что судорожный вдох ― то ли его, то ли Итадори, чёрт знает, срывается с губ.  — Юджи, — собственный голос узнаётся с трудом; он такой хриплый и пошлый, что становится почти неловко, — Если ты продолжишь так делать, я уже не остановлюсь. Скажи мне «нет» сейчас. — Тебе нужен повод остановиться? — Итадори трётся о него бёдрами ― и Сатору замечает ухмылку на его губах, потому что собственный стояк уже слишком очевиден. — Да, — Годжо склонился и коротко поцеловал ученика в шею.       Парень непроизвольно откинул голову и сильнее сжал ногами его тело. Он крепче ухватился за плечи учителя и выгнул спину. — Мне правда… Стоит лишь сказать «нет», и всё? — Одно слово — и я перестану, — неожиданно серьёзно сказал Годжо, смотря ему в глаза.       Юджи медленно моргает пару раз, а потом улыбается так, что, кажется, почти готов расплакаться. — Ками, да какое там «нет», когда ты так смотришь, — Итадори перемещает свои руки с плеч на щёки Годжо и тянет к себе, оставляя на губах почти невесомый поцелуй, — Я так тебя люблю, а ты хочешь, чтобы я сказал «нет»? Только «да», Сатору. Пожалуйста. — Юджи, — мужчина утыкается лбом в лоб Итадори, тяжело выдыхая, — У нас нет смазки. Я не… ― Плевать, ― расслабленно отвечает, вплетая свои тонкие длинные пальцы в волосы Сатору, ― Мне в принципе и не надо. Я… Типа, вообще-то, планировал… Инструкции в интернете и всё такое… И сегодня утром… Тремя пальцами растянулся.       У Годжо в голове становится звеняще пусто, он замирает, забывая, что для существования нужно иногда дышать. Блять. Вот блять. Этот мальчишка хочет его убить. ― Сатору? ― голос у Юджи нервный до жути, ноги, закинутые на его талию, подрагивают, да и сам он выглядит растерянным. ― Помолчи секунду, ― это всё, что получается выдавить из себя перед тем, как вновь уткнуться горячим лбом в шею Итадори, который, кажется, довольно быстро осознал, что только что сам натворил, ― Ты осознаёшь хоть, как это заводит? С тобой невыносимо сложно.       Юджи тихо смеётся, словно это не его сейчас прижали спиной к дивану, не его хотят трахнуть, не… Вообще не. Если бог есть, пусть он даст Годжо хотя бы немного больше терпения. Но, кажется, мальчишку это вообще не волновало. Потому что… Он сам нарывается. ― Когда я себя растягивал, я думал о тебе, — Итадори весь красный, его взгляд смещён в сторону, но он продолжает вести себя так, словно ничего не происходит, — И…       Сатору уже неважно, что там за «и» последует. Он затыкает его поцелуем, обжигающим по-настоящему. Годжо целовал долго, неторопливо, по-хозяйски. Горькое покалывание на губах от укусов уже отступило, сворачиваясь теплом внутри, и дыхание заканчивалось, а он все продолжал терзать невозможно вкусные губы и отзывчивый рот. Свободной рукой Сатору проводит от талии к бедру, заставляя развести ноги шире. Юджи хотелось безумно. Такого податливого и красивого. Глухо стонущего в поцелуй. От этих вибраций волосы на затылке вставали дыбом.       Приходится оторваться, но только для того, чтобы стянуть с мальчишки мешающуюся футболку, наслаждаясь открывающимся видом. Тонкая талия с отчётливо выделяющимся прессом, аккуратные, розовые соски, гладкая кожа, красивая впадинка между ключицами. Идеально.       