Образ спасения

Хуа Чэн открыл глаза в собственной спальне, ослепленный утренним солнцем и недвижимый. Он боялся пошевелиться, будто всего одним неосторожным действием мог спугнуть остаточную негу сна и тепло чужой кожи, застывшее на кончиках пальцев. Словно в бреду художник одним проницательным взглядом осматривал искусно обставленную комнату, надеясь на невозможное. Может, когда-нибудь видение обернётся реальность? — Скоро сойду с ума, — горестно вздохнул он, приподнимаясь на локтях, — Окончательно и бесповоротно. А всё из-за… «…плода моего воображения», — не осмелился закончить фразу Хуа Чэн. На самом деле, где-то глубоко-глубоко в душе, он понимал, что тот юноша из далекого прошлого наверняка не помнит его, живет полноценной жизнью и совсем не нуждается в ком-то вроде закрытого художника. Возможно, у него даже есть семья, дети и пушистая собака с колокольчиком на ошейнике. Лицо Хуа Чэна невольно помрачнело. Он, дрогнув, потянулся к телефону на тумбочке и глянул на время, краем глаза замечая уведомление о сообщениях. Конечно, чуть позже он обязательно ответит на все пришедшие письма, пропустит мимо очередную тираду Инь Юя о том, что игнорирование собственного менеджера — верх халатности, и псевдо-искренне извиниться, переводя тему, но это потом. В восемь утра неожиданно захотелось выпить неприемлемо сладкий кофе и съесть сдобу с миндалём, но никто не станет открывать кофейни в такую рань ради одного лишь Хуа Чэна. Оставалось встать с постели и отправиться в ванную, чтобы скоротать час-другой перед завтраком. Чёрная плитка на стенах, казалось, поглощает и так приглушенный свет: комнату охватывал полумрак, не позволяющий художнику как следует рассмотреть своё недовольное лицо. Выкрутив регулятор освещения, он уставился в зеркало с резной позолоченной рамой и нахмурился ещё сильнее, проводя пальцем по нижнему веку правого глаза. Ужасно. Кошмар, просто кошмар, как такое вообще могло случиться, как в людской мир вообще могли пропустить что-то подобное?! «Демон! Демон! Бегите, спасайтесь! Он поглотит ваши души!», — в голове закопошились насмешливые воспоминания. Сжав челюсти, Хуа Чэн быстро надел повязку и спрятал «больной» глаз, чувствуя, как бурлящие ужас и отвращение медленно отступают. Мрачные тучи злобы застилали взгляд художника, как насланная заклинателями буря застилает чистое небо перед грозой. Хуа Чэн наспех привел себя в надлежащий вид и вылетел из ванной, не забыв с яростью хлопнуть дверью, чуть ли не срывая её с петель. Его тяжелые шаги эхом раздавались во всех комнатах квартиры, нарушая застоявшееся спокойствие, поднимая в воздух облачка пыли. Подумав, что и жилище иногда надо приводить в порядок, Хуа Чэн вздохнул, нащупывая в кармане домашних брюк телефон. — … таким образом мы приходим к выводу, что если ты не возьмешься за голову, то без этой самой головы и останешься! А ещё без денег! И без мастерской! — грозно заключил менеджер после десятиминутной тирады. Даже не видя Инь Юя, Хуа Чэн каким-то немыслимым образом ощущал играющую на его лице ухмылку и чуть подрагивающие нахмуренные брови. Не подумайте, художник совершенно не собирался первым звонить человеку, который с вероятностью в сто двадцать процентов перемоет ему все кости с хлоркой, но так вышло, что интуиция менеджера не подвела: как только его дорогой Хуа включил телефон, так устройство и завибрировало, оповещая о входящем звонке. На самом деле, Хуа Чэн не позволил бы своему менеджеру так разговаривать со своей величавой персоной, если бы не знал его лет эдак десять. Они прошли вместе огонь, воду и медные трубы, и художник действительно был рад звать Инь Юя не холодным «Мистер Инь» или «менеджер», а так, как захочется, по-дружески, показывая, что между ними есть крепкая связь. Сам Инь Юй, в свою очередь, отплачивал Хуа Чэну той же монетой, любил беззлобно браниться на него и давать действительно полезные советы по выживанию в арт-бизнесе, прикрывая их шутками, но в рабочее время превращался в самого ответственного и дотошного человека на всём белом свете, так ещё и до