that old Black magic

Джеймс слетел с катушек. И, на самом деле, за этим было бы весело наблюдать, если бы Ремус не чувствовал мерзкий узел беспокойства, завязавшийся в его животе. Если бы он не сидел в тревожном ожидании момента, когда эта ситуация выйдет ему боком. Сейчас они все во внутреннем дворе. И они не знают, что Ремус тоже там — он не показывается, что, вероятно, довольно подло с его стороны. Но вообще-то, они это заслужили. Сириус упирается руками в бедра и демонстративно выпячивает подбородок, пока Джеймс в отчаянии вскидывает руки вверх. «Ты и я, дружище, — думает Ремус. —  Почувствуй себя в моей шкуре. Добро пожаловать в мою жизнь.» Джеймс качает головой, а Сириус продолжает интенсивно жестикулировать. Поттер толкает его в плечо, и Ремус продвигается чуть ближе. Достаточно близко, чтобы слышать, о чем они говорят. — Ты гребаный идиот. Я так и знал, что тебе нельзя доверять. Ты такой мудак. — Отъебись. Ремус не наша очередная махинация, Джеймс. Когда дело доходит до него, не за тобой остается последнее слово. — За мной, если ты собираешься вести себя как последний козел. Мы должны были ждать, пока он сам не решил бы придти к нам с этим. — Но он ведь не шел, не так ли? Он пытался нести весь неподъемный груз этой тайны на своих плечах. Да у него практически вырос ебаный горб от тяжести! — Он бы все рассказал, если бы ты дал ему шанс. Это называется терпением. Это называется заслужить его доверие, которого мы теперь никогда, блять, не получим. Ну и что же ты сделал? Сбросил это все ему на голову в Рождество? Хочешь еще пастернака, Ремус? О, кстати, я знаю, что ты оборотень. Ты просто ебаный мудак, Сириус. — Вообще-то, это был День подарков, ты, умник. И это было все равно лучше, чем твой план, который, по сути, состоял в том, чтобы обращаться с ним, как с идиотом и делать вид, будто мы ничего не знаем, пока он тащил это в одиночку. Он заслуживает большего. — У него была причина не рассказывать нам. Мы должны это уважать. Ну, во-первых, мы вообще не должны были следить за ним. — Ага, ты прав, но, что ж, мы все равно сделали это. — И это абсолютное нарушение его частной жизни является первостепенной причиной, по которой мы должны были оставить его в покое и дождаться, пока он сам обратился бы к нам в свое время. — Но он не обращался. Следующее, что видит Ремус — этих двоих, катающихся по пыльной земле заднего двора. Бурная схватка сопровождалась всевозможными выкрикиваемыми ругательствами, взлетающими конечностями и ударами, которые почти ни разу не достигли цели. Питер нервно шагает вокруг них, беспомощно хлопая ладонями по бокам и бормоча: «Эй, ребята, да хорош вам, прекратите, ну хватит». Черт возьми, они что, собираются нарваться на наказание, когда Джеймс вернулся сюда несколько часов назад назад? Ремус закатывает глаза и подходит к ним, хватает Сириуса за воротник рубашки, отрывая от Джеймса, который тут же вскакивает на ноги. Ремус встряхивает Блэка, крепче сжимая в кулаках ткань его воротника. Встряхивает сильнее, когда тот пытается вырваться и обиженно вопит: «Да отпусти ты меня уже, Люпин». Ремус невольно задается вопросом, через это ли проходит МакГонаглл каждый день своей жизни. Внезапно, он проникается еще большим восхищением к их многострадальной деканше. — Все в порядке, Ремус? — По крайней мере, у Джеймса осталось немного порядочности, чтобы выглядеть пристыженным — он тянется одной рукой, чтобы потереть заднюю часть шеи. Его лицо красное, а на левой щеке тянется свежая царапина. — В полном, Джеймс. С Новым годом, — Ремус кивает ему, но не улыбается. — Может ты уже отвалишь от меня? — шипит Сириус. Ремус вновь встряхивает его и лишь крепче удерживает на месте. — Не знаю. А ты перестанешь вести себя как животное? — Он начал это, — Сириус резко указывает ногой в сторону Джеймса. — Ну что ж, не он сводил меня с ума последние две недели, так что… — Ремус все равно отпускает его, сильно отталкивая в сторону (в сторону Питера, которому чудом удается поймать его и спасти их двоих от унизительного падения). — Вот она — та благодарность, которую я получил за то, что присматривал за тобой, — говорит Сириус, поправляя рубашку и бросая косой взгляд на Ремуса. У него чертовски огромный фингал, который, похоже, через пару-тройку часов рассосется сам. Ремус борется с желанием оставить все как есть, но нежелание объяснять это учителям побеждает. — Не будь такой королевой драмы, — он тянется к своей палочке и произносит несколько исцеляющих заклинаний, очищая глаз Сириуса, а затем и царапину на щеке Джеймса вместе с его кровоточащей губой. — Спасибо, Ремус, — Джеймс по-прежнему выглядит слегка смущенным. — И мне жаль о… ну, знаешь, о волчьих штуках. Не в смысле, что я жалею, что ты один из них, просто, мне жаль, что мы узнали, и Сириус был таким мудаком и вытряс это из тебя. За исключением… Мне довольно жаль, что ты справляешься с этим в одиночку, потому что это должно быть очень дерьмово, и ты этого не заслуживаешь… но не… Мне не жаль, потому что мне на это все равно… потому что мне не все… равно. Каждому из нас плевать на это, ты должен знать. Мы, в общем… Ты по-прежнему остаешься самим собой и мне очень жаль, если тебе дерьмово, но нам все еще нравится дружить с тобой. У нас у всех есть проблемы — посмотри на Питера. Он должен жить с таким лицом всю свою жизнь, что, я уверен, хуже всего, с чем тебе когда-либо приходилось иметь дело. И мне очень жаль, если мы — а под «мы» я всегда буду иметь в виду Сириуса — где-то облажались. Так что, спасибо за исцеляющее. И мне жаль за все остальное. — Мерлин, Джеймс. Знаешь, иногда я очень скучаю по домашнему обучению.

***

Ремус задается вопросом, в этом ли заключается дружба: Джеймс, Питер и Сириус всеми силами пытаются притворяться, будто ничего не изменилось после того, как они рискнули увязаться за ним в Визжащую Хижину, будто они не наблюдали за Люпином, пока он превращался в оборотня. Ну, по крайней мере, Джеймс и Сириус пытаются. Питеру, как кажется Ремусу, либо абсолютно все равно, либо он просто счастлив делать все, что ему приказывают Джеймс и Сириус. Люпин действительно сбит с толку тем, что Джеймс, кажется, столь безоговорочно принимает за должное все, что встречается на его жизненном пути; тем, что Сириус ведет себя как адекватно функционирующий член общества, а не как привычно надоедливый Сириус, слоняющийся поблизости. Он больше не задает вопросов с тех пор, как начались занятия. Но Ремус знает, что это не значит, что он больше не нуждается в ответах — Блэку всегда нужно знать все обо всем — вероятнее всего, это как-то связано с невероятным талантом Джеймса болезненно и точно бить по лодыжкам, достаточно ловко, чтобы на глазах проступили слезы. Сириус получает один из таких каждый раз, когда он приближается к теме разговора, которую Поттер мог посчитать «выходящей за рамки». Ремус приходит к этому предположению, основываясь на наблюдениях за этой парочкой. Они вели себя необычайно обычно при нем, хотя, в то же время, несколько раз Люпин замечал их, забившихся где-то в углу, вдумчиво перешептывающихся. Едва завидев приближение Ремуса, они натягивали на лица самые невозмутимые, вероятно, чересчур яркие ухмылки. Пару раз, когда Люпин входил в общую гостиную, где все уже собрались, едва Сириус открывал рот, чтобы что-то сказать, Джеймс сильно пихал его локтем под ребра, и невысказанные слова прерывались визгом. И Ремус благодарен хотя бы за это. Непрекращающиеся назойливые допросы Сириуса, которые он все еще умело маскировал под демонстрацию солидарности, уже давно стали выходить за рамки. Он рад, что Джеймс держит все под контролем. По крайней мере, настолько «под контролем», насколько это вообще возможно по отношению к Сириусу Блэку. Итак, все трое знают. И Ремус знает, что они знают. И все они поклялись не говорить ни слова ни единой живой душе, что определенно имело некоторое значение для Люпина. Остальные тоже, кажется, в полном порядке, однако они перешептываются о чем-то за его спиной. И Ремус знал, что они будут обсуждать это. Черт возьми, они только что узнали, что один из членов их привилегированной группы — зверь. Естественно, они должны обработать эту информацию. Он понимает это, но… ничего не может поделать с этим странным неприятным чувством. Он ничего не может поделать с тем фактом, что да, может, до сих пор Ремус категорически не хотел разговаривать с ними об этом, но сейчас он отчасти зол от того, что они ведут себя так, будто им нечего сказать. Теперь они знают, что он оборотень — уж наверняка им есть, что сказать. Ремус понятия не имеет, как ориентироваться в данной ситуации, учитывая то, что он никогда не был даже в отдаленно похожих. Кроме той, когда он рассказал родителям о своей ориентации, конечно. После этой ошеломляющей новости приглушенные шепотки мамы и папы за ночными чашками чая раздавались еще в течение нескольких недель, и это стало определенно худшей частью. Но у Ремуса закрадываются подозрения, что друзья, узнавшие, что он волк, и родители, узнавшие, что он парень, который любит парней — немного разные вещи. Вся эта концепция дружбы невероятно странная, а он, кажется, проводит слишком много времени, делая вид, что на самом деле ничего не происходит. Ремус предполагает, что все, что он может делать — следовать их примеру. И, в какой-то степени, это не так уж и плохо. Это не так уж и плохо лишь в том случае, если то, что они обсуждают за его спиной — не план, включающий в себя их присутствие в Визжащей Хижине в полнолуние. — Мне нужно поговорить с тобой, — строго произносит Ремус, упираясь ладонями в бедра, глядя вниз на Джеймса, который растянулся на своей кровати, читая «Пророк». Джеймс удивленно смотрит в ответ, будто не слышал, как тот приближается, и поправляет очки на носу. — Все в порядке, Люпин? В чем дело? — Завтра полнолуние. — Разве? Ремус даже не удосуживается закатить глаза. Джеймс Поттер — худший актер из всех, когда либо существовавших. Люпин не имеет ни малейшего понятия, как ему удается избегать стольких отработок, потому что вот это выражение лица «не имею ни единого представления, о чем ты говоришь» — лучшее, на что он способен? Это ужасно. — Держитесь подальше. — Слушай, Ремус, — Джеймс принимает сидячее положение, устраивая на постели свои длинные руки и неуклюжие ноги. Лицо выражает удивительную для него серьезность. — Я не шучу, Джеймс. Никаких «если». Никаких «но». Вам нужно держаться как можно дальше от Хижины, пока это не закончится. Ты должен поклясться. Если ты этого не скажешь, я прокляну вас обоих, и даже думать не смей, что я сейчас шучу. Джеймс собирался возразить — это было видно по его глазам — но, очевидно, в тоне или выражении лица Ремуса было нечто такое, что ясно давало понять, насколько бесполезно спорить. И Ремус был этому действительно рад. Он не горит желанием рисковать своим пребыванием в школе, накладывая заклятие полного оцепенения на своих лучших друзей, но если это меньшее из двух зол, то он абсолютно готов пойти на это. — Хорошо, — вздыхает Джеймс. — Я буду держаться подальше от Хижины. — Поклянись своими отношениями с Лили. — Я клянусь. — А Сириус? — А что Сириус? — Джеймс уклончиво отводит взгляд. — Держи и его как можно дальше. — Ну, этого я обещать не могу. Сам знаешь, что из себя представляет Сириус. Он сам себе закон. — Ты должен попытаться, — тон Ремуса едва не срывается на отчаянный. — Ты должен убедиться, что он находится как можно дальше. Пообещай мне. Джеймс выдерживает паузу и выглядит так, будто что-то тщательно взвешивает в своей голове. Наконец он пожимает плечами и говорит: — Как угодно, Ремус. Если это сделает тебя счастливым, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы этот нелепый парень, известный нам как Сириус Блэк, держался как можно дальше от тебя, пока ты полностью не придешь в норму. Хорошо? — Хорошо, — с облегчением говорит Ремус, потому что знает, что Джеймс человек слова. Если кто-то и сможет отвлечь Сириуса, так это он. — Хорошо. Тогда проваливай отсюда, — Джеймс машет газетой в направлении Ремуса. — Я занят.

