Эндорфин

Если это чувство - Просто выброс эндорфина, Скажи почему так больно сильно? Почему так больно сильно, Ма-акс?

Каждая рюмка коньяка оставляла внутри немного тепла, перерастающего в слёзы с каждым глотком, оседающего ядовитой горечью в лёгких, несущего в себе бессмысленность и безысходность всей ситуации, всей жизни. Скромная кухня, которой он пользовался слишком редко, чтобы она была прибранной, сейчас несла в себе важную роль. Такую важную, что уже через пару часов полы были залиты слезами, глаза щипало от непрерывного плача, а глотка надрывалась от рёва. Захлёбываясь воздухом, слезами и слюной вперемешку с последней рюмкой коньяка, парень просто упал на пол, продолжая реветь, пока не услышал стук. Подкашивающиеся ноги рассекали воздух, каждую секунду норовя уронить, положить на лопатки и оставить на грязном пыльном полу в слезах, слюнях и с бабочками в животе, ведь любовь бесследно не проходит. Однако, очень постаравшись, ему удалось дойти до двери и открыть. За ней стояла Таня Белая, и, увидев, в каком Ваня состоянии, ворвалась в квартиру стрелой, молниеносно разулась, но, увы, не успела – он уже снова лежал на полу, взахлёб бормоча бредятину. -Ваня, Ванечка, Ванюш, что случилось? – чуть не со слезами на глазах спрашивала у него баллист, помогая встать и утирая ему лицо салфеткой. -Он… Он… Он меня бросил! – снова захлебнувшись слезами, еле слышно выговорил Ваня, держа руки на плечах у Белой. -Давай по порядку. Сядем на кухню, я тебя отпою валерьянкой, а ты расскажешь, что случилось, хорошо? – снова вытирает ему лицо Таня. -Хор.. шо, - глотает буквы Тихонов, пока Таня ему корваллол в кружку наливает. Кто бросил, как и зачем её ненаглядного Ваню бросили? -Так, давай. Всё по порядку, без рёва и диких слёз. -Вот, - всхлипывая, протягивает Ваня бумагу с аккуратным Серёжиным почерком Тане, - Серёжа… Я после работы… Того. Задержался, как говорится, - он снова хлюпает, и, вздохнув, продолжает, - А утром… Прихожу. Серёжи нет, всё прибрано, а на холодильнике это. «Прости, Ваня. Олег позвал меня к себе, он мне слишком долго нравился, чтобы теперь я мог ему отказать. Я убрался и купил кучу продуктов. В морозилке лежит мороженое, на верхней полке – коньяк. Прости, прощай. Твой Серёжа». Таня пробегается глазами по строкам ещё раз, пока не вздыхает, вспоминая, как мечтала о Ване. Как мечтала взять его за руку, шепнуть что-то доброе, и чтоб он заулыбался от этих слов. Мечтала попить вместе с ним колу в кинотеатре, сплетая пальцы в замочек и обещая друг другу, что это – вечно. Но, как оказалось, у Вани уже был кое-кто, и это была не девушка, это был бывший ГРУшник Серёжа Майский, с которым они встречались уже который год. -Да, алло, Галина Николаевна. Вот, напился, сидим, разговариваем. Три выходных? Да, сообщу, - она сбрасывает трубку, - Вот ты зачем меня подставляешь? Мне же за тебя влетело. Мол, сотрудники лаборатории должны знать, где другие. -Не знаю, - шепнул Тихонов, и, сморщив лоб, ударился головой о стол, разнеся громкий звук удара по небольшой квартире. Следующий удар был того сильнее. На лбу начинался синяк, - Ты не понимаешь, как мне плохо! -Всё я понимаю, Ванюш, - вздыхает она, - У тебя сегодня и ещё три выходных, отоспись, пожалуйста. -Хорошо, Тань. Уже через час он опять задыхается в соплях и слезах на полу, несмотря на кровать в радиусе метра. Он не понимал, что ему делать. Сквозь непрерывные слёзы мир плыл в радуге, невероятно радостной, если бы она не виднелась сквозь капли. Капли с маленькими крупицами души падали куда-то, но ему