that old Black magic

Одним февральским днем Сириус получает письмо. И в этом нет ничего необычного. Все они постоянно получают письма, но конкретно это было доставлено братом Сириуса, а не одной из громадных роскошных сов, принадлежащих семейству Блэк — именно эта часть и кажется Ремусу необычной. Вся их компания мирно лежит под лучами солнца на заднем дворе, когда Регулус останавливается перед ними, протягивая плотный кремовый конверт с оттесненной на темно-красном воске фамильной печатью Блэков. Ситуация кажется странной не только для Люпина, остальные также в смятении. Что заметно по тому, как цепенеет Сириус, и как резко вдыхает Джеймс, нервно косясь на него, переводя на Ремуса вопросительный взгляд. Тот пожимает плечами: он понятия не имеет, что происходит. — Хорошо, Рег, — Сириус забирает письмо с натянутой усмешкой. Сердце Ремуса сжимается от этого жеста, хотя он не может до конца понять, почему. Регулус смотрит на него исподлобья, выражение лица выдает презрение, хотя уголки его губ едва заметно подергиваются, будто он пытается подавить улыбку. Зеленый цвет галстука так сильно раздражает своим присутствием на шее мальчика, столь похожего на Сириуса. Ремус уже не в первый раз задается вопросом, каково это, быть кем-то вроде Сириуса и носить фамилию Блэк. Внешне Регулус похож на своего старшего брата: он равнозначно красив, но чуть менее уверен в себе, и, вероятно, более надменен. Его волосы зачесаны с лица, галстук идеально завязан на шее. Он носит слизеринские нашивки с гордостью, не говоря уже о фамилии Блэк. Ремус смотрит на Сириуса, ухмыляющегося своему младшему брату. Его развязанный гриффиндорский галстук свободно свисает с шеи, его волосы растрепаны, его пальцы так сильно сжимают конверт, что костяшки мгновенно белеют. Люпин вспоминает рассказы о маггловских плакатах, прикрепленных с помощью магии к стенам спальни Сириуса в его доме. Своеобразное проявление безразличия к семейным ценностям, неприличный жест в лицо родителям, от которого он никогда не смог бы отказаться. — Она рассказала тебе, что это все значит? Что этой чокнутой ведьме нужно на этот раз? — Сириус машет перед ним письмом. Регулус слегка улыбается, но его взгляд остается таким же холодным. Он сжимает руки в кулаки, удерживая их по бокам, затем медленно разжимает, глядя куда-то правее Сириуса, будто он не может встречаться с ним взглядом. Лицо Сириуса смягчается. Он вытягивает ногу, осторожно толкая ею в носок блестящего черного ботинка Регулуса. — Ничего страшного, Рег. Я знаю, что ты всего лишь ее посыльный. После этой фразы Регулус заметно напрягся. Приподняв плечи и задрав голову, он делает шаг, выходя из зоны досягаемости ноги Сириуса. — Toujours Pur, * — произносит он мягко, словно молитву, но твердо, словно обещание. Его произношение лучше, чем у французского школьника. Сириус закатывает глаза. — Бога, блять, ради, малыш, расслабься. Ты кончишь так же, как и она, если не будешь осторожен. — Лучше уж так, чем кончить как ты, — парирует Регулус, гордо выпячивая подбородок, но в его голосе слышна легкая дрожь, когда он наблюдает за Сириусом, открывающим письмо. — Мы оба знаем, что ты так не думаешь, — его ухмылка превратилась в пристальный, внимательный взгляд. — Ты не на цирковом представлении. Тебе не обязательно смотреть, как я это читаю. — Она сказала, что я должен, — его тон звучит почти виновато, будто он пытается извиниться. Сириус глубоко вздыхает, но позволяет выражению своего лица смягчиться до чего-то почти нежного. — Ох, тогда ладно. Нет смысла нам обоим испытывать на себе ее гнев. Вероятно, она хочет узнать мой ответ. Мне не нужно читать это, чтобы удостоить ее им. Можешь передать ей от меня, Регулус: «От всей души, пошла ты нахуй, дражайшая матушка». И не забудь про «нахуй», пожалуйста. Это будет звучать еще эффектнее из