Юджи дёргает его край пиджака вверх, недвусмысленно намекая на то, что он не горит желанием раздеваться в одиночку. Сатору улыбается развязно, и одним плавным движением стягивает с себя верхнюю одежду, отбрасывая её на пол, туда же, куда недавно полетела футболка Итадори. — Нравится? — с ухмылкой задаёт вопрос Сатору, когда ловит восхищённый взгляд парня на своём теле. — Было бы странно, если бы мне не нравилось, не так ли? — вопросом на вопрос отвечает Итадори, — Целуй меня уже. — Какой ты нетерпеливый, котёнок. — Не… Не зови меня так! Какой я-       Годжо — в очередной раз — не даёт ему договорить, накрывая его губы своими, проскальзывая языком в рот. Юджи отвечает сразу же, горячо, влажно и так развязно, как умел только он, зарываясь дрожащими от восторга пальцами в белоснежные волосы и притягивая Сатору ближе. Прильнул всем телом, рвано дыша в поцелуй и подчиняясь его темпу. Подчиняясь ему. Чёрт, это слишком заводит.       Он давит на его спину рукой, прогибая её. В последний раз кусает нижнюю губу Итадори, оттягивая, и опускается ниже, обводя кончиком языка его сосок. Годжо прикусил его зубами, всё-таки заставляя Юджи захныкать. Сатору, не скрываясь, мурчит с самой довольной улыбкой из всех, на которые был способен. Ладони нетерпеливо скользнули по бокам вверх, а губы уже целовали, дразнили, собирая невольную дрожь. Язык скользнул в выемку пупка, заставляя Итадори дёрнуться и шумно выдохнуть. — Приподними бёдра, — ласково шепчет мужчина, цепляя пальцами кромку штанов Юджи вместе с боксёрами.       Терпеть дальше сил никаких нет. Совсем никаких. Крышу сносит к чертям. Ему огромных усилий стоит вообще сдерживаться. Только потому, что это Юджи. Его Юджи. И он не хочет делать ему больно.       Поэтому, когда он послушно приподнимается, Годжо сдёргивает с него это тряпьё, скидывая на пол. Снова целует подрагивающий живот, скользит пальцами вдоль умопомрачительных ног и закидывает одну себе на плечо, целуя щиколотку. Охнув, Юджи выгнулся и спрятал пылающую физиономию в сгибе локтя. — Юджи, не закрывайся, смотри на меня, — он не отрывает взгляда от его макушки, прикусывает тонкую кожу, поднимаясь поцелуями выше, к внутренней стороне бедра. — Н-не могу… Ты… — он давится словами, когда чувствует, как горячий язык проходится по бедру, и судорожно всхлипывает. — Я — что? — Красивый… Слишком. Я не могу смотреть, с ума схожу.       Сатору улыбается и хрипло смеётся, в очередной раз поражаясь такой честности. Годжо, конечно, знал, что красив. Очень хорошо знал. Но от этих слов становится так хорошо, словно ему подобное говорят впервые в жизни. Словно он только сейчас узнал об этом.       Он тянется вверх, насильно отстраняя руку от полыхающего красным лица. Зрелище, наслаждаться которым Годжо не устанет никогда. Вот, кто по-настоящему красивый. Нежный, милый, донельзя сексуальный в этот конкретный момент. «Я не могу смотреть, с ума схожу», да? Сатору уже. — Придётся смотреть, — бросает с ухмылкой и облизывает свои пальцы, обильно смачивая их слюной, — Ты должен всё запомнить, как примерный ученик.       Он наклоняется, и его вновь накрыло губами — вкусными, сочными, а потом уже влажными вздохами и пронзительной дрожью разгорячённого тела. Всем Юджи сразу. Всей нежностью и голодом, восхищением, гудящей страстью и даже слезами. Годжо казалось, что он не выдержит: разлетится миллионом осколков или просто сгорит к чертям, потому что было как никогда хорошо и как всегда запредельно. — Агрх-х, — хрипло выдыхает Юджи в поцелуй, когда мужская рука надавила на пульсирующее кольцо мышц, осторожно проникая внутрь. — Больно? — прямо в ухо. — М, нет, — Итадори мотает головой из стороны в сторону, — Нормально. — Скажи, если будет больно, тигрёнок.       Юджи резко выдыхает от услышанного нового прозвища, смотрит на него с широко распахнутыми глазами и краснеет ещё сильнее. А ведь Сатору казалось, что краснее уже некуда. Итадори явно хотел что-то ответить, но короткий толчок уже двух пальцев вырвал из него длинный стон. Не соврал, действительно сам себя растягивал. Боже. ― Сатору, ― парень резко выгибается, сильнее цепляясь пальцами за его плечи, ― Ты чт- ах!.. ― Ты такой шумный, ― рычит Годжо, кусая щёку Юджи, оставляя следы от зубов, ― Капризный и непредсказуемый, ― пальцы скользят глубже, ― Сладкий, ― он зализывает место укуса, словно извиняясь, ― Тигрёнок.       Контролировать себя становилось сложнее, ведь Итадори под его руками слишком громко стонал, почти скулил, выгибаясь. Это действовало на него не хуже самого крепкого алкоголя из всех, которые он когда-либо пил. Вело так, что руки уже подрагивали. Пальцы ― уже три ― снова задевают простату, и Юджи в очередной раз сладко стонет, создавая лучшую музыку для ушей. Сатору готов поклясться, что может кончить, не притрагиваясь к себе, если Юджи продолжит быть таким… Юджи. Всё в нём такое потрясающее, лучшее в мире. Вообще-то, Годжо атеист. Раньше был. Сейчас у него есть свой собственный бог. Итадори Юджи ― грёбаная религия, культ, секта, в которую он готов отдать всё, что имеет. Уже отдал. И ещё отдаст, даже больше, чем у него есть. ― Ты постоянно заставляешь волноваться за тебя. Заставляешь пересматривать одни и те же фильмы, ― голос хрипит ещё сильнее, чем пару секунд назад, ― Готовишь потрясающе. Выглядишь ещё лучше. Всегда.       Юджи скулит и беспомощно ёрзает, сильнее насаживаясь на пальцы. От всех этих слов оставалось только всхлипывать. А спустя всего пару минут он уже выл в голос, снова пряча пылающее лицо в ладонях. Сатору трахал его пальцами просто идеально. Хотелось большего. Но Годжо лишь сильнее навалился, опускаясь ниже, целуя и кусая живот, вылизывая впадинку пупка, лаская всё его тело, куда только мог дотянуться. И Юджи сгорал, медленно умирал каждую секунду, кусая губы и глуша стоны. Выгнулся, вплетая пальцы в мягкие белые пряди и потянул к себе, стремясь к губам, срывая с них торопливый и жадный поцелуй, слизывая свой запах и вкус.       Сатору согнул пальцы, с нажимом касаясь простаты, и Юджи захлебнулся криком, перешедшим во всхлипы. Судороги одна за другой накатывали на дрожащее тело, и сколько это продолжалось он не знал, только чувствовал трахающие его пальцы и слышал собственные стоны вперемешку с тяжёлым дыханием Годжо. — Громче, тигрёнок, — практически потребовал он, заталкивая пальцы так глубоко, что Юджи не выдержал и заскулил, — Давай, для меня…       Это всё так безумно пошло, что Итадори не знает, куда себя деть. Но он признаёт, что ему нравится. Чертовски сильно нравится. Он никогда не считал себя уязвимым, но наслаждаться подчинением любимому человеку, чувствуя его обожание в каждом прикосновении… Великолепно.       Когда же Годжо вытащил пальцы, Юджи недовольно заёрзал и протестующе промычал что-то неразборчивое — сам толком не понял, что именно. Думать здраво не получается. — Тш-ш, — с тихим смешком Сатору отстранился, упираясь большими пальцами в подрагивающее кольцо мышц. Вновь скользнул внутрь, растягивая в стороны, — Ты потрясающий, ты знаешь это? Тебе так идёт такой вид, — прошептал он, жадно целуя ключицы, — И только я могу наблюдать за этим.       Юджи взвыл, зажмуриваясь. Невыносимо. Годжо словно плевал на себя, всё удовольствие даря только ему. Он гладил его, зацеловывал каждый сантиметр кожи, ворочая им, как душе было угодно. Иногда кусался, что добавляло ощущений, и тяжело, прерывисто дышал. — Сат-тору, — почти истерика в голосе, он чувствует, что сейчас просто умрёт от стыда и желания, — Ну же, пожалуйста…       Годжо сдавленно втянул в себя воздух — никто ещё не произносил его имени с такой интонацией. То ли возбуждение было во всём виновато, то ли ещё что.       