Образ спасения

      Хуа Чэн с самого детства знал, что идти вперёд тяжело. Будучи выходцем из детского дома, он рос в не лучших условиях и прекрасно уяснил, что полагаться может только на себя. Ни взрослым, ни сверстникам не было дела до одного из множества таких же хулиганистых мальчишек с подбитым глазом, и Хуа Чэн мог целый день шататься по улицам, словно настоящий странствующий воин. Когда учителя в начальной школе пытались установить контакт с проблемным ребёнком, Хуа Чэн лишь щетинился, как маленький, но опасный дикий зверёк, и стремительно убегал. Он буквально сбегал с уроков посреди дня, с боем прорываясь сквозь наводнивших школьный коридор учеников, и никто не смел рисковать, не желал вставать у него на пути. Если охране с божьей помощью удавалось схватить и посадить юркого мальчишку под замок в одном из кабинетов, Хуа Чэн стремительно, но аккуратно, словно лисёнок, вылезал через окно. Его целеустремленное желание вырваться на свободу ничто не могло остановить, даже высота второго этажа! Внешние подоконники, благо, делали на славу. Кто знает, сколько ещё продлились бы его самоуверенные выкрутасы, если бы во время очередного побега, когда Хуа Чэн уже готовился совершить манёвр по подоконникам на крышу пристройки, его вдруг не окликнули: — Подожди! Подожди, дружок, не двигайся! — Кричал обеспокоенный юноша с ласковым высоким голосом, — Пожалуйста, постой минуточку! Можешь посмотреть на меня? Пожалуйста, взгляни на меня, только не прыгай, хорошо? Только не прыгай! Хуа Чэн, как сейчас, помнил полные переживаний, но всё же тёплые, осторожные слова человека, который обратил на него внимание. Впервые за несколько лет кто-то позвал его, испугался, что с ним что-то случится. Удивление вперемешку с непонятной радостью заставило Хуа Чэна замереть, держась рукой за раму открытого окна, и выпрямиться, чтобы незнакомец понял, что его услышали, что мальчишка не собирается ломать ноги. Развевающийся на ветру плащ юноши выделялся белоснежным пятном на фоне почти летней травы, а длинные каштановые волосы вот-вот собирались встать дыбом от охватившего его страха. Не отворачиваясь от Хуа Чэна, он что-то тихо сказал стоявшему рядом сверстнику, и тот, кивнув, рванул в сторону парадного входа. Видимо, бегуна послали за учителями и охраной. Хуа Чэн не двигался уже целую непростительно долгую минуту, во все глаза смотрел на бело-каштановую фигуру и мысленно просил её вновь обратить на него внимание, не смотреть больше ни на кого вокруг, только на него. Словно уловив чужую молитву, переговорщик сделал неторопливый, пробный шаг навстречу мальчику и неожиданно улыбнулся ему. В момент для Хуа Чэна перестал существовать весь окружающий мир: щебетание птиц, шум автомобилей, даже городская суета затихла. Мягкая, подобная дуновению летнего ветра улыбка юноши в белом в миг затмила само солнце. Вокруг его чёткого образа словно вспыхнул ореол ослепительного божественного света, и Хуа Чэн восхищенно ахнул, прикрывая лицо обеими руками. В следующую же секунду он полетел вниз со второго этажа, ничего не успев понять. Волна испуга прокатилась по собравшейся толпе учеников, многие отвернулись, но никто не двинулся с места, чтобы попытаться спасти мальчишку. В голове Хуа Чэна пронеслось лишь: «Как же так вышло?..», и он вперился удивленным взглядом в голубое-голубое небо, ощущая, как подпрыгнуло к горлу сердце. Перед неминуемыми травмами захотелось ещё хоть разок взглянуть на того божественно прекрасного юношу, и вновь, будто услышав его желания, незнакомец в белом плаще показался в поле зрения, одаривая мальчишку крайне обеспокоенным выражением лица. Хуа Чэн похлопал чёрными глазами, пытаясь прикинуть, как этот невероятный человек, оказавшийся так близко, умудрялся смотреть на него сверху вниз, если секунду назад над его головой открывался безоблачный небесный простор. Лишь спустя несколько долгих мгновений он сумел чуточку оправиться от шока и понять, что его поймали. Тёплые, крепкие руки держали худое тело с ювелирной аккуратностью, словно неотёсанный мальчишка являлся важнейшим сокровищем, какое не сыщешь на всём белом свете. — Ты в порядке? Не ушибся? Где-нибудь болит? — опомнившись, юноша засыпал мальчика вопросами, надеясь, что смог правильно поймать его и не травмировать. Хуа Чэн не ответил. Вместо этого он аккуратно прижался к чужой груди, хватаясь за плащ, словно утопающий за спасательный круг. С упоением вслушиваясь в стук чужого сердца, мальчишка прикрыл глаза, позволяя себе секундную слабость перед самым красивым человеком в мире. Юноша понял его без слов, осторожно прижимая ближе, успокаивающе оглаживая худое плечо. От его плаща пахло миндалём, сладким кофе и чем-то незнакомым, но приятным, и Хуа Чэн рискнул чуть повернуться, чтобы уткнуться лбом в плечо своего спасителя. С каждым ловким движением на холсте всё отчётливее вырисовывались утончённые черты мужского лица, чья светлая кожа ярко контрастировала с тёмно-каштановыми прядками, спадающими на щёки и скулы. Казалось, что в его замысловатой, чуть растрепанной причёске можно было разглядеть каждый тонкий волос, настолько скрупулезно создатель относился к своей работе. Художник уделял особое внимание одеждам на юноше: они выглядели по-настоящему роскошно, автор каждым мазком кисти старался передать все до единой складочки на шёлковой ткани, тщательно обработал драгоценные камушки на множестве золотых украшений, лишь бы предмет его восхищения смотрелся божественно, затмевал все его предыдущие работы и действительно мог зваться жемчужиной. Хуа Чэн работал над этой картиной вот уже второй год, с того самого момента, как в его сны начал иногда наведываться юноша в белоснежном плаще, когда-то спасший известного художника от глупой гибели. В тот день он не мог вымолвить ни слова, просидев в тёплых объятиях больше часа, обнимая незнакомца крепко-крепко, так, что ткань плаща жалобно скрипела в пальцах. Каждый день повзрослевший Хуа Чэн ложился спать сразу же, как заканчивал жизненно важные дела, чтобы, если повезет, поскорее увидеться со своим спасителем и вновь попытаться расспросить его о рутине. Ради встреч с юношей в белом (ну надо же, даже во снах Хуа Чэна тот представал пред ним исключительно в светлой одежде) он даже начал учиться контролировать сны, желая оказаться хоть немного ближе к недостижимой мечте, прикоснуться самыми кончиками пальцев к тому, кто не мог находиться рядом. Во время одного из таких снов ему удалось взять происходящее под свой полный контроль и шагнуть к нему, расслабленно сидящему на кушетке со шляпой доули на голове. К великому сожалению Хуа Чэна, его любимый гость в который раз закрывал глаза, оставляя открытой чужому взору лишь нижнюю часть лица с играющей на губах улыбкой. — Почему ты продолжаешь прятать глаза, гэгэ? — спросил Хуа Чэн, делая ещё один нерешительный шаг, — Мы ведь столько времени провели здесь вместе, разве нам есть что скрывать друг от друга? Улыбка юноши сделалась шире, до слуха художника донёсся тихий смешок. Он не был пропитан хитростью или насмешкой, нет, его любимый гость посмеивался смущённо, ещё сильнее скрывая лицо за широкой шляпой. Хуа Чэну на секунду показалось, что щёки его принца покрылись румянцем. Да, они виделись лишь во снах, но художнику так хотелось верить, что его любимый приходит по собственному желанию, пусть и в виде нечёткого образа, что считал видения с его участием свиданиями. Несколько странными, односторонними, но умиротворяющими и тёплыми, почти воздушными, если встречу вообще возможно описать подобными словами. — Никак не могу привыкнуть, что Сань Лан зовёт меня старшим братцем. — Он задумчиво потёр острый подбородок, вздохнул, и с непринуждённой лёгкостью ушел от ответа. Снова. Хуа Чэну оставалось лишь гордо прищуриться, будучи довольным своей затеей, и молчаливо порадоваться улыбке на светлом лице. Из головы тут же улетучились всякие мысли о просьбе показать глаза -- художник не хотел доставлять дорогому гостю неудобства. — Если гэгэ не хочет показываться мне, я не буду настаивать, — ощущая, как контроль над сном медленно, по крупице ускользает от него, Хуа Чэн поспешил остановиться на почтительном расстоянии от юноши, словно боясь, что тот не задумываясь поднимется, взмахнёт полами белоснежных одежд и раствориться в густом воздухе, если художник сделает ещё шаг, — Как ты себя чувствуешь? Прошло так много времени с нашей последней встречи, я волновался. Человек, чьего имени Хуа Чэну так и не удалось выяснить за два года, сложил руки на коленях и схватился пальцами за ткань одеяния, пребывая в явном волнении. Он то и дело сминал несчастный плащ, задумчиво наклонял голову, поджимал губы, словно пытаясь подобрать самые правильные слова и не выдать нечто сокровенное. Взволновавшись ещё пуще из-за возникшей заминки, художник наконец решился приблизиться, но тело будто налилось свинцом. Сил контролировать происходящее не осталось совершенно, даже моргнуть не получалось, что уж говорить о внятной речи. — Сань Лан? — позвал юноша в белом, поднимаясь на ноги. Он медленно приблизился, боясь обдать застывшего художника даже дуновением ветра, — Что случилось? Хуа Чэну хотелось броситься к милому гостю, сказать, что с ним всё в порядке, нет нужды беспокоиться понапрасну, но светлый образ перед глазами с каждой секундой размывался всё сильнее, будто краска стекала по холсту. Панически не желая покидать долгожданное видение, художник собрал воедино всё, что осталось от жалкой толики его самообладания, и вскинул руку, преодолевая ограничения всего на мгновение. Но даже этого мгновения хватило, чтобы суметь с осторожностью провести кончиками пальцев по чужой щеке, ощутить бархат светлой кожи и улыбнуться самой тёплой, самой счастливой улыбкой из всех, что когда-либо видел белый свет.