плевать. Что есть его жизнь без него? Только розовые сопли и бабочки внутри. Проходит, как минимум, неделя, перед тем, как Тихонов оправляется от события. Зарёванные красные глаза зияют совершенно серыми бездонными и пустыми дырами на фоне бледного похудевшего лица с кругами под глазами – сказываются бессонные ночи на работе или дома – ведь ему уже плевать, ради кого ему быть красивым? Ради кого ему теперь пораньше возвращаться или есть побольше, чтоб тот не волновался за здоровье? Правильно – не для кого. Гарантий неодинокой стабильности у него не было – хоть умирай, хоть увольняйся – никого ведь не потревожит. Остаточная любовь вперемешку с человеческой слабостью, невероятно сдавливающая грудь не давала покоя, так хотелось любить и быть любимым. Курить Тихонов стал вдвое, а то и втрое больше, скинул заметно – приходилось ремень в штанах уже на четыре отверстия туже затягивать, чтобы не слетал; глаза ещё более опустошились, ещё поседеть не хватало; он стал скрытным и агрессивным, разговоры ему давались с трудом. «Почему это так больно? Почему? Ведь это просто эндорфины! Это… Это же… Взрыв окситоцина! Гормоны счастья, доставляющие боль, докатился, Ваня» - думал Тихонов, лёжа со стаканом водки в кровати и раздумывая. Пить он тоже стал намного больше – раньше мог пару раз в год рюмку выпить в честь праздника, теперь каждую ночь по пол цистерны выпивал. А ещё он дал клятву. Огромную клятву, невероятно вызывающую слёзы, клятву никого не любить. Клятву загубить бабочек водкой. Клятву заглушить светлые чувства, вызывающие розовые сопли. Прекрасная идея! Наконец, Тихонов додумался, что же ему делать с этим чувством заброшенности и никому-нахер-ненадобности, возникающего каждый раз, когда он видел любовную парочку или свадебный кортеж, при виде людей с детьми на руках. Нужно было предложить отношения Тане Белой, которая, как он заметил, очень мечтала о любви. -Таня… - вдыхает глубоко Ваня, слегка страшась сказать, - Таня, ты мне нравишься, - растрёпанные волосы будто мигом послушно прилегают, сам он становится аккуратнее. Слов он не слышит – звон в ушах и головокружение мешают. Свет, проходящий сквозь стёкла, режет глаза, звуки вокруг резко становятся громкими, в животе поднимается ком, и он сгибается пополам. Тупая боль в области желудка пульсирует, покрывая собой всё тело, отчего хочется зашиться куда-нибудь подальше, где никто его мук не увидит , где менее людно, где не проходят с частотой летних автобусов люди. -Вань! Ваня! Ванюш, - говорит Таня, - Живот болит? – тот кивает, - Ты давно ел? -Не знаю, наверное, дня четыре назад что-нибудь нормально ел, - тихо говорит он и смотрит на неё пустыми-пустыми серыми глазами, помутнёнными каплями влаги, назревающими в уголках. По внутренней полости живота лилась, струилась боль. -А ну-ка иди и быстро ешь! – прикрикивает на него Белая, - Ты охренел совсем! Что, плохо, да?! А представь, каково мне! Как я о тебе мечтала! Охреневала от тебя! Хреново, да?! -Успокойся, - сквозь боль шепчет Ваня и разгибается. По коридору прошёл Майский, сегодня его смена. Боль из желудка сменила боль… Душевная. Хотелось снова напиться и реветь, как маленькому ребёнку, на полу, стучать руками и ногами, визжать. Хотелось зарыться в тёплое одеяло, ещё оставившее при себе его запах, хотелось захлебнуться в розовых соплях, подавиться бабочками, заглотить горсть таблеток против давления, чтоб лечь и тихо умереть на кровати. Хотелось забраться на крышу дома, где так часто бывали они вместе с Серёжей, но теперь не смотреть на закат или рассвет, а