Эндорфин

Серёжа стоял на крыльце и курил. Ветер был слабый, но холодный, и Майский поёжился. Гордые фонари, стоящие вдоль улочки в загородном посёлке, где у Олега находился дом, периодически помигивали, немного страша всех. Скорее всего, весь посёлок уже спал. Собаки, оправившиеся от яркого света, пробовали хриплые голоса. Серёжа глянул на часы. Секундная стрелка перевела минутную с 1:00 на 1:01. Майский глубоко вздохнул, притушивая сигарету о перила и теребя бандану. Его глаза вглядывались в тёмную даль, за которой сейчас находился Ваня, тот самый беззащитный пацанёнок Ваня Тихонов, который смотрел на него своими мечтательными серо-голубоватыми глазами и обнимал. Скрипнула внутренняя дверь, послышались шорохи, из-за двери вышел Олег. У Олега короткие чёрные волосы и всегда прищуренные глаза, цвет которых Серёжа не знал. У него крупные черты и огромное достоинство, которым пытался завлечь к себе он. Но Серёжа не поддавался – ему снова хотелось вернуть светлое чувство надёжной опоры рядом… А вдруг Ваня уже нашёл кого-то? И ведь они ни разу не созвонились... -Серёж, идём в дом, - промурчал на ухо Майскому Олег. Голосок у него, как у ангелка, но не внешность. У Олега накаченные загорелые ноги, бугристый от мышц торс, широкие плечи с огромными ручищами и рост. Рост огромный. И по сравнению с Олегом Майский, у которого рост под два метра, кажется мальчишкой, маленьким и низким. Двухсполовинойметровый громила – вот кто его парень. – Тут холодно, замёрзнешь. -Не холодно, отъебись, Олег, - дёргается Серёжа и переходит на другую сторону крыльца. – Взял меня под крыло – знай, что я полуночник. -Ах ты ж тварь! Решил тут меня упрекать, да?! -Я не упрекаю. Я по-яс-ня-ю! – выплёвывает Майский. – Я тебе сразу говорил, что не совсем обычный по характеру. Я резкий, я, чёрт возьми, не могу быть мягким и нежным! Я – майор и опер, если ты не заметил, и за годы службы я разучился быть таким! – он отворачивается и достаёт ещё сигарету. Сквозь неё воздух тёплый и дымный, хотя без неё – морозный и… Свежим не назовёшь. -Короче, иди домой, сука, я считаю до трёх! -Ну, ты же дальше цифр не знаешь, - ехидно улыбаясь, выдаёт Серёжа. -Ах ты ж! -Иду я, иду. Серёжа сидит в зале на потрёпанном синем диване и перебирает букет, раздумывая о характере нового возлюбленного. Ему он не уступает, ни в размерах, ни в резкости, ни в язвительных шуточках, которыми они оба плюются, если разозлятся. Но он романтик. Они ужинают при свечах, Серёжа сидит у него на коленях, мурлыкая серенады, они встречают новый день возле окна, с видом на горы и чашечкой кофе. Олег треплет ему волосы, Серёжа за это щипает его тихонько – не очень любит. Они смотрят телевизор, сидя на диване и нервно подёргиваясь от возможного взрыва второго. Они пьют коньяк, понемногу, по чуть-чуть, выпивают бутылку, и, опьянев, идут в посёлок. Они гуляют и играют в карты на желание, но чего-то Майскому не хватает. Ему не хватает тёплых нашёптываний в ночи, ему не хватает Вани, приходящего домой с разбитой губой, якобы “за пидорасню”, и с букетов мелких розочек – жёлтых, красных, ярко-розовых, украшенных листьями пальмы, отдающими запахом влаги. А губы, разбитые ему за то, что несёт букет мужчине, были не один и не десять раз. Это случалось каждый день, когда этим гопникам удавалось подстеречь Ваню – такого маленького и беззащитного по сравнению с ними. Ему не хватало общей с парнем работы, чтобы они могли целоваться в туалете или в городском подъезде, пусть и норовя нарваться на неприятности. Не хватало запахов, вкусов и слов. “Серёжка моя, люблю очень”. Олег так не говорил. Он не был маленьким и милым, не дрожал котёнком в прикосновениях Майского, не упрашивал обнять ночью, не будил, чтобы попить кофе и пойти раньше. Боль поплыла снизу живота вверх. Прошла через желудок, оставив там пустоту и чёрные дыры, добралась до горла. В глотке встал ком. На глаза наворачивались слёзы, и вытекали каплями души, пока Майский глядел убийственно остервенелым взглядом куда-то в стену. Если он плакал, то только так. Слёзы текли без спроса и малейшего разрешения по щекам, а глаза выражали такую ненависть, что без слов убивала и заставляла всех вокруг дрожать. В детстве Серёжа плакал редко, даже слишком редко, чтобы сказать, что он это делал. А во взрослой жизни только пару раз – когда увидел до полусмерти доведённого Ваню, которого избили гопники да сейчас, сидя на потрёпанном синем диване, уронив букет и сложив руки на коленях. От безысходности положения и всей жизни. Сбежать или уйти от Олега не выйдет – он не знает дороги обратно, да и ключей от машины у него с собой нет. С улицы пахнуло воздухом, и в доме оказались запахи сена вперемешку с собаками. Что есть слёзы в этом мире? Или, хотя бы, у него на лице? Он сделал вывод – это любовь вперемешку с человеческой слабостью, бабочками в животе и разлукой. Кого он любил по-настоящему? Родителей да Ваню. Он добился взаимности непомерным трудом, выстраивая незримую ниточку любви с точностью, какой позавидовали бы даже учёные. И всё – на смарку, и главное – благодаря ему самому. А Ваня там, наверное, умирает от одиночества и всего остального. Последний раз, когда он видел Тихонова, он его не узнал. Пустые потемневшие глаза, полные ненависти и любви во взгляде, свисающий халат стал ему велик, видимо, похудел, к зарёванным глазам не хватало только седин, от него несло табаком, а значит, курить он стал чаще. Согнувшись от боли, он стоял и смотрел на Серёжу. И в тот момент в уголках чёрных дыр назрели крупные капли. Они срывались с высоты его роста, падали на пол и разбивались хрустальными шариками о белую плитку. Он угасал. Он стал меньше. Впалые щёки, бессонные ночи. И всё – из-за Майского. Он виноват. “Вот я мразь” , - подумалось ему. Эндорфины захлестнули с новой силой, из глаз забрызгали слёзы, потом полились ручьём. Серёже надоело. У него нет сил, нет сил радоваться или плакать, но он плачет, он взахлёб пьёт свои слёзы, которые возникли от гормонов. Гормонов счастья, делающих больно. Серёжа сник. Сил не оставалось, хотя он прожил с Олегом всего год. Сев на автобус, Майский поехал на работу. Машины под рукой не было, потому что она – возле ФЭС. Ветер обдувал стёкла автобуса каплями холодной воды, которые падали с неба, как ещё час назад накрапывали слёзы из Серёжиных глаз. Он глубоко вздохнул и повернул голову к окну, чтобы ни один человек не увидел вновь подступающих слёз на его лице. Лоб, прижатый к окну, приятно холодило стекло, а слёзы стекали вниз вместе с дождём, оставляя тёплые мокрые дорожки на прозрачном материале. Сердце резали тысячи тысяч ножей, оставляя белеющие, словно облако среди туч, шрамы. Шрамы, не заживающие со временем, а лишь усиливающиеся с годами. К Майскому подсела бабушка, держащая вруках две сумки, тяжёлых на вид. Странно, но потерянное в бездне боли сердце Майского пожалело её, и пришлось обернуться. -Чего слёзы льёшь, сынок? – тихо спросила бабушка, улыбаясь ему. - Горе какое приключилось? -Эх, бабуль, приключилось. Помочь вам? – спрашивает Серёжа поникшим голосом, дабы не отучить сердце от добра и сострадания, чтобы он смог вернуться к Ване, чтобы не разучиться мурлыкать на ухо и обнимать. -Спасибо, сынок, большое. Что случилось-то у тебя, расскажи, глянешь, легче станет, - добродушно и тихо говорит ему бабушка, и на глаза вновь наворачиваются слёзы. Но у него есть собственные запреты. Нет. Ему нельзя, чтобы кто-то видел его слёзы. Он чёртова сучара, пусть сострадательная, но слишком строгая, чтобы плакать. Он – майор и оперативник. Чувства берут своё – одна за другой, крупные капли катятся по щекам, стекают по шее и мочат воротник. Но он смотрит убийственно ненавидящим взглядом в стену и молчит. Уже все люди смотрят на него, на то, как безмолвно плачет взрослый мужчина в фирменном костюме ФЭС. Он отворачивается и вновь прижимает лоб к окну. Слёз он не скрывает – вздрагивая от тихих всхлипов, он позволяет каплям выйти из глаз, унося с собой частички души. Частички любви. Частички сердца, плоти, частички всего того, что есть в нём. Глаза пустеют, становясь похожими на чёрные дыры. Он звонит Олегу, и, не дождавшись даже «алло», выдаёт: «Мы расстаёмся». Он остервенело глядит на людей и улыбается, а крупные капли уносят с собой его чувства, цвета жизни, смывают всё и делают серым. Он утирает большими ладонями слёзы и перестаёт улыбаться. Он слишком мразь, чтобы грустить. Он слишком чертова сука, чтобы сказать кому-то о горе. Он вспоминает бесконечно родные серо-голубоватые глаза, превратившиеся в чёрные дыры. Он выходит за остановку до своей и идёт в толстовке под проливным дождём, даже не поёжившись. Он глядит на всё совершенно пустыми глазами. Всё закончилось слишком внезапно, чтобы начинать строить отношения снова. Ему не больно, ему не грустно – он чёртова мразь, ему не может быть плохо. Просто некстати закончилась любовь, запах прелых листьев и шоколад с коньяком. Слишком быстро закончилась невероятная любовь. «Нет, это не я мразь. И не Ваня. Мрази – те, кто мешают нам». Улыбка вновь на его лице. Глаза остервенело глядят на всех и вся. Свет, проходящий сквозь стёкла и режущий глаз, не тревожит его. Все – чёртовы мрази, а он – ангел во плоти. Если человек тебя отпустил – он любит тебя. Если ты любишь его – вернись, несмотря ни на что.