твоего прелестного маленького рта. — Этого можно было бы избежать, — произносит Регулус с нескрываемой болью в голосе — он, очевидно, знает о содержании письма больше, чем говорит. — Если бы ты просто более тщательно выбирал своих друзей, — он бросает на Ремуса неодобрительный взгляд. — Если бы ты просто принял другие, лучшие решения, все могло бы быть иначе. Мать любит тебя, Сириус. — Я очень тщательно выбираю своих друзей, и мне так жаль, что нельзя выбирать свою семью. И даже если бы я мог, я бы все равно выбрал тебя, несмотря на то, что ты там думаешь, — он пристально смотрит на Регулуса, осторожно продолжая. — И тебе не нужно выбирать их. У тебя есть выбор, и, может, однажды, ты найдешь в себе силы, чтобы сделать правильный. Слушай, я просто хочу сказать, что если мы оба оставим ее, она поймет, что облажалась. Она хочет наследника больше, чем сына, Рег. Она хочет, чтобы у нее был я, ей нужно, чтобы у нее был ты. А если у нее нет ни одного из нас, то у нее нет ничего, она в значительной степени трахнута. Запомни это. — Затем Сириус пожимает плечами, выражение его лица мгновенно меняется, становясь небрежно-наплевательским. Он превращает это в дерзкую ухмылку. — Как бы то ни было. Спасибо за беспокойство, младший братец. — Что там написано? — спрашивает Джеймс, наклоняясь вперед, когда Сириус открывает пергамент и начинает читать. Тот не отвечает. Его глаза быстро мечутся по содержимому письма, лицо стремительно бледнеет. Ремус чувствует, как учащается его сердцебиение — во всем этом что-то не так. Он мало что знает об отношениях Сириуса с его семьей. Тот не слишком много говорит об этом, но собрать всю полученную информацию воедино несложно. Семья Блэков — одна из самых богатых, самых могущественных, самых неизменно влиятельных чистокровных семей в волшебном мире, а Сириус — это Сириус. Ремус вспоминает обрывки разговора, произошедшего несколько месяцев назад: Сириус сказал, что никогда не вернется домой, Джеймс сказал, что у него всегда найдется место, в котором тот мог бы остаться, они оба смеялись над матерью Сириуса, вопящей на него из-за гриффиндорских знамен в спальне. Тогда за завтраком он отталкивал в сторону доставленное совой письмо… «У нее просто, блять, крыша поехала, пока она вытворяла все свое дерьмо. Она не заставит меня делать что-либо. Я не гребаный ребенок. Вся моя семейка просто ебнутая. Разделять их кровь, называть их семьей, называть ее матерью… Эти слова встают поперек моего горла.» — Сириус? — снова говорит Джеймс, теперь уже с нервозностью в голосе, вытягивая шею когда Сириус комкает лист бумаги в кулаке. Он всего раз качает головой и поднимает взгляд на брата. — Идите вы все нахуй, Регулус. Просто… нахуй вас всех, — не произнеся ни слова больше и не глядя ни на кого из них, он вскакивает на ноги и быстро уходит. Регулус спотыкается, в спешке пытаясь догнать его. Когда он выкрикивает имя Сириуса и просит подождать, тон его голоса наконец выдает в нем младшего брата. После этого все замирает на несколько дней. Сириус пытается избегать их, молча сидя рядом на уроках и не произнося ни слова за едой. Джеймс также не в силах вызвать у него улыбку, так что Ремус не смеет даже пытаться. Глаза Сириуса темные, а лицо хмурое, как небо перед грозой; Ремус едва узнает его. В свободное от занятий время они не находят его в общей комнате, они нигде не могут его найти — это сбивает всех с толку: никто не знает как вести себя в подобной ситуации, или как на это реагировать, и им всем это дается нелегко. Сириус, обычно такой шумный, никогда не скрывающий свои эмоции и открыто высказывающий все свои недовольства, вдруг становится таким отстраненным, так сильно пытается оградиться сразу от всех. И для остальных это так непривычно и нервирующе. Для Ремуса очевидно, что Сириус начал избегать всех — даже Джеймса — с