Восток - дело сложное

Временное правительство было ликвидировано при Октябрьской революции. Дворец был захвачен в ночь с 24 по 25 октября. Большевики установили свою власть. На всей территории империи вспыхивали вооруженные стычки белых и красных. После продолжительного пребывания в Тобольске Царская семья переехала в Екатеринбург, где была расстреляна.

***

За продолжительное время от заключения до убийства Царской семьи в Туркестанском крае происходили изменения. После взятия власти в Петрограде и установление ее во всех промышленных областях России, вести дошли и до завоёванных земель, однако к моменту двадцать седьмого октября основную политическую власть в области занимали национальные партии. Местные власти недооценили большевистскую власть, и не сумели объединиться, потеряли контроль над территориями. — Большевики ведут агрессивную политику, призывая рабочих и солдат к восстанию. — хмуро заявляет главный комиссар Туркестанского края. — Наши солдаты остаются верными скипетру, уверен, мы сможем подавить любое сопротивление. — заверяет один из подчинённых. Наблюдающих за всем Ташкент, к слову находившийся здесь лишь потому что был в рядах нейтральных к имперской власти, наблюдал за всем с неприкрытым удовольствием и насмешкой. Оттолкнувшись от стены, к который он прислонился около получаса назад, парень хмыкнул и махнув рукой на прощание, вышел из здания. — Чтобы они там у себя не делали, мы, коренное население, участвовать в этом не будем. — поправил галстук темного цвета Ташкент. — Хэй, стой! — окликнул юношу какой-то парень. Подбежав к Ташкенту, он остановил его. Это был один из часовых. Высокий парень крупного телосложения, светловолосый и зеленоглазый, он был вроде как в милости у старших по званию. За все время, проведенное под гербом империи, Ташкент подостыл и решил не забегать вперёд своими намерениями, чем похоже заслужил доверие, особенно после взятия Хивы. — Чего не на посту? — без приветствия просил административный центр Туркестанского края. — Сменился только что. — улыбнулся во все тридцать два парнишка. Ташкент зашагал вперёд, зная, что за ним пойдут. — Хотел вот у вас спросить, как относитесь вы к слухам из Петрограда? — догнал парнишка. — Тебе как звать-то? — нахмурил брови Ташкент, пытаясь вспомнить. — Вы что, уже забыли? — неприятно удивился парень. — Иван я! Можно просто Ваня. — тут же вновь заулыбался он. — Никак к слухам не отношусь, на то и они слухи, но события в столице вашей к данному понятию не относятся; власть у вас и вправду свергли. — наклонив голову и повернув ее к собеседнику, произносит Ташкент. — Надолго ли? Уверен император явится обратно, мы — армия его, вернём его на путь вождя! — решительно заявил солдат, пылая патриотическими намерениями. — Дурак ты, Ваня. — только и сказал Ташкент и пошел вперёд, скрещивая руки сзади. Что потеряно однажды, уже не вернуть никогда На утро следующего дня в городе собрались основные силы верных командиру и выступили против большевиков. Сдержать их или уж тем более подавить не получилось, власть  перешла в руки «красных». Каждый метр отстаивали как могли, на территории «нового» Ташкента, построенного русскими шли жестокие бои. После четырехдневных боёв большевики установили свою власть в Ташкенте, а к концу ноября тысяча девятьсот семнадцатого в крупных городах: Самарканде и Скобелеве. Ташкент, разгуливал по окровавленным улицам «нового» города прогулочным шагом, рассматривал последствия столкновений. Проходя по улочкам, в которых лежали трупы и тех и других, то и дело  натыкался на гильзы и ружья. Впереди, на одной из главных улиц, недалеко от здания центра вооруженных сил, лежало тело, знакомое Ташкенту. Подойдя и склонившись, парень медленно проводил взглядом по израненному телу: — Что ни день, то неприятности, Ваня.

***

На состоявшимся в середине ноября III Краевом съезде Совета рабочих и солдатских депутатов Туркестана в Ташкенте был образован Туркестанский СНК (совет народных комиссаров). Таким образом, опираясь на рабочих-европейцев (в правительстве не было ни одного представителя местного населения) и красногвардейцев в Средней Азии была установлена диктатура. — Мы не можем им доверять! Они убили и свергли своих же! Никогда я не поддержу большевиков. Выбирай Ташкент: я или они. — стоял на своем Коканд. — Я поддерживаю их и не собираюсь лишний раз рыпаться и ставить на кон жизни своих людей! — с нарастающей громкостью голоса, прогремел Ташкент. — Если же ты, Коканд, готов идти на все ради своих эгоистичных целей и действовать так агрессивно, то вперёд. — успокившись, закончил Ташкент. — Это твое последнее слово? — поджал губы Коканд. — Да. — процедил Ташкент. Партия «Шурои Уламо», созданная объединением улемов снова потерпела крах: Ташкент поддерживал захватчиков, видя в них тех, кто в будущем сможет изменить общество, благодаря своей идеологии, а Коканд отказывался принимать во внимание факты и выступал против сотрудничества. Партии перевели свои центры из Ташкента в Коканд, усилив свою деятельность в Ферганской долине. — Все покинули тебя, но выглядишь воодушевленным, есть ли у тебя план? — спросил прибывший недавно Самарканд. Партии проводили «объединенное совещание различных мусульманских групп», в котором принимали участие представители Сырдарьинской и Самаркандской областей. — Ммм, есть такое. На повестке дня стоял вопрос «Об организации власти в Туркестане». Совещание поддержало идею создания коалиционного правительства, в котором половина мест принадлежало бы коренному населению. Однако большевики категорически отказались от этой идеи, не поддержали идею и представители Коканда. — Вздор, мы не будем работать с ними. Нам нужна независимость, только она. — воротил нос последний. — Это невозможно. Власть делить мы не собираемся. — шовинсткие настроения царили среди большевиков. В конце этого же месяца в Коканде был созван Всетуркестанский курултай, в котором обсуждался вопрос автономии.

***

— Внимание, внимание, говорит Москва! — слышалось из всех углов, по всей стране. В газетах объявили о смерти Царской семьи и о том, что теперь наступят лучшие времена для народа. — Можно узнать, чё ты орёшь, если говорит Москва? — спросил Челябинск, недовольный суматохой вокруг. — Москва теперь столица, но представительство все ещё в пути. — говорит Екатеринбург, переключая кнопку «в эфире». — Нихрена не понял. Так чё теперь, Петроград все? — не унимался Челябинск. — Иди работать, Юра. Остальное тебя не касается. Челябинск даже уходя, бухтел и кряхтел. В пустой комнате вещания остался только Екатеринбург.

***

— Не хочется иметь ничего общего с прошлым. — Да! Мне тошно от того, что мы до сих пор находится в этом городе! — Поживем, увидим. — Надеюсь Ульянов переведет столицу, в другой город. Голоса большевиков обрывками доходили до бывшей имперской столицы. Сейчас его уже ничего не интересовало. Во дворце, быстро растерявшим все свое былое величие и недосягаемую красоту, Петроград сидел в своих покоях, вглядываясь в сове отражение. Впалые щеки, темные круги под глазами, слегка вытцветшие волосы и кое-где редко проглядывающиеся седые волоски создавали образ морально истощенного человека. — Брат! Петроград! — без стука вбежала Гатчина, которая наконец смогла прибыть к брату, вслед за ней вошёл Петергоф, обычно напоминавший сестре о приличиях, но не сделавший этого сегодня. Теперь о статусе можно не волноваться. Ни с кем из них никто больше не считается. — Вы прибыли. — отрешённо озвучил факт Александр Романов. На правах родни столицы и Гатчина и Петергоф должны были всегда и везде держать лицо, соответствуя статусу, поэтому в юности Петергоф часто оддергивал сестру, а Петроград только и посмеивался, радуясь нечастым, но теплым визитам. Гатчина была первой леди, образцовой аристократкой, законодательницей женской моды в высших кругах империи, а Петергоф всегда отличался своими ораторскими способностями, у него было море поклонниц, но при этом он всегда оставался недосягаемым и до ужаса тактичным. Сейчас от былого времени ничего не осталось: Гатчина распродала все свои богатства, чтобы прокормить людей и солдат для защиты Александра, а Петергоф всеми силами пытался отбить у Временного правительства возможность забрать Государя императора к себе, дабы он не мучался в другом городе. Оба выглядели уставшими, но до последнего прорывались к брату после ужасных новостей. — Как Вы себя чувствуете? — подошёл Петергоф сев на колени и положив ладонь на ручку кресла, взглянул на брата.

***

Дебют новой столицы состоится этим вечером. Петергоф и Гатчина, прибывшие две ночи назад, крутятся вокруг брата и заставляют его рдеть ещё больше. — Ну прекратите же вы! Я и так места себе не нахожу. — взмаливается столица. — Так мы же только лучшего желаем! А ну покрутись, братец. — просит Гатчина, осматривая кафтан со всех сторон. — Нет, не пойдет, этот наряд не передаёт всей важности твоей персоны, переодевайся. — встряхивает платье сестра столицы. — Опять? — округляются глаза Петергофа, пытавшегося всеми силами не мешать брату, но ребенок есть ребенок — даже читая книгу, он наблюдал за своей родней. — Снова! Давай, вперёд! — подталкивает Петроград Гатчина. Саша недовольно мычит и надувает щеки. Он всё ещё ребенок. Уже полностью уставший от всей сумасшедшей беготни вокруг него, столица направлялась в бальный зал, где должно было пройти само торжество. Сзади, в сопровождении, шли его брат и сестра, то и дело подбадривая его и, пусть ненадолго, но избавляя волнения. Первый танец. Второй. Третий. Всех их Петроград мирно пропустил, общаясь с гостями: сначала приветствовал вместе с Петром I, после принимал поздравления и подарки, дальше знакомился с областными центрами и впервые видел их воочию, ну и так далее. Выдохнув воздух полной грудью, он наконец дошел до стула и сел. Ничего уже не хотелось так сильно, кроме как упасть в объятья кровати. А ведь он ждал своего дебюта так долго: сначала радовался так сильно, что прыгал по комнате как угорелый несколько дней, естественно, когда его никто не видел. Потом волновался до потери пульса и придумывал самые глупые сценарии по типу «а что, если я упаду и ударюсь головой, когда буду спускаться к людям и умру?». А после, уже в последние дни, он решил загрузить себя работой и учебой от рассвета до заката и выглядел как ходячий мертвец. В общем под конец ему было уже все равно. — И как же танцует ненаглядная столица Российской империи? — внезапно склонился над Петроградом Москва. Резко подняв голову, юноша округлил глаза в удивлении, но после принял предложение. Лишь с началом музыки он понял, что попал. Танцевать сносно он так и не научился! — Господин, стойте я… — начал отнекиваться Саша, пытаясь выйти из кольца рук и оглядываясь по сторонам. Ну вот почему этих вельмож нигде нет, когда они нужны! — Видел как ты танцуешь. — ухмыльнулся парень в красном. Романов поперхнулся воздухом, потом посинел, а после покраснел и уж было хотел уйти из зала вон, как Москва продолжил: — Уж кто, как не я танцует здесь лучше всех, волноваться не стоит, к тому же дебютнику в обязательном порядке полагается танец, или же новая столица не знает правил этикета? — спросила бывшая столица. — Что ж, тогда доверяюсь Вам. — хмыкнул Петроград и сразу же закружили его в танце. Никогда доселе не умевший правильно считать шаги, он будто плыл среди остальных танцующих и чувствовал себя так легко и радостно в руках Москвы, как никогда раньше. Ведомый умелыми движениями партнёра, в его памяти отрывками сохранилось все: и музыка и люди и погода. Все, кроме него. Больше никогда и не с кем Петроград не чувствовал себя так.

***

Большевики методично погружались в вагоны поезда, отбывавшего в Москву. Из провожающих на вокзале стояло очень много людей, но ближе всех только трое. — Что ж, мы покидаем вас, товарищ Петроград. — отозвался Ленин, как его теперь звали люди. — Доброго пути. — тихо пожелал Романов. — И все же, почему вы не пытались удержать статус столицы при себе? — задал вопрос новый лидер, остановившись и слегка поворачиваясь к собеседнику. — Мое мнение не учитывается. — горько усмехнулся он. — Верно подмечено. — сказал, как отрезал. Уже в опустевшем вокзале, на потрёпанной платформе, Петроград продолжал провожать взглядом давно уехавший поезд. — Не смог я, Государь.

***

— Походало что-то. — ежился Москва, ожидая приезда людей новой власти к себе.