подойти к пропасти, глянуть пустыми глазами вниз, и, разбежавшись, прыгнуть, разбиться в кровавую кашу, остаться никому нахер не нужным, потревожить полицию, и, может, даже ФЭС. Только чтоб не эта мразь Майский расследовала. Хотелось… Хотелось впасть в забытьё, - Я поем. Горячий чай обжигает желудок, ещё пару минут назад пребывавший пустым, а теперь наполненный половиной Таниной порции и довольно урчащий. Тупая боль прекратилась. Теперь они жили с Таней в одной квартире – в её ухоженной однушке в тихом спальном районе. Психика пришла в норму, любовь вроде вернулась, но любовь только со стороны Тани. Взаимности от Тихонова смог добиться только на весь мир один человек – Серёга Майский, который в лоскуты изорвал ему сердце, и ждать от него взаимности сейчас – ждать, когда стена начнёт сама себя красить. Все чувства были скрыты за белёсой пеленой однообразности, за лицом, полным спокойствия, за стеной рубцов, оставшихся на сердце. Месяцы шли слишком быстро, ведь в жизни теперь ни одного яркого момента не было. Через пять месяцев Тихонов начал пить. Очень сильно, хоть не загуливать, но всё-таки слишком много пить, пить водку, пить коньяк, бить рюмки о пол, снова захлёбываться в соплях и слезах, не замечая, как бедная Таня любит, как изводится по нему, как крутится вокруг, как пытается ублажать. Ещё месяц, и начались пьяные дружки. Просто толпа пьяных кабанов, постоянно сидящих теперь под окнами дома, на которых ночами глядела Таня. И где-то среди них был её милый ненаглядный Ваня, бьющийся до полусмерти с ними, приходящий под утро весь в синяках и ссадинах, громко кричащий на неё матом, иногда даже бьющий её. Но ничего, потерпеть она потерпит. Он стал её обижать, часто шляться не пойми с кем, ходить по клубам и дискотекам; работу он наполовину забросил – но уволить его нельзя, он подручный Рогозиной. Искусанные в кровь щёки, разбитые губы, забинтованная голова, сломанная челюсть, обблёванные полы, разорванные ботинки. И уже через два месяца он глянул на себя в зеркало трезвыми глазами, и подумал: « Ваня, в какую мразь ты превратился. Ты настоящий ублюдок, ты – сволочь, ты доставил Тане слишком много боли. Но ты трус, трус! Ты боишься всё порвать, ты боишься выпасть из жизни насовсем! Тихонов, в какого ублюдка ты превратился». И правда, порвать он всё боялся. Он слишком боялся опять встретить это чувство никому-нахер-ненадобности, боялся потерять возможность любить, а Белая стала гарантом и обещанием неодинокой стабильности. Прошло ещё полгода перед тем, как Тане надоело терпеть мразь под своей крышей, и тогда она сказала, нет, крикнула: -Тихонов, ты мразь! Ты меня заебал своими выходками, пьянками, своим поведением, собой! – а Ване нечего возразить, он только пялится на неё глазами, опустевшими ещё больше, ещё более став подобными чёрным дырам, впитывающим всё вокруг в себя, пытаясь напитаться. Вот и его глаза поглощали весь свет вокруг, но им не удавалось вновь приобрести тот невероятно нежный серо-голубоватый оттенок, так схожий с осенним небом, сейчас повисшим над городом и приносящим радость взгляду. У него больше нет сил ни плакать, ни радоваться. Он опустошён, разбит вдребезги,, разрезан на тонкие полосы миллионами ножей. Его сердце избито, замучено и слишком сильно потеряло цвет. Он обесцветился, остался призраком в этом мире. Но он слишком смирился с мыслью о потере ненаглядного Серёжи, слишком сократил количество возможных слёз, просто забыл и… Он его отпустил. Если любишь человека – отпусти его. Если он любит тебя – он обязательно вернётся.