тех пор, как он получил это письмо. Они просто не знают причины. С тех пор он каждую ночь спит в своей кровати, а Ремус каждую ночь не может уснуть, прислушиваясь, пытаясь услышать хоть какой-нибудь звук из постели Сириуса, но тщетно. Он отчаянно хочет преодолеть разверзшуюся между ними пропасть, но не имеет ни малейшего понятия с чего начать. На третью ночь Ремус решает, что с него довольно. Подобного никогда не случалось, всегда был Сириус, пробирающийся в постель Ремуса, и никак иначе. Когда он отодвигает тяжелый полог чужой кровати и проскальзывает сквозь него, его сердце начинает яростно биться о грудную клетку. Сириус, очевидно, хочет, чтобы его оставили в покое, и, вероятно, Люпину следовало бы уважать это. Если Сириус в порыве гнева проклятьем швырнет его через все общежитие, то, что ж, придется потребовать с него некоторых объяснений. Вот только Сириус невероятно упрям и не разговаривает с ним, по крайней мере, не о себе. Ремусу кажется, что все это — то, как он замкнулся в себе, — продолжит копиться, туго закручиваясь в нем, словно спираль, и — Ремус отмечает, как предельно не бессердечный человек — Сириусу нужно просто взять себя в руки и пройти через это, пока он просто не свихнулся. На самом деле, это все, что Люпин может предложить ему в сложившейся ситуации. Кровать прогибается под ним, когда он забирается на матрас. Сириус не двигается, но Ремус замечает, как меняется темп его дыхания, по которому он понимает, что тот не спит. — Это я, — шепчет Ремус, хотя, серьезно, кто еще бы это мог быть? Он проскальзывает под одеяло, замерзший уже за те короткие мгновения, которые провел не в постели. Ремус зарывается глубже, лежит молча неприлично долгую минуту, за которую отогреваются его пальцы ног, а затем слегка сдвигает свою руку. Он протягивает пальцы к ладони Сириуса, лежащей под одеялом и переплетает их пальцы. Тот не отдергивает руку. Он не говорит ничего, просто лежит. Но в конце концов, когда дыхание Сириуса выравнивается, Ремус позволяет себе расслабиться, нежно сжимает чужую ладонь и закрывает глаза. — Она лишила меня наследства, — шепчет Сириус в темноту и Ремус вздрагивает. Он почти уснул, а этот шепот звучал так громко в тишине комнаты. Он не отвечает, лишь немного переворачивается, чтобы видеть профиль Сириуса в темноте, пока тот говорит. — Очевидно, ее разочарование в сыне гее-гриффиндорце наконец то достигло своего апогея. Взгляд Регулуса на него в тот день, когда он доставлял письмо, вспыхивает в голове Ремуса. Он тяжело сглатывает. — Из-за меня? — Отчасти, — честно отвечает Сириус. — Кажется, из-за нее Регулус следил за мной в школе, так что… Только не думай, что все это — полностью твоя вина, — он пинает Ремуса под одеялом холодными пальцами ноги, и Люпину кажется, что он видит, как губы Сириуса изгибаются в едва заметной улыбке, когда он продолжает: — Это все началось задолго до того, как я начал трахаться с оборотнем-полукровкой, предыстория этого куда глубже. Кроме того, мне начхать на то, что она думает. Он звучит убедительно, а его тон легкий, почти шутливый — он, вероятно смог бы обмануть этим кого-то другого. Ремус, однако, не попадает в категорию «кого-то другого». — Это нормально, — мягко произносит Ремус, — если тебе не все равно. Он правда не знает, что еще тут можно сказать, кроме того, что ему очень жаль — не только из-за того, что Ремус тот, кто он есть, но еще и из-за того, что Сириус вообще находится в подобного рода ситуации; из-за того, что его жизнь всегда была таковой; из-за того, что он был вынужден расти в семье, которая его не понимает и не хочет даже попытаться понять. Ремус никогда не был так благодарен своим родителям, как сейчас. А еще он слегка паникует — если мать Сириуса знает о Ремусе, о его секретах, то что это может значить для него? Она собирается разоблачить