Стресс

      — Ну, как, Дашуль? Все нормально прошло?       — Конечно, Сергей Викторович, как и планировалось… Приборы сработали?       — Нет, девочка моя, никто на это уже не надеется… Завтра утром — жду с докладом!       — Тогда — до завтра!       Телефон заброшен подальше в кресло.       Туда же — оторванные с пластырем бесполезные датчики.       Удивительно, что переходить она может только ночью и только — находясь в квартире одной…       Хотя, почему — удивительно?       Разве она в состоянии — чему-либо удивляться сейчас?       Переход утомлял физически… Но она радовалась — любой усталости, любой нагрузке, любым усилиям…       Потому что боль — не проходила. Боль — от разочарования, от разлуки, от… голода. Возможно, он был нужен ей гораздо больше — чем она думала. Возможно, бесконтрольная страсть — это то, чего ей так не хватало в жизни. Возможно, властный и жесткий мужчина — идеален для её виктимной сущности…       Хотя…       Какая она, к чёрту, жертва! Жертва — он! Причем, жертва — собственных ортодоксальных мозгов! Собственных заблуждений! Собственных, им самим придуманных, правил!       «Сомневающийся — несовершенен любви…».       Хлопком закрытая книга.       Вот он — ответ.       Всё уже придумано до неё. Много лет назад. Нет ничего нового в любой человеческой судьбе.       История повторяется, истории повторяются.       Другие лица, другие тела, другие характеры.       И — похожие судьбы.       Разве когда-нибудь — она скрывалась? От проблем, от чувств, от судьбы? Разве — не ценила то, что давала ей жизнь — любовь, полёт и… небо в алмазах? Зачем бежать — от страсти, от удовольствия… от счастья? Зачем — ставить самому себе барьеры, отказываться от подарка, который многие ждут — годами, и не дожидаются?       Он, конечно, не звонил ей.       И она — не звонила тоже.       Не от обиды — а от бессмысленности телефонного звонка.       Тогда, ноябрьским утром, она первая — сказала ему: «Прощай».       Первая — разомкнула объятья, первая — шагнула к двери.       Не оглядываясь, как обычно…       Истории повторяются, история повторяется…       На столе медленно мигал диод на каком-то оставленном приборе. Что толку в приборах? Можно замерить нервные импульсы, можно замерить — все известные поля, можно — переложить в цифры, сделать выводы, придумать очередную формулу… А можно — просто шагнуть в неизвестное, доверяя только интуиции и самому себе… и, пожалуй, еще тому — кто помогает всем, без исключения.       Просто надо уметь правильно просить.       Уже ставшее привычным — лёгкое удушье…       И она — в знакомом кабинете.       Пусть катится Ионов — куда подальше! И — Красновский! Пусть — несанкционированный переход! Кто ей может помешать? Кто ей может запретить? В три часа ночи…       Как здесь протекает время? Она была в этом кабинете — два часа назад… Но было ощущение — что прошли дни… Шторы, как обычно, плотно задвинуты, свечи в канделябрах — зажжены… Запах табака — едва уловимо витает в воздухе… И, конечно, камин — непременный символ комнаты…       Можно бесконечно стоять на берегу и ждать парома. Можно — не ждать, а переплыть. Ждать — безопасней, плыть — рискованней. Решительные шаги к окну, отдернутая штора… Кусок осеннего леса, выхваченный тусклым фонарем в кованой решетке… Ярко-жёлтые листья — на земле, на деревьях, на дорожках — теряющихся в темноте… Внезапное желание — открыть окно и почувствовать воздух. Непередаваемый лесной воздух, от которого кружится голова и который можно глотать, как пищу…       Разворот к столу. Сегодня она обязательно дождется хозяина кабинета. Кресло у камина оказалось необычайно удобным. Огонь свечей — завораживал, гипнотизировал и, пожалуй, расслаблял… И она не сразу расслышала тяжелые шаги по дубовому паркету, вздрогнула — от звука внезапно распахнувшейся двери.       Грузная фигура заполнила дверной проем.       Высокий старик, с гривой седых волос… опирающийся на трость…       Цепкий взгляд темных глаз — мгновенно выхватил сидящую в кресле женщину.       Ту самую, что являлась из — ниоткуда, из сгустившегося воздуха.       — Не удивляйтесь, но я был уверен, что, в конце концов, увижусь с вами…       — Я уже давно ничему не удивляюсь…       Он закрыл дверь. Тяжело опустился в свободное кресло. Длинная трость, с набалдашником в виде собаки, напомнила ей Воланда…       Она никогда не видела таких глаз — чёрных. До такой степени, что зрачок сливался с радужной оболочкой, придавая странную неподвижность его взгляду. Очень умных глаз. И — неуютных.       — Разрешите вам представиться — барон Энтони Стоун…       Глубокий голос, тяжелый, как сам его обладатель… Едва заметный акцент — тот, который всё равно остается у людей, не родившихся в России… или — давно и навсегда покинувших её…       — Дарья… Николаевна Иволгина… Живого барона вижу в первый раз в жизни…       — Простите, что представляюсь, сидя… В моем возрасте — уже тяжеловато склоняться… даже перед женщинами… Да и вы, скорее всего, не умеете делать реверансов?       — Вы — правы, не умею…       Он улыбался. Чему он радуется — барон Энтони Стоун? Странный старик, ждущий её появления…       — Разговор нам предстоит долгий… Может быть, коньяку?       — Почему — не виски? Я ведь — в Англии, правда?       — В Англии… Но, знаете, даже я за шестьдесят лет пребывания здесь — так и не смог привыкнуть к этому пойлу, которое они называют — виски… Хороший французский коньяк — лучший фон для беседы…       Все еще сильная рука потянулась к графину… Янтарная жидкость в бокалах… Первый глоток — как погружение в неизвестное. Но коньяк оказался отличным… Не надо бояться погружений…       — Дарья Николаевна…       — Да, господин барон?       — Извините… Мне просто приятно произносить вслух ваше имя… И — не называйте меня бароном… Я такой же барон, как вы — графиня…       — И как мне вас называть?       — Антон… Антон Валерьевич… Уверен, моя история — очень похожа на вашу…       Уединенное бунгало на берегу океана… Высокие звезды. Шезлонг на открытой террасе. Он не лукавил — про командировку. Днем он работал со своими коллегами, то — в душных офисах, то — болтаясь во внедорожнике по пыльным ухабам. А вечерами — его ждал прохладный океан, морской воздух, и тревожные мысли.       Каждый день — звонки из лаборатории, от Красновского. Все нормально, все идет по плану. Эксперимент продолжается, переходы продолжаются… жизнь продолжается.       И, застывшее на губах, но — так и не произнесенное: «Как — она?»       Десятки раз — набранный, но так и не вызванный — номер.       Труд лечит всё. А физический труд — способен выдавливать мучительные мысли. Усталость тела помогает смягчить усталость души. Только не нужно — жалеть себя, не нужно — вспоминать, не нужно — мечтать. Заполнить день — работой, вечер — плаваньем, потом — еле-еле доползти до постели и — уснуть. Быстро, как провалиться в темноту. Без мыслей, с одной — усталостью.       Его предавали только сны. Словно — то, о чем он запрещал себе думать, воображать, чувствовать, — заполняло его во сне. Каждую ночь — она была разной. То — легкой и радостной, с детской улыбкой, рвущей на части его душу. То — чувственной и страстной, с обнаженным телом, заставляющим его терять голову. То — грустной и поникшей, с печальными глазами, выбивающими почву из-под ног.       Она забирала его, едва он засыпал, и не отпускала — до самого утра.       До звонка будильника.       До первых лучей солнца.       До холодного душа.       Она была так реальна и осязаема, что — иногда он спрашивал себя: где же проходит его жизнь? Может быть, во сне? Там, где он был счастлив — чувствуя её рядом? Там, где душа тянулась к ней — и пела? Там, где его тело — желало и получало желаемое?       Что в ней такого — что нет в других женщинах? Тысячи мужчин до него — задавали себе этот глупый вопрос, тысячи мужчин — задают его каждую минуту, тысячи мужчин — будут задавать и после. Да, есть красивее. Да, есть добрее. Да, есть умнее. Так почему — только она смогла выбить его из колеи? Почему — только она смогла за пару часов превратить самодостаточного и сильного мужика в дрожащего и истекающего слюнями мальчишку? В тот самый первый раз, в их первую — встречу…       Два часа дороги — в никуда. Два часа — на автопилоте по ночным улицам. Два часа — и его автомобиль опять останавливается рядом с её домом. Как он мог — такое допустить? Как он мог — так забыться? Как он мог… Чем он думал тогда, вцепившись в руль побелевшими дрожащими пальцами? Всем, чем угодно, но — не головой! Сотни мыслей — в один миг, сотни желаний — в одну секунду, сотни сомнений — в одно мгновенье…       А потом — её глаза, распахнутые, с расширенными зрачками… Ничуть не удивленные… Её плечи — под прозрачной тканью… Её прикосновение — как удар под дых… Он сдался гораздо раньше. Его короткое отсутствие тогда — последняя попытка сохранить остатки гордости. Отключить передатчик. Отключить телефон.       