Образ спасения

Приятная беседа помогла эффективно скоротать время: когда Хуа Чэн в следующий раз посмотрел на старые настенные часы, те успешно переместили стрелки с «11:30» на «12:45». С пониманием того, сколь долго они общались, пришло и осознание ответственности, а значит Инь Юй, пусть и в отпуске, но был обязан «бежать разруливать оставшиеся дела», как он сам выразился. Распрощавшись, менеджер спешно покинул палату, не забыв закрыть за собой дверь. В комнате вновь стало оглушительно тихо. Такую тишину чаще всего характеризуют двумя словами: давящая и неприятная. Её хочется прогнать, смести вместе с пылью под ковёр и забыть, но всё не так просто, как кажется, потому что через пару минут она снова вернётся. Хуа Чэн отлично знал такую тишину, он прожил в ней восемнадцать лет. Привыкнуть было тяжело, но возможно. Теперь же, когда у него появились настоящие друзья и работа, которые просто не позволяли оставаться в столь густой тишине, Хуа Чэн успел забыть каково это и совсем не хотел вспоминать. Но вот он, момент встречи с прошлым. Стоило Хуа Чэну опустить голову на подушку и закрыть глаза, чтобы побыстрее уснуть, как раздался отчётливый, но осторожный стук, словно незваный гость не знал, рады ли ему. Перебрав в голове всех, кто мог зайти сегодня, Хуа Чэн пришел к выводу, что кроме Инь Юя никто в живую посещать его не собирался. — Инь Юй? Ты что-то забыл? Заходи, — пришлось вновь подтянуть подушку к изголовью койки и принять полулежащее положение. Дверь открылась совсем чуть-чуть, и в образовавшейся щёлке показался тот, кого Хуа Чэн искренне хотел увидеть, но не ожидал. Глядя в пол, Се Лянь виновато топтался у порога и старательно прятал что-то за спиной, словно провинившийся мальчишка. Всю физическую боль сразу же как рукой сняло, на её место пришел стыд: Хуа Чэн выпрямился, поправил растрёпанные волосы и поспешил натянуть одеяло до самого подбородка, чтобы гэгэ не видел его в столь плачевном состоянии. — Гэгэ! — прервав возникшую тишину, Хуа Чэн мягким, полным обожания голосом обратился к Се Ляню, — Ты представить не можешь, насколько я рад тебя видеть! Проходи, проходи же. Поджав губы, Се Лянь сделал несколько неуверенных шагов вглубь комнаты и медленно опустился на стул возле кровати Хуа Чэна, наконец перестав прятать руки за спиной. На его коленях оказались небольшой подарочный пакет и тот самый букет в красной обёрточной бумаге: цветы подвяли совсем чуть-чуть, сумев сохранить вчерашнюю красоту. — Привет, — Се Лянь опустил голову, всем своим разбитым видом показывая вину и покорность, — Прости, что объявился так внезапно, я хотел извиниться. — Гэгэ… — попытавшись аккуратно прервать преподавателя, Хуа Чэн потерпел сокрушительное поражение. — Мне правда очень, очень, просто невероятно жаль. В данный момент я не могу возместить ущерб материально, но правда постараюсь как можно скорее скопить достаточную сумму… — Гэгэ?.. — Пожалуйста, прости меня, Сань Лан, всё случилось слишком неожиданно, ты пострадал из-за меня, и… — Гэгэ! — Хуа Чэн недовольно нахмурился, протянул руку и со всей осторожностью накрыл одной своей обе руки Се Ляня, — Послушай меня. Слушаешь? Брови преподавателя взметнулись в удивлении, через некоторый промежуток времени он кротко кивнул и осмелился взглянуть на Хуа Чэна. Его сердце за секунду ухнуло вниз, куда-то в желудок, и тут же подскочило к самому горлу, мешая дышать. Никто и никогда не смотрел на него с таким всепоглощающим обожанием, словно Се Лянь являлся чудом, которого ждали несколько столетий. Противостоять этому взгляду было совершенно невозможно, оставалось молча слушать. — Прекрасно. Пожалуйста, запомни одну простую вещь, — Хуа Чэн провел большим пальцем по тыльной