его? Будет ли он вынужден отчислиться, или того хуже? Он подавляет этот страх: сейчас речь не о нем. — Плевать, — яростно проговаривает Сириус. — Абсолютно все равно. — Он двигается, в одно мгновение перекатываясь на Ремуса, и целует его, безжалостно и неоспоримо. — Мне плевать даже на то, что она выжгла мое имя с ебаного семейного древа Блэков. Блядство. — Перестань. — Ремус откатывает Сириуса от себя, пытаясь игнорировать нарастающее в его пижамных штанах возбуждение — это приятно, всегда приятно, но сейчас это кажется неправильным. Он был бы наихудшим в мире другом, если бы позволил Сириусу избежать чего-то настолько серьезного подобным образом. — Не сейчас, не сейчас. — О, я понял. Ты тоже меня не хочешь, — сердито произносит Сириус. Теперь, когда он перестал пытаться казаться равнодушным, он может направить все свои накопившиеся эмоции на Ремуса. — Тогда съебись отсюда к себе в кровать. Не раздразнивай меня. — Ты ведешь себя нелепо, — мягко говорит Ремус, протягивая руку и прижимая Сириуса к себе. — Дело не в этом. Я просто… нам нужно поговорить. — Не о чем говорить, — несмотря на резкость ответа, он не отстраняется, позволяя Ремусу успокаивающе гладить его по руке. — А я думаю, что есть. Я знаю каково это, Сириус. Я понимаю, что такое — не находить себе места и чувствовать себя дерьмово из-за вещей, которые ты не в силах изменить. Я знаю, что нельзя отгораживаться от людей. Это не работает. Никогда не работало. — Да ничего ты не знаешь, — шипит Сириус в темноту. — Господи, ты ведешь себя так, будто ты присвоил себе все аспекты тяжелой жизни, но знаешь что, Ремус? Это не так. Это не так, потому что все, кто тебе дорог, принимают и поддерживают тебя. Никого, блять, не ебет, что происходит с тобой в полнолуние. Все любят тебя несмотря ни на что. Бедный-несчастный Люпин, это, должно быть, действительно чертовски отвратительно — быть окруженным всей этой любовью, принятием и отсутствием осуждения со стороны. Ремусу хочется возразить, вмешаться и защитить себя, сказать: «На самом деле, это совсем не так просто, как ты думаешь. Это как если бы каждую кость в твоем теле каждый месяц разрывали на части вместе с кожей, и это в лучшем случае чистейшая агония…». Да, ему действительно повезло. До сих пор люди, которым он доверил свой секрет, оказывались действительно невероятными. Но на каждого человека, который принял его, приходится миллион, который никогда этого не сделает. Он должен ходить всю жизнь с этим гигантским клеймом, скрывать от всех большую часть себя, или же порицание будет следовать за ним по пятам. Но Сириус все еще яростно шепчет, напряженно лежа рядом. — Моя семья ненавидит меня. Моя собственная мать ненавидит меня так сильно, что выжгла мое имя из семейного древа. Ты хоть понимаешь, что это значит для семьи? Что она пытается сказать? Она говорит, что я мертв для нее. Ради бога, она моя мама. Он мой брат. Разве это не значит, что они должны любить меня несмотря ни на что? В этом ведь вся суть, не так ли? И я знаю, что презираю ее, я знаю, что все, за что она борется, вызывает у меня приступы тошноты, но это не значит, что мне не больно. Я, блять, ненавижу это. Ненавижу то, что она заставляет меня так себя чувствовать. Что я позволил ей заставить меня так себя чувствовать. Ремус притягивает его ближе, обнимает и утыкается лицом в его волосы. Он так сильно хочет подобрать слова, которые помогли бы, сделали бы лучше. Но он не может. Нет ничего, что вы могли бы сказать, ничего, что заставило бы чувствовать лучше семнадцатилетнего подростка, изгнанного собственной семьей, выброшенного, будто он никогда не имел никакого значения, просто потому, что он пытался быть лучшим человеком; просто потому, что он достаточно смел, чтобы оказывать сопротивление тем вещам, с которыми он не согласен; потому, что именно этого от него