***

Он мгновенно осознает, что находится не в своей спальне, ведь матрас под ним намного жестче привычных гриффиндорских постелей. По пробуждению Ремус медленно потягивается, поднимая руки над головой, вытягивает одну ногу, затем другую, проверяя целостность каждой конечности. Пальцы ног шевелятся, а спина гнется настолько здорово, насколько это вообще возможно — движение каждой усталой мышцы сопровождается тянущей болью. В голове с облегчением проносится мысль, что на этот раз он пострадал в гораздо меньшей степени, чем обычно. В Хижине всегда холодно по утрам, а он устал, все еще чувствует каждую кость в своем теле, не до конца осознал себя в пространстве, что достаточно привычно для его состояния после полнолуний. И все же, он не чувствует себя так, будто всю ночь сражался с тысячей троллей и проиграл. Что, несомненно, уже хорошо. Ремус закрывает глаза; ему некуда торопиться, и если он хоть что-то в этом и понимает, то знает, что лучше действовать как можно медленнее, чтобы убедиться, что он точно цел. Если он будет вести себя так, будто ничего не произошло, то сделает лишь хуже. Нерешительно он делает несколько глубоких вдохов. За этим не следует никакой стреляющей боли в груди, а значит, в этом месяце он обойдется без сломанных ребер. Кажется, это утро стремительно превращается в лучшее «утро после» за долгое время. Ремус ужасно ненавидит сломанные ребра, потому что это чертовски больно, а волшебная медицина, несмотря на все ее достижения, похоже, не нашла способа обойти это. Мадам Помфри может вылечить все его сломанные кости, но это не значит, что ему не придется после этого еще в течение нескольких дней ходить с ощущением, будто его бьют ногами по ребрам каждый раз, когда он двигается. Естественно, могло бы быть и хуже, Ремус это знает. Может быть в разы хуже, раз уж до этого дошло. Маггловская медицина, например, просто оставляла бы его сломанные ребра, чтобы они срастались сами собой, и боль длилась бы несколько месяцев вместо пары дней. Так что, если бы Ремус был в руках магглов, то он был бы… ну, вероятно, мертв или, по крайней мере, в постоянной агонии. И все же, приятно проснуться и понять, что ничего не болит. Волк, должно быть, прошлой ночью чувствовал нехарактерную нежность по отношению к своему человеческому «я». И Ремус благодарен за это, даже если зверь этого не понимает. Когда он как следует открывает глаза и оглядывает тусклую комнату, в которой ему строго приказано оставаться до тех пор, пока кто-нибудь не придет за ним, Ремус замечает здоровенного черного пса, который сидит и наблюдает за ним из темного угла. С тихим «бля» он меньше чем за секунду вскакивает и прижимается к потрепанному изголовью односпальной кровати, продолжая бормотать безостановочно приходившие в голову ругательства. Примечательно здесь не то, как быстро он вскочил, а насколько безболезненно это произошло. Абсолютно безболезненно, если быть точнее. Он, видимо, в более или менее хорошем состоянии. Однако у него нет времени восхищаться этим маленьким чудом, в основном из-за огромадной, блять, собаки, которая все еще наблюдает из своего угла в тени. Ремус слегка встревожен. Он стоит неподвижно — настолько тихо, насколько вообще способен — едва дышит, и пристально смотрит на пса. Пес смотрит в ответ. Это похоже на битву выдержки, за исключением того, что Ремус не особо хочет побеждать. Он просто не хочет быть растерзанным, особенно когда утро прошло так хорошо. В голове быстро проносится вопрос: откуда он взялся? Должно быть, кто-то из Хогсмида оставил свою собаку на улице на