стороне руки Се Ляня и мягко-мягко улыбнулся, — Я никогда не стану злиться на тебя. Что бы ты ни натворил, что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне. Я пойду за тобой в огонь и в воду, под землю и на небо, не имеет значения. Просто знай, что можешь положиться на меня, хорошо? Казалось, время в комнате застыло. С каждой бесконечной секундой Хуа Чэн всё больше осознавал, насколько странно и пугающе звучали его необдуманные влюбленные речи для человека, с которым он знаком менее суток. Но Се Лянь, на удивление, не спешил бросать в него цветами и убегать в ужасе, он просто продолжил сидеть рядом, глядя на Хуа Чэна во все глаза, словно на диковинного зверя. — Боже, как мило с твоей стороны, Сань Лан, — Се Лянь выдохнул с облегчением, его плечи расслабились, — Не каждый день судьба дарит такого друга, как ты. Внутри Хуа Чэна что-то оборвалось: он аккуратно потёр грудную клетку и сложился практически пополам, тихонько взвыв от подступившей боли в спине и мышцах торса. Он прекрасно понимал, что не может винить Се Ляня за сказанное, ведь знакомы они были не более суток. Вот только изголодавшееся по ласке сердце требовало незамедлительных действий и желало получить одобрение для формирования дальнейших отношений, желательно романтических. — Сань Лан?! Ты в порядке? Мне вызвать дежурного? — Се Лянь со всей аккуратностью преподавателя боевых искусств взял руку Хуа Чэна в свои, оставив букет на коленях, и обеспокоенно поджал губы, — Я сказал что-то не так? Немного успокоившись, Хуа Чэн силой вернул своё тело в адекватное положение и улыбнулся, глядя Се Ляню прямо в глаза. В такие моменты его взгляд, обычно стрелой пронизывающий до самых костей, сразу становился каким-то сладковато-нежным, таким, что хотелось провалиться в самую глубь этой бездонной тёмной пропасти, смотрящей прямиком в душу. Пока Се Лянь застыл, очарованный, Хуа Чэн аккуратно подвинулся чуть ближе и свободной рукой ловко стянул букет. — Я в полном порядке, спасибо, гэгэ, — хитро прищурив глаз, он частично переключил внимание на цветы, но всё ещё держал Се Ляня в поле зрения, — Потрясающе красивый букет. Как ты узнал, что мне нравятся кремовые розы? — Думаю, мне просто повезло! — очухавшись, преподаватель уставился в пол, всё ещё держа руку Хуа Чэна в своих, и отпускать явно не собирался, — Рад, что тебе нравится. Поехал за ними на другой конец города, чтобы найти самые свежие. Разумеется, Се Лянь никогда не расскажет Хуа Чэну, что просто не подумал заглянуть в первый попавшийся цветочный магазин, а сразу поехал в «проверенный», найденный в интернете. Возможно, он не потерял бы столько времени, поразмышляй немного о распространённости подобных цветов. Теперь печалиться было глупо: букет куплен, Хуа Чэн доволен, разве не этого добивался Се Лянь? «Именно этого, » — подумалось ему. Они провели вместе следующие два часа, общаясь на самые разные темы. От цветов до увлечений, от кино до литературы, от школы боевых искусств до мастерской Хуа Чэна. Се Ляню с каждой секундой становилось всё интереснее и интереснее, он не мог сдержать восторженной улыбки, когда художник описывал своё рабочее пространство и насколько ему нравится стоять перед мольбертом с кистью в руках. Сам Се Лянь никогда рисовать не умел, зато за столько лет преподавания выработал вполне сносный почерк, чем Хуа Чэн, однако, похвастаться не мог. В итоге было принято согласованное решение о том, что после выписки они обязательно сядут и поправят почерк художника, потому что в двадцать восемь лет писать подобным образом довольно проблематично. Также выяснилось, что Хуа Чэну очень нравятся собаки, хотя против кошачьих он ничего не имеет, потому Се Лянь решился показать ему фотