Эндорфин

Они столкнулись в коридоре. Удар был сильный, улики рассыпались по начищенному полу. Глаза, у обоих теперь похожие на чёрные дыры, осматривали второго, оценивая. Во взгляде Вани проглядывалась бесконечная ненависть и отвращение, а во взгляде Серёжи – огромная любовь, застилавшая эту схожесть с дырой. Серёжа нежно глядел на него. Длинные волосы, прибранные в хвост, раскачивались из стороны в сторону. Майский глядел на Тихонова и улыбался. Они стояли так ещё около десяти минут, за которые ни один не проронил ни слова. Они смотрели. Эти взгляды говорили больше слов. Они обязывали смотреть в ответ, и поэтому они смотрели. Они уткнулись взглядом друг в друга. Ладони начинали потеть, а во рту пересыхать. Неужто снова любовь? Снова жаркие ночи и тихие поцелуи, затуманивавшие голову. Снова это невероятно светлое чувство. Опять бабочки в животе и розовые сопли. На лице Вани вдруг проскочила улыбка. Злая, но любящая, ехидно твердящая «ты мне не нужен». Ваня чувствовал себя опустевшим. Полностью исчерпанным. Он сузился в плечах – халат мялся на них. Круги под глазами давали знать о бессонных ночах в офисе. -И… как живётся с Олегом? – тихо и робко спросил Ваня, собирая высыпавшиеся из рук опера улики, - Не обижает? Хорошо? -С каким Олегом? Мы уже две недели, как расстались, - мирно улыбается Майский. Снова в уголках Ваниных чёрных дыр тяжелеют капли, падая и разбиваясь на миллионы осколков, как ещё год назад была разбита его душа. -Расс.. тались? – тихо всхлипывает Тихонов, хмуря лоб, - Так зачем ты меня мучал тогда? Майский промолчал. Он не знал что ответить Тихонову. Он его слишком любил, а потом поступил, как мудак. Серёжа тихо шагал по коридору. Слишком много мучений. Он не знал, удастся ему вернуть то светлое чувство себе. Капли падали с подбородка. Ему казалось, он слышит звон мелких колокольчиков, когда капля разбивалась в крохотную лужицу. Он зашёл в туалет, открыл кабинку и зашёл. Он ревел. Плакал, как маленький ребёнок. Он сидел на корточках и утирал слёзы кулачищами. Сердце изрезАли миллиарды ножей и ржавых скальпелей, нагретых до невозможности и запаивающих раны. Боль была непосильной, но никто не должен был знать об этом, никто не должен был даже догадываться, что из глаз-чёрных дыр Майского могут литься слёзы, оставляющие на губах солоноватый вкус и замачивающие воротник. Никто не должен был догадаться о чувствах к милому тушканчику Ване. -Хэй, Серж, это ты? – спрашивает чёрт у Майского. Чёртом Ваню называют за растрёпанные волосы и вечную скрытность. Он худой, с длинным лицом и волосами, похожими на антенны, всегда наэлектризованными и бьющими током, которые так любил трогать Серёжа в годы их совместной жизни. Он его очень любил. Ваня в его руках – котёнок, которому не суждено выжить в одиночку, - Выходи оттуда, - Серёжа выходит, заплаканный и опустевший и видит Ваню – такого родного, близкого и нежного. Ваня лезет к нему и трогает волосы. Серёжа не против – такие родные и горячие руки давно не прикасались к голове. Худые пальчики гладят его лицо, щекочут ближе к шее, нагревают и напитывают любовью. Ваня с Серёжей, отпросившись пораньше, срываются домой к Майскому, по дороге разговаривая ни о чём. Осеннее небо, будто сузившееся с лета и повисшее над городом, напитывает глаза цветом. Они снова видят красоту вокруг себя. Они заходят в забегаловку и садятся на окно. Серёжа незаметно зажимает руку Вани в своём кулаке и они смотрят. Смотрят просто вверх. Они смотрят на небо и облака, ставшие вмиг такими красивыми, какими, кажется, не были ни разу в их жизни. Они покупают сладости и бегут в дом. Они поднимаются по лестнице, дабы стать ближе и больше времени провести вместе. Они судорожно ищут ключи, которые Майский ненароком запихнул в верхний карман рубашки. Серёжа носит Тиху на руках, обнимает, потом отпускает. Он зажигает розовые чайные свечи в ванной и они раздевают друг друга. Они лежат в ванне вместе. Потом, намотав полотенца на бёдра, они целуются в коридоре, хозяйски орудуют друг у друга во ртах – там им рады всегда.. Они лежат в кровати под колючим одеялом, и Ваня срывается с места, когда вспоминает, что свечки могут поджечь шторку, а на дне пакета, вообще-то, тает мороженое. Время, проведённое вместе, кажется годами вместо пары часов. Им кажется, что время – глубокая ночь, хотя электронные часы на деревянной полочке показывают шесть вечера. Они сидят на кровати, согревая друг друга. -Ваня… Ты меня простил? – грустно улыбаясь, спрашивает Майский. Глаза снова стали цветными, сердце зажило, но он сидел в молчаливом гнетущем ожидании. -Ты же знаешь. Обижаться – не мой конёк, - улыбается Ваня. Его глаза, вновь ставшие того нежного оттенка, смотрят на Серёжу, влюблённые до дна. Они слишком долго расставались, чтобы вновь отпустить друг друга. У них слишком много планов, чтобы вновь расстаться хоть на секунду. Запахи горького шоколада разносятся по квартире. Проходит полгода пред тем, как они окончательно осознают свою позицию в жизни. Перед тем, как они понимают, что друг без друга им не выжить. Мартовский воздух, отдающий льдом и первыми подснежниками, заполняет грудь. Когда увидят, все скажут, кто тихо, а кто и вслух – что в таком возрасте им бы уже детей иметь да с жёнами возле камина сидеть. Кто-то плюнет под ноги, кто-то в лицо, а кто-то промолчит. Да, они одни против всего света, против жизни. Они притоптаны ногами судьбы, вывернуты и поставлены на колени. Но их двое. Вместе они справятся. Им будет тяжело, всё будет против них. Но как ещё показывают любовь? Эндорфины – незримы. Если ты отпустил человека – ты его любишь. Если он вернулся – вы любите вместе.