ночь… Вот только, когда Ремус прищуривается, он не видит ошейника, так что пес, вероятно, дикий и бешеный, а Ремус невероятно везучий — он пережил полнолуние относительно невредимым и тут же подвергся нападению дикой собаки. И как, черт возьми, он пробрался сюда? Попасть в Хижину не так уж и просто. А у Ремуса не так уж и много времени на то, чтобы задумываться над подобными вопросами, потому что собака явно устала сидеть и пялиться, так что она начинает шагать через всю комнату. К нему. Ремус всем телом прижимается к изголовью кровати и понимает, что отступать ему некуда. Не так он представлял себе свою смерть. Зверь останавливается у кровати. Ремус настороженно смотрит на него в ожидании нападения, но похоже, тот вовсе не собирается нападать — похоже, пес улыбается ему, будто сдерживает смех. Его язык высунут изо рта, уши приподняты, а хвост мотается из стороны в сторону. Может быть, Ремус пострадал больше, чем думал, возможно, у него поврежден мозг, потому что он осознает, что протягивает к псу руку — он слышит голос своей мамы в глубине сознания «Никогда в жизни не пытайся погладить собаку без разрешения ее хозяина, Ремус, какой бы ласковой она ни выглядела», — и пес немного опускает голову, когда Ремус сначала легко касается его, нежно проводя пальцами по шелковистой шерсти между ушами, затем продолжает немного увереннее, зарываясь пальцами в более густой мех на затылке, несильно почесывая. Собака радостно взвизгивает и пытается подойти поближе, сильнее прижимаясь к руке Ремуса. Пес продолжает вилять хвостом, и Ремус смеется. — Привет, мальчик. Ты же мальчик? Собака кивает головой. Собака кивает головой. Ремус однозначно повредил мозг. Он снова смеется, начиная продвигаться вперед по кровати и свешивает ноги, прижимаясь босыми ступнями к болезненно холодному полу. Пес негромко скулит и придвигается невероятно близко. Тепло его тела приятно согревает обнаженную ногу. Ремус на секунду задумывается, не странно ли сидеть абсолютно голым перед собакой, но тут же решает, что по-настоящему странно здесь лишь то, что он вообще задает себе этот вопрос, и будь он умнее, под вопрос бы сейчас ставил только свое здравомыслие. — Откуда ты пришел, а? Чей ты? Он продолжает поглаживать длинный черный мех, пока говорит, а собака смотрит на него огромными сияющими глазами, кладет голову ему на бедро и слегка поворачивает ее, чтобы прижаться влажным носом к коже Ремуса. Пес с надеждой смотрит на него снизу вверх. «Я хочу уйти с тобой, — кажется, что он говорит это. — Давай станем лучшими друзьями». Это так сильно напоминает Сириуса в моменты, когда он чего-то хочет, с этими его щенячьими глазами и «я такой очаровательный, что ты не можешь мне отказать», и Ремус просто не может удержаться и начинает смеяться снова, соскальзывая с кровати на пол. Он стягивает за собой одеяло и притягивает собаку ближе, обнимая ее. Пес облизывает его лицо, а затем настойчиво толкает носом в плечо. Ремус наклоняется вперед. По крайней мере, кажется, что собака добивалась именно этого, потому что она начинает аккуратно вылизывать кожу под лопаткой. Дыхание Ремуса перехватывает — кожу нестерпимо жжет, а когда он поворачивается и смотрит через плечо, замечает глубокую рваную рану, которую он даже не заметил. Откуда собака узнала? Вероятно, это довольно антисанитарно, когда животное неизвестного происхождения зализывает ваши кровоточащие раны, но теперь, когда Ремус знает, что повреждение есть, он действительно начинает чувствовать боль. Но присутствие собаки успокаивает, поэтому он не может заставить себя оттолкнуть