и ждали. Ремус любит в Сириусе то, что он никогда не делает ничего, просто потому что от него этого ждут. Ремус лишь не хочет, чтобы Сириус думал, что соответствовать чьим-то ожиданиям всегда настолько травматично. — Ты лучше, — шепчет Ремус, даже не осознавая этого. — Ты лучший. Дыхание Сириуса прерывистое, плечи подрагивают от слабых рыданий, приглушенных грудью Ремуса. Ремус сжимает его крепче. — Я в порядке, — бормочет Сириус, слова звучат приглушенно из рубашки Люпина. — Даже ненавидя их, я в порядке. Меня это устраивает. И если получение их одобрения означает, что я должен стать похожим на них, тогда я действительно не хочу никакого одобрения, и скорее умру, чем буду втянут в ту чистокровную чушь, вокруг которой они строят свою жизнь. Правда умру. Клянусь. Тем не менее, моя ненависть к ним не делает справедливой их ненависть ко мне, понимаешь? — Понимаю, — бормочет Ремус, хотя, на самом деле, это не так. — И… прости. Я понимаю, насколько дерьмово то, с чем тебе приходится иметь дело. Я знаю, что мои семейные проблемы и рядом с этим не стояли. Да и, в любом случае, ничего такого, с чем бы я не смог справиться, — он сжимает Ремуса чуть крепче, его тон внезапно становится легким, будто он старательно отмахивается от всего, что сейчас чувствует, абсолютно игнорирует — это уже так типично для него, ну правда. Просто потому что он Сириус, он никогда не открывается, он никогда не говорит о действительно серьезных вещах: это самый серьезный и глубокий разговор, который у них был за почти шесть месяцев знакомства. Ремус думает, что, вероятно, темнота комнаты заставила его открыться больше, чем обычно. Каким-то образом, говорить проще, когда никто не смотрит тебе в глаза. Теперь момент упущен — он может с уверенностью сказать это по переменам в поведении Сириуса, по тому, как тот кладет свою руку на спину Ремуса, пробираясь под его пижамную рубашку. Он закончил с разговорами, вероятно, собирается вновь продолжать делать вид, что все в порядке. Часть Ремуса чувствует, что он должен приложить больше усилий, попытаться добиться большего, но какой в этом смысл? Сириус непреодолимый упрямец. Он не будет говорить, если сам того не захочет — не в его стиле. — Все относительно, — Ремус пожимает плечами, стараясь выровнять свой тон. — Кризис одного не так плох для другого, и все такое, — удар в плечо. — Если тебе станет от этого легче, проблемами с тобой я бы не поменялся. В ответ Сириус смеется — впервые за те долгие четыре дня, и Ремус осознает, как сильно скучал по этому звуку, по тому искрящемуся смеху, появившемуся из ниоткуда — это заставляет его расплыться в широкой ответной улыбке, которой он поспешно зарывается в волосы Сириуса. Ситуация становится настолько безнадежной, когда касается этого парня. — «Если тебе станет легче»? — Сириус все еще смеется. — То есть, ты лучше будешь чертовым оборотнем, чем Блэком? Спасибо, Ремус, это… это действительно здорово. — Я о том, что, — он пытается объясниться, — что это нормально, если ты чувствуешь себя дерьмово из-за этого. Я бы на твоем месте тоже чувствовал себя дерьмово, потому что, ну, знаешь… быть лишенным наследства, нелюбимым собственной матерью и все такое? Это и правда дерьмово. Так что у тебя есть полное право на то, чтобы чувствовать себя отвратительно. Это заставляет Сириуса смеяться лишь сильнее. Парень начинает хрипеть от сдерживаемого хохота. — По крайней мере… по крайней мере, мне не нужно запирать себя раз в месяц, дабы не вызвать ликантропию у остальной части населения. И Ремус тоже смеется, утыкаясь лицом в волосы Сириуса, прижатого к его груди. Их руки сцеплены в замок, их ноги переплетены. Они прижимаются друг к другу и смеются, смеются, смеются, и видит Мэрлин, в этом нет абсолютно ничего смешного, ни в чем из этого. Но для них это все равно своего рода исцеление.