Подхватив под колено, Сатору развёл его ноги шире и осторожно толкнулся в изнывающее тело. Юджи подавился криком. От волны тугой тянущей боли Итадори задохнулся, хватая истерзанными губами как-то вмиг накалившийся воздух. Выгнулся, насколько позволяло тяжёлое тело сверху, и истерично всхлипнул, когда мужчина наконец вошел целиком. Голову кружил неуловимо цитрусовый запах, а роскошный мужчина — его и только — вжимал в диван, властно подчиняя себе. Осторожно и бережно тянул, глотая задушенные хрипы Юджи, зацеловывал каждый дюйм лоснящейся кожи. — Ч-чёрт, — прошипел он сквозь зубы, смаргивая слёзы и стараясь расслабиться, — Больно. — Давай остановимся, — прошептал Сатору, с искренним беспокойством поднимая на него затуманенный взгляд. Невольные слёзы на любимых глазах резали сердце на куски.       Юджи тяжело сглотнул, но лишь крепче прижался, обнимая талию ногами. — Нет, — выдохнул едва слышно, — Ни за что. Это же всегда больно в первый раз, верно? Продолжай.       Бывало и больнее. Юджи, в конце концов, всякое переживал за свою жизнь. И это — не так уж и страшно. Ему дарило неописуемое удовольствие только то, что Сатору действительно — Итадори уверен — мог бы остановиться. Если бы Юджи попросил, он бы прекратил. Одно только это пьянило рассудок. Сильнейший, чтоб его, в мире, так легко мог бы… Исполнить его слова. Да кого это вообще может не пронять?       И когда он вновь толкнулся вглубь, Юджи только и смог, что покорно выгнуться под ним, крепче обхватывая ногами талию. Когда секс перестал быть пыткой, Итадори так и не понял. Боль не прошла, но отступила на второй план, позволяя тягучему удовольствию разливаться по дрожащему телу. Возбуждение, почти исчезнувшее, захлестнуло с новой силой, бешеной пульсацией несясь по венам. Юджи метался, скуля в голос с каждым новым толчком. Было душно, жарко и невыносимо сладко. Приоткрытым же ртом завладели сладкие — как и всегда — губы, язык скользнул почти до глотки и Юджи унесло. Больше для него не было ничего. Только размашистые толчки, сотрясавшие тело. Только густой запах секса и мягкие, бесконечно чувственные ласки. И только Годжо. Всегда Годжо. Его. ― Сатору, ― хнычет и впивается пальцами одной руки в плечо, откидывая голову назад, снова утыкаясь носом в сгиб локтя, ― Х-хорошо, быстрее, пожалуйста…       Годжо качнул бёдрами. От узости казалось бы растянутого тела из лёгких вышибло весь воздух. Сатору уткнулся лицом в шею, прерывисто выдыхая. Юджи его с ума сводил. Беспорядочно целуя лицо, он съехал ладонями на шею, гладя, слегка сжимая, не представляя, как оторваться от него. Вечность бы так провёл, прикасаясь к нему, целуя каждый миллиметр кожи, слыша тяжёлое дыхание и постанывания. Эта отзывчивость напрочь убивала здравый рассудок. Он вышел почти до конца, и на этот раз толкнулся глубже, окидывая распростёртое перед собой тело мутным от желания взглядом. Катастрофически не хватало этих светло-карих глаз и пунцового от смущения лица. — Руку, — вышло хрипло и почти требовательно.       Юджи отрицательно замотал головой, прикусывая губы. — Тигрёнок, давай, смотри мне в глаза, — едва слышно. И следом толчок, плавный, глубокий, почти до конца.       Юджи, всхлипнув, сильнее закусил губы и отнял ладони от лица. Смотреть на Сатору сейчас было пыткой. Итадори всегда восхищался его какой-то неземной красотой. Неестественно белые, словно снег, волосы, и эти невероятные глаза. Они утягивали в омут, из которого нельзя выбраться. А их удивительный оттенок… Что-то между цветом ледяного утра и цианом. Весь Годжо потрясающий. И, чёрт возьми, сейчас он ещё красивее с этими растрёпанными прядями и чуть сузившимися зрачками, с каплями пота на лбу. — Мой, — довольно шепчет Сатору, скользя губами по шее, и с усилием толкается ещё раз.       Итадори охает, но глаз не отводит. А дальше как сорвало. Юджи обнял его за плечи, утягивая на себя, увлекая в дикий поцелуй, в надежде хоть на миг прийти в себя. Сатору с урчанием отвечал, кусаясь и вылизывая, давая себе и ему секунды отдыха. Юджи вторил его замедлившимся движениям, изгибаясь, и старался прижаться теснее. Его уже колотило от возбуждения, руки тряслись так, что у него едва получалось держаться за сильные плечи. — Сат-тору, — он запинался, вздрагивая на каждом толчке, явно совершенно не представляя, как это сносит крышу мужчине.       Годжо хрипло рычит, впиваясь пальцами в желанное тело чуть грубее, до красных отметин. Вздёргивает его бедра выше, почти согнув пополам, с каждым толчком намеренно проезжаясь головкой по простате, срывая с искусанных губ умопомрачительно сладкие стоны.       Юджи только и оставалось, что скулить и задыхаться в эйфории. Накрывало так, что выходило лишь шептать одно единственное имя. Он чувствовал, как нервы затягивает в гигантскую пружину, грозящуюся вот-вот лопнуть. И она лопнула. Даже без рук, господибоже. Его прошибло разрядом наслаждения, и ударные импульсы пронеслись по всему телу. Его выгнуло и затрясло, обдавая волнами удовольствия. Оргазм, такой острый и насыщенный, заставил обессиленно всхлипывать, зовя Годжо по имени. И Сатору на этот раз потерял весь контроль, не вынося частых сокращений тела под ним. Дрожь электрической волной пронеслась по позвоночнику и смачным рикошетом долбанула в голову. Он кончил, в последнем рывке вдавливая Юджи в постель, кусая его за шею — там, должно быть, не осталось живого места. Упал сверху, мгновенно ослабнув, не в силах даже вдохнуть, вымотанный до предела. — О, ч-чёрт… Ты тяжёлый, блин.       Сатору усмехнулся, ласково целуя в скулу. — Мой, — придя в себя, шепчет Годжо, проводя носом по шее и довольно жмурится, не сдерживая улыбку. — Твой, — выдохнул Юджи, утыкаясь носом в его волосы.

***

— Это я-то идиот? — голос слишком севший, и, на самом деле, сойдет даже за угрожающий шёпот. — И-ди-о-ти-ще-е-е, — тянет Юджи с самой заботливой улыбкой, на какую только способен. — И кто в этом виноват, тигрёнок? — Ты сам, естественно. Я ведь предупреждал, что от меня пару-тройку дней лучше держаться подальше, чтоб не заразиться. Из комнаты старался не выходить лишний раз, даже чашку свою отдельно поставил. И что же в итоге, а? — Плохо предупреждал…       Сатору натягивает плед повыше и смотрит исподлобья, строя из себя обиженку. Пожалуй, выглядит почти правдиво, но у Итадори давно иммунитет к таким взглядам, уже не проймешь. Он разрывается меж двух огней, один из которых называется «режим бурчащей зловредности и ехидства», а другой — «искреннее человеческое сочувствие и проявление заботы». И Юджи всё ещё остаётся ровно в эпицентре, не имея ни малейшего желания полностью переключаться на что-то одно.       Между прочим, Итадори более чем полное право имеет жаловаться и язвить. Шею украшает цепочка добротных засосов, за два дня приобретших почти нежный красноватый оттенок. Губы едва-едва отошли от несдержанных в порыве укусов. Это было, конечно, прекрасно и хорошо, как обычно, но очень не вовремя. Надо сказать, вообще-вообще не вовремя. Даже с учётом полного удовлетворения всех участников процесса. Это совсем не оправдание. Ну ведь действительно предупреждал! Сильнейший он там шаман или нет, крепкий иммунитет или нет, заболеть может каждый вне зависимости от обстоятельств. Но кто бы его стал слушать. Сатору слишком — чрезвычайно — своенравный. Словно большой белоснежный породистый кот. А ведь с ним, с Юджи, он ещё очень даже мил, нежен и заботлив. Страшно представить, как Годжо общается с другими людьми.       Потому его рот и выдает очередную порцию беззлобно-саркастичных замечаний, а руки заботливо помогают укутать чужие ноги в тёплую ткань. Бросив тихое «я сейчас вернусь», он устремляется доделывать целебное месиво из трав, фруктов и специй, попутно примешивая в термос немного солнечных зайчиков, так, для закрепления общего оздоровительного эффекта. Юджи прихватывает пачку таблеток с комода, просто на всякий случай, и возвращается в зал с двумя кружками: чёрный кофе без сахара — для любимого, почти выздоровевшего себя и порцией натуральной фитотерапии с мёдом — для заболевшего здоровенного кота. Самого любимого.       Утро вползает в их квартиру лениво, как бы по частям, заполняя звуками оживающих улиц кухню с открытым окном, а затем мягким скользящим светом — прочие комнаты. Они переехали полгода назад, когда Юджи исполнилось двадцать. Новая квартира — уютная двушка, исполненная в светлых тонах. И его, и Годжо всё устраивало. Недовольным был только Сукуна. Ничего нового. Итадори вообще Двуликий конкретно напрягал, потому что, ну… Ладно в повседневной жизни, но… Юджи знатно охренел, когда услышал «пиздец, да вы задрали» у себя в голове прямо во время секса. Тут-то до него дошло. Жить с проклятьем внутри — то ещё удовольствие. Впрочем, спустя время Итадори начал злорадствовать. «Повезло так повезло, да, Сукуна? Не хочешь смотреть — не смотри. Моё тело — мои правила» и всё в таком духе. Юджи приспособился. Только Годжо злился и откровенно ревновал. Собственник он, безусловно, знатный. Пообещал найти способ к чертям выдернуть Рёмена из его тела, не причиняя вреда самому Итадори. — Теперь можно официально заявить, что у тебя наглухо отбит инстинкт самосохранения, Сатору, — Юджи весело ухмыляется, осторожно передавая чашку в протянутые руки. — Открытие века… — Годжо фыркает, делая небольшой глоток. — Ты не рад такому ошеломляющему результату познания? — Не в этом дело, тигрёнок. — А что тогда? — Юджи уже давно привык к дурацким прозвищам.       Их, вообще-то, было много. Но чаще всего это пресловутое «тигрёнок». Один из иероглифов в его фамилии так и переводится: «тигр», отсюда всё и пошло. Сатору прикинул, подумал, что просто «тигр» звучит совсем не мило и ласково, и решил добавить уменьшительно-ласкательные. «Котёнок», — потому что тигр из семейства кошачьих. «Принцесса», — совсем уж бесящее. А самое обидное — ничего подходящего для Сатору, кроме как «кошак» и «придурок» Юджи так и не придумал. — Просто одна конкретная задница умеет этот инстинкт заглушать, — как само собой разумеющееся отвечает Годжо, спокойно пожимая плечами. — Это что… Я опять виноват? — Вне всяких сомнений.       Сатору ухмыляется открыто и, подтянув плед, укладывает голову на колени Итадори, успевшему занять кусок пространства дивана с краю. — А лекарство? — Я уже выпил.       Юджи поворачивает голову и сдавленно выдыхает, натыкаясь взглядом на действительно пустую кружку, оставленную на краю прикроватной тумбы.       Улыбнувшись, он устраивается удобнее. Юджи уже успел позвонить Яге-сану, предупредив о том, что Сатору заболел, и что он его одного дома не оставит. Не дай ками, зная его парня, может произойти что угодно.       Годжо больше ничего не говорит, по нему видно: устал и снова почти засыпает, так что надолго наигранной злости Юджи, разумеется, не хватает. Вздохнув, он одной рукой тянется к своему кофе, оставленному на тумбочке, а пальцы другой вплетаются во взъерошенные белоснежные локоны. Щемящая нежность подкатывает к горлу откуда-то из груди — Юджи утопал в ней, наслаждаясь приторно-сладким вкусом.       Всё остальное — не беда, они как-нибудь справятся.