его. — Спасибо, — говорит он, будто пес может понять его. — Ты такой прелестный, посмотри на себя. Какой хороший мальчик. Я бы забрал тебя с собой, если бы мог. Но, вероятно, у тебя уже есть любящий дом, любящая семья. Собака издает низкий несогласный рык, и Ремус усмехается. — Готов поспорить, у тебя есть дом, и ты в любом случае не можешь пойти со мной… — он наконец отталкивает собаку, берет ее за челюсть и смотрит ей прямо в глаза, — потому что собак нет в списке разрешенных животных, а у меня уже есть сова. Тебе, наверное, пора домой. Помфри будет здесь с минуты на минуту, а ты ведь не хочешь, чтобы она в панике прокляла тебя? Поначалу ты выглядишь довольно устрашающе. Она кажется безобидной, но, поверь мне, она настолько же устрашающая, как и ты. Собака, кажется, вздыхает, но послушно встает на лапы. «Как будто понимает каждое мое слово» — проносится в голове у Ремуса, когда пес снова прижимается мокрым носом к его щеке. Затем тот поворачивается, пробирается к выходу из комнаты и скрывается в проходе. Теперь Ремус чувствует себя опустошенным, а внезапная тоска по Сириусу отдается тяжестью внизу живота. Ремус рассеянно задается вопросом, откуда взялась эта собака и увидит ли он ее снова.

***

Это идеальная суббота. Намного лучше, когда день после полнолуния приходится на выходные. Они все лежат в кровати Ремуса, тяжелые занавески скрывают их от любого гриффиндорца, который решит провести свой субботний день в общежитии (Ремус предполагает, что таковых не найдется, так как за окном идеальный зимний день, а они остались внутри замка только потому что Люпин решил воспользоваться возможностью вздремнуть, но вместо этого был грубо разбужен, когда эти трое свалились на его кровать). На всякий случай они наложили заглушающие чары. Ремус и Сириус сидят у изголовья, прислонившись к нему спиной, и Ремус лениво раздумывает, намеренно ли Сириус расположился так близко, что их бедра теперь соприкасаются. Он надеется на это и придвигается еще ближе — всего на миллиметр, около того — просто потому что может. — Ты в порядке? — Сириус сопровождает вопрос легким прикосновением, едва дотрагиваясь тыльной стороны ладони Ремуса, которую тот устроил на своей ноге. Этот жест добавляет значимости его небрежно сформулированному вопросу, и от него у Люпина перехватывает дыхание. Сириус — это Сириус. И лишь одному богу известно, насколько он тактильный, но он никогда не был таким — никогда не проявлял заботу, настолько нежную. Никогда на публике. Почему-то это короткое прикосновение кажется почти болезненно интимным. — Я в порядке. — Все прошло нормально? — Сириус продолжает настаивать, немного придвигаясь, чтобы заглянуть Ремусу в глаза. Его взгляд выискивающий, будто он пытается прочитать все, что сможет между невидимыми строками. — Это никогда не проходит нормально, — мягко отвечает Ремус, пожимая плечами, просто потому что это правда. Полнолуния всегда ужасны. Боже, раз уж они сами влезли во все это, чтобы принять суровую правду, зачем ему приукрашивать? — Но все не было так уж ужасно. В смысле, определенно бывало и хуже. — Как в тот раз, когда мы узнали. Ты тогда был совсем плох. Мы не видели тебя несколько дней, — понимающе говорит Питер, сочувственно скривившись. — Точно, — Ремус кивает. Он одаривает Сириуса мягкой улыбкой, нежным напоминанием: «теперь ты можешь перестать волноваться, вот я живой и здоровый». Ремус чувствует, как его сердце вновь пропускает несколько ударов, когда Сириус улыбается в ответ, слегка приподнимая уголки губ, смотрит с невероятной нежностью. До смешного