жути нервного. Однажды, когда Хуа Чэн крайне неорганизованно опаздывал на открытие собственной выставки, Инь Юй разразился такой страшной бранью, что на одном дыхании прошелся ругательствами вперемешку с проклятиями по всем мыслимым и немыслимым поколениям фамилии Хуа, да так искусно, что ни разу не повторился. Шокированному художнику пришлось поспешно закрыть динамик телефона рукой, чтобы не оглохнуть, и с шага перейти на бег, боясь услышать, какие муки предстоит вынести его бедовому телу, если он не явится в галерею ровно через 5 минут. — Да, я прекрасно помню, что «совсем скоро окажусь в канаве, если не буду придерживаться разработанного плана», — наконец отозвался Хуа Чэн, гневно передразнивая менеджера, — Но и ты меня пойми, людям нужно нормально спать хотя бы по выходным. Какого чёрта ты пилишь меня в восемь… — художник быстро глянул на часы, — В девять часов утра в субботу? — Потому что был обязан сразу же напомнить о выставке в понедельник! Ты хоть помнишь о ней? Или мне опять придется волосы на себе рвать и пугать посетителей, задерживая церемонию открытия? Если говорить откровенно, Хуа Чэн правда напрочь забыл о мероприятии. — Не списывай меня со счетов! Каюсь, бываю забывчив, но о собственной выставке-то должен помнить, — художник мысленно возрадовался, что Инь Юй не может всмотреться в его лицо «я-знаю-о-тебе-всё» взглядом, — В понедельник буду на месте за полчаса до церемонии, охлади пыл и отдохни в выходные, что у тебя за мания работать и втягивать в работу других? Для выставки ведь всё уже готово. Вздохнув на другом конце провода, менеджер посоветовал ему начать вести записную книжку, после чего пожелал приятного дня и отключился. Настроение Хуа Чэна малость поднялось, но злость и непонятное огорчение продолжали клокотать в груди. Отодвинув уборку на второй план, он решил провести остатки не самого приятного утра в полутьме мастерской, прежде чем отправиться завтракать в ближайшую кофейню. Стоя перед незавершенной картиной, Хуа Чэн пытался понять, всё ли его устраивает в своей лучшей работе. Образ юноши без всякого сомнения получился настолько живым и ярким, что он, казалось, вот-вот расправит плечи, поднимется с каменной скамьи и сойдет с полотна, поправив широкую шляпу, но художника волновало совсем не это. Фон. Пейзаж рощи, утонувшей в багряных осенних листьях, ощущался неполноценным, хотя Хуа Чэн тщательно выделял деревья, стараясь не превращать их в чёрно-алое месиво. Мазки яркими красками на других картинах смотрелись живо и сочно, а здесь тонули в великолепии первого плана, оставаясь незамеченными. Возможно, так было даже лучше, но сердце художника вновь охватило недовольство. Всего полчаса назад он запретил себе злиться и даже хмуриться, работая над светлым образом гэгэ, потому как свято верил, что его вдохновителю совсем не понравится мрачная энергетика. Но сейчас хотелось схватиться за голову и, скрипнув зубами, разгромить мастерскую. Перевернуть все мольберты, разлить краски, сломать кисти и сжечь неудавшиеся работы, наблюдая, как языки пламени пожирают месяцы усердного труда. В действительности, он никогда бы так не поступил, но яростное желание было велико. Мягко улыбаясь образу с полотна, Хуэ Чэн, сжимая в тонких пальцах кисть, старался держать в голове несколько мыслей: Во-первых, «Даже если работаю над картиной, а не общаюсь с живым человеком, должен ли я позволять своим эмоциям брать надо мной верх?» и во-вторых, «Как я смогу защитить его от невзгод, если не буду способен совладать с собой?» Потому, окончательно приведя разум в относительный порядок, художник продолжил работу. Спустя пару долгих минут, он критично оглядел картину и неожиданно положил кисти на столик, вытирая испачканные руки о полотенце. На некоторое время стоило прерваться: движения по полотну становились странными, практически слетающими с заданной Хуа Чэном траектории, потому, чтобы не испортить два года труда, он отошел от мольберта. Теперь можно было сходить за завтраком и прогуляться до галереи, чтобы проверить готовность выставочного зала.