Она не считала такие отношения — противоестественными. Такую страсть — ненормальной. Такие эмоции — разрушающими. Она казалась счастливой. Но что он знал о ней — кроме информации в досье? Кроме короткой беседы с её психологом? Кроме — вскользь брошенных случайных фраз?       Бесспорно — умна… Ведь именно она натолкнула его на мысль, что происходящее в её квартире — неотделимо от неё самой.       Красива… Он мог бесконечно смотреть на неё, трогать её, любоваться ею.       Трогательна… От её детской улыбки не раз у него перехватывало горло… Он был беззащитен перед ней.       И это — пугало. Он был зависим от неё. И это — злило. Он не мог сопротивляться. И это — убивало.       Он не лгал ей: вся его так хорошо спланированная жизнь рассыпалась на глазах. И вдруг возникла командировка, как шанс, как возможность — понять, что происходит. Банально — взглянуть на все со стороны… Банально — ответить на все вопросы… Банально — попытаться вернуть того человека, которым он был до встречи с ней.       Кто он — для неё? В ту, последнюю, ночь  она сказала, что счастлива… с ним. Она была — на взводе, бросая ему в лицо — про небо в алмазах, про трусливого самца, про свои эмоции… А утром — утром она практически убежала от него, мягко освободившись от его рук, торопливо поцеловав в небритый подбородок… Не задерживаясь. Не оглядываясь. Хуже он чувствовал себя только семь лет назад — очнувшись в реанимации.       Что она испытывала — к нему? В моменты близости, словно лишаясь воли, она позволяла ему всё… Гуляя с ним по парку, внезапно целовала его, поднявшись на цыпочки… И пела под струями воды в его ванной…       Провал в темноту. Обычный день, обычные сумерки, обычная усталость. Он так привык за две недели — засыпать без бьющихся в голове мыслей. Легко, едва коснувшись щекой простыни… из синего хлопка.       И — внезапное пробуждение.       Три часа ночи. Молотком бьющееся сердце в груди. Что за чёрт!       И — внезапно накатившая слабость. С трудом поднявшись, он вышел в гостиную, добрался до холодильника. Пара глотков — и холодная вода стекает по горлу в желудок, выравнивая дыхание, отрезвляя сведенные сном мозги. Кажется, он сам себя доконал. Секундное колебание, и таблетка снотворного отправляется в стакан, с шипением растворяясь в ледяной воде.       Иначе — он просто не выживет.       Иначе — он просто сломается.       Вновь засыпая, он опять чувствовал назойливые волны тревоги…       — Вы задумывались когда-нибудь о том, как похожи человеческие жизни? Как похожи — судьбы? И, при всем их многообразии, постоянно ощущаются параллели?       Неторопливая беседа — словно вне времени. Удивительный коньяк, удивительный старик, удивительная история. Так похожая — на её собственную, и такая — другая.       Искореженная жизнь — сначала оккупацией, потом — родными лагерями. Обретение дома — заброшенной лачуги на окраине деревни, на окраине жизни. Свой собственный мир — в комнатке, с забитым фанерой окном. Любимая женщина — внезапно вошедшая в его судьбу, и внезапно и трагически — покинувшая её.       Одиночество.       Разочарование.       Грусть.       И — открытый переход во времени. Для чего? Для какой цели? Сомнения в собственной психической полноценности. Вопросы. Вопросы. Вопросы.       — И все — уже было до нас…       — Абсолютно всё, девочка моя… Впоследствии, я много времени провел, анализируя тогдашнее свое состояние, исписав бумаги на целый научный труд…       — И — что?       — Отсутствие социальных связей. Всех. Не осталось ни одного живого существа, которое может удержать в жизни. Ни одной цели — ради которой стоит хотя бы просыпаться по утрам. Ни одной мысли — дающей хотя бы надежду.       — Есть люди, которые живут так всю жизнь — и не напрягаются!       — Конечно, но я тогда… напрягся… как вы изволили выразиться…       — Но у меня нет такой беспросветности! У меня — работа, которая, в общем-то, нравится, мужчина, с которым у меня еще как будто — есть шанс… мои книги, мои увлечения, в конце концов!       — «В общем-то», «как будто»… книги… увлечения… вы чудовищно одиноки, моя дорогая… Правда, ещё не дошли — до крайней точки…       — С чего бы это?       — Ваши возможности при переходах — ограничены. Вы попадаете в одно и то же место — мой кабинет. В одно и то же время — одна тысяча восемьсот сорок пятый год. И всегда — только ночью.       — А вы?       — О! Я в этом смысле пошел гораздо дальше вас… Но, думаю, у вас еще все впереди.       — И вы решили остаться здесь шестьдесят лет назад?       — Ну, выбор-то, на самом деле, был невелик… Возвращаться назад — не было смысла… Та жизнь — приносила мне, в основном, только горе и потери…       — И как вы стали бароном?       — Долгая история… и не совсем приятная… Может быть, если мы с вами еще встретимся, я попытаюсь разворошить эти страницы моей жизни…       Почему ей так страшно — заглядывать в эти глаза? Так неуютно? Иногда, незнание — это надежда. Неизвестность — это шанс. Иллюзия — это возможность.       — Вы сказали, что ждали моего появления…       — Конечно… Пару раз в моем кабинете я ощутил запах удивительных духов… И, не забывайте, о широких возможностях старинных особняков — на предмет: увидеть и услышать …       Улыбка преобразила его, сбрасывая налет аристократизма и смягчая взгляд — вдруг потеплевший.       — Наблюдать за вами — оказалось приятным… Узнавать себя самого, свои мысли, свои поступки… Ведь вы под прицелом, не так ли?       — Да… Как вы догадались?       — Сначала вы приходили просто так, а потом в ваших действиях начала проявляться система, планомерность…       Молчание. И, наконец, прямой контакт с этими глазами… без иллюзий.       — И что меня ожидает?       Неторопливый глоток из бокала… И искреннее пожатие широких плеч.       — Я не знаю…       — Вы сказали, что судьбы повторяются!       — Повторяются — в целом… Но — всегда есть нюансы, всегда есть — новый характер, всегда есть — это маленькое «но»… Я много размышлял об этом… Жаль, что времени пообщаться у нас практически не осталось…       — Вы встречали еще кого-нибудь… из таких, как мы?       — Да, один раз… Всё похоже на определенную систему… Вам нужно просмотреть мои архивы, если вы хотите подробнее знать — с чем столкнулись.       — А вы? Объясните же мне! Сейчас у меня вопросов — больше чем до встречи с вами!       Опять — улыбка. На этот раз — грустная.       — Боюсь, я очень ограничен во времени, дорогая моя девочка. Мне ведь уже много лет и я болен, как практически все старики моего возраста… Правда, как ни парадоксально, именно из-за моего возраста — болезнь пока не доконала меня окончательно… И ещё…       Опять глоток. Он умел со вкусом пить, этот старик. Видимо, и жить он умел со вкусом… в этом мире. Вот так — дожить до глубокой старости, и не утратить — ясность мыслей, не утратить — цепкий взгляд, не утратить — иронию.       — Я хочу, как ни бессмысленно в моем случае, перед смертью увидеть родину, которой я оказался ненужным… Старые люди становятся сентиментальными…       — Вы собираетесь вернуться туда, откуда пришли?       — Увы, это невозможно… Туда, где была моя жизнь «до» — мне не вернуться… Мы — не боги, мы всего лишь — пользователи… Настоящее — точка отсчета. Настоящее — это время уже вашей жизни.       — Я пыталась читать про параллельные миры, про временные законы… Я — безнадежно тупа, мне сложно понять…       — Вам это совершенно не нужно.       — Значит, вы решили вернуться… А раньше — вы возвращались?       — Нет… Я нашел свою нишу… у меня появилась семья… недавно родился внук… Проход закрылся.       — И не хотелось?       — Не поверите — нет.       — А сейчас…       — Я же сказал, что старики становятся сентиментальными.       — Но была же — возможность?       — Разве счастливого человека тянет в жизнь, где осталось — только одиночество и горе? Наверное, если б захотелось… Но мне ни разу не захотелось. Здесь — я на своем месте… Здесь — пока не разучились ценить человеческую жизнь. Здесь — пока остались понятия чести, данного слова… Я рад, что прожил большую часть жизни именно в такое время… Ведь вам в вашей жизни, пожалуй, еще хуже — чем мне в моём сорок восьмом… Уже тогда мир начал стремительно катиться под откос… в глобальном смысле.       — Зато у нас есть гидромассаж и контрацептивы…       Теперь улыбалась уже она. Над своими словами, над своими мыслями, над своими воспоминаниями.       Подъем из кресла был тяжелым для него. Опираясь на трость, он медленно двинулся к одному из дубовых шкафов с книгами, жестом пригласив её подойти поближе.       Отброшенные в сторону тяжелые тома. Дверца сейфа.       И…       Знакомое ощущение накатывающего удушья.       Как — не вовремя, как — некстати!       — Антон Валериевич! Меня, кажется, выталкивает… извините…       Быстрое движение его руки — к ней, ощущение теплого металла в ладони, инстинктивно вытянутой навстречу…       И она в своей комнате… в спальне… в три часа ночи…       С миллионом вопросов, с миллионом — предположений, и — с неожиданными мокрыми дорожками на щеках…