нелепо, насколько безмерны чувства Ремуса к этому парню. Он позволяет себе пялиться на него еще мгновение, затем прячет улыбку и продолжает разговор, прежде чем их затяжные переглядывания вызовут подозрения. — Хотя сегодня утром произошло нечто странное, — говорит он. — В смысле? Что именно? — спрашивает Джеймс, ерзая на другой стороне кровати. Он слегка наклоняется вперед, опираясь предплечьями на подобранные под себя ноги, и вопросительно поднимает брови. Джеймс не меняется — всегда готов послушать новую историю. — Там была собака, — Ремус выдерживает паузу для драматического эффекта, — была со мной прямо там, в Хижине, когда я проснулся. Огроменное черное нечто просто сидело там и наблюдало за мной как будто не первый час. Понятия не имею, как пес мог попасть туда. Он размышляет о том, стоит ли говорить, что он может поклясться, что пес понимал все, о чем говорит Ремус, о том абсолютно нелепом чувстве, будто он уже знал это животное, но шанса не предоставляется. Внезапно Питер давится воздухом, начинает задыхаться и безостановочно кашлять. Вместо того, чтобы постучать по его спине, Джеймс с силой толкает его локтем под ребра и бросает яростный взгляд в сторону Сириуса. Тот не двинулся с места, все еще развалившись на подушках Ремуса с ухмылкой на лице. — Боже, Крысохвост, — беспечно бросает Сириус, — умирай тише. — Джеймс ощутимо пинает его — удар сопровождается громким шлепком. — Держись, блять, Пит, — бормочет Поттер. Его глаза вспыхивают, когда он снова резко толкает Питера локтем. — Ты в порядке? — спрашивает Ремус, слегка сбитый с толку. — В полном, — отвечает за него Джеймс с натянутой улыбкой. Питер согласно кивает. Его лицо красное, а глаза мокрые от подступающих слез. — Но мы опаздываем на… дела. И нам нужно… уходить. Давай, поднимайся. Он толкает Питера с кровати, и тот, все еще кашляя, соскальзывает на пол и тут же вскакивает на ноги, избегая зрительного контакта с Ремусом. — Сириус, — голос Джеймса твердый, не требующий возражений. — Ну тогда идите, — не двигаясь, говорит Сириус. — Шагайте. — Ты идешь с нами, — в тоне появляется предупреждение, Ремус смог расслышать это даже сквозь призму своего замешательства, но Сириус лишь отрицательно качает головой. — Не-а. Я остаюсь здесь с Ремусом. Затем наступает тот самый момент — Ремусу уже удавалось наблюдать это раньше, битву упрямства этих двоих. Иногда она заканчивается дракой, но в большинстве случаев, как сейчас, это похоже на тихую войну. Пронзительные взгляды, сжатые челюсти… Это их способ общения, не требующий слов. В конце концов Джеймс вздыхает, поднимая руки вверх. Он сдается, по крайней мере, на этот раз. — Отлично. Тогда оставайся здесь, но… — он проглатывает остаток предложения — Ремус буквально видит это по внезапному взмаху кадыка. Что-то происходит, он что-то упускает, но понятия не имеет, что именно. Джеймс почти грубо хватает Питера за руку, бросает быстрое «увидимся позже» Ремусу и последний свирепый взгляд Сириусу. Спустя мгновение они уходят. — Ну и что, черт возьми, это было? — Какая разница? — спрашивает Сириус, молниеносно перекидывая ногу через бедра Ремуса, седлая его, пока тот удивленно выдыхает. — Расскажи мне больше об этой собаке. Руки Ремуса перемещаются на бедра Сириуса, удерживая его на месте. Похоже, что тот намеренно пытается отвлечь его от произошедшего, но Люпин просто так не отвлечется. — Тебе не кажется, что это было немного… странно? — он все же настаивает, потому что это было до смешного странно. — Мне кажется, что Джеймс и Питер всегда немного странные. А еще мне кажется, что я хотел бы провести наедине с тобой весь этот чертов день, так что я благодарен им за то, что они такие странные. Он наклоняется, чтобы нежно коснуться губ Ремуса, едва проводя по ним языком. Хорошо, может быть, Ремус все-таки отвлечется. Пока что он отказался от попыток выяснить, что между ними происходит, чем бы это ни было. Сириус — лучшее, что с ним могло случиться. Конечно, это мало о чем говорит, учитывая, что его жизнь не составила даже двух десятилетий. Ремус может и не знает, к чему это все приведет, но зато он знает, что чувствует, и не хочет, чтобы это заканчивалось. Еще он знает, что Сириус спит в его кровати большую часть ночей, до такой степени большую, что Ремус привык просыпаться от ощущения стояка Сириуса, прижимающегося к спине, или руки Сириуса в его пижамных штанах, медленно дрочащей ему; он давно привык к тому, что его прижимают в темных углах или затаскивают в пустые кабинеты, чтобы выцеловывать воздух из его легких. Ремус говорит себе, что лучше не думать о том, что это значит. Что это не так важно, важнее то, что он имеет сейчас, а именно: Сириус, прекрасный, настоящий, желающий Ремуса настолько же сильно, насколько Ремус желает его. — Она была милой? — переводя дыхание, спрашивает Сириус, когда они наконец отрываются друг от друга. Иногда Ремус думает, что Сириус может заставить его кончить одними поцелуями, потому что сейчас он уже наполовину к этому готов. Он не хочет прекращать заниматься тем, чем они занимаются прямо сейчас, чтобы поговорить. — Что было милым? — Собака. — Сириус говорит это таким тоном, будто Ремус совсем идиот, раз не понял, о чем он говорит. — Я, должно быть, делаю что-то не так, — говорит Ремус, убирая руку с ноги Сириуса, чтобы притянуть его за шею, — если ты все еще думаешь о какой-то паршивой собаке. — Паршивой? — Сириус звучит почти обиженно, извивается и садится прямо. — Паршивой. — Ну, нет, на самом деле не паршивой. Она была прекрасна, вся такая блестящая, с шелковистой черной шерстью и мягкими ушами, но, Сириус, не в этом дело. Дело в том, что я не хочу сейчас говорить о собаке. — Так она была милой? — Почему тебя больше волнует то, насколько милой она была, а не то, что она могла убить меня. — Она бы не убила тебя, — знающим тоном говорит Сириус. Ремус вопросительно приподнимает бровь. — Она была слишком занята, купаясь по уши в своей безмерной щенячьей любви к тебе, чтобы думать об убийстве. — Почему мы говорим об этом, — уже конкретнее спрашивает Люпин, — когда есть куда более интересные способы занять наши рты? Сириус усмехается очень злобно и пошло; эту ухмылку Ремус любит больше всего, и он всегда наблюдал ее адресованную только лишь ему одному. Сириус наклоняется, покусывая линию его челюсти. Это заставляет бедра Ремуса подлететь, оторвавшись от кровати. — Ох, — Сириус продолжает ухмыляться, — вот как? Я, кажется, понимаю, о чем ты говоришь. — Что? — Ремус переводит дыхание, впиваясь пальцами в плечи Сириуса. — О чем я говорю? — Ты говоришь, что мне следует использовать мой рот с большей пользой, — и он продолжает извиваться, прижимаясь задницей к уже-чуть-больше-чем-наполовину вставшему члену Ремуса, обрывая последнее дыхание. Сириус слегка отодвигается назад и приподнимает футболку Люпина, позволяя пальцам танцевать по обнаженной коже его живота, который тут же втягивается от неожиданных прикосновений. Сириус скользит кончиками пальцев по полоске светлых волос внизу живота и щелкает по поясу джинсов, прежде чем одной рукой расстегнуть ширинку. — И я думаю, что, может быть, ты и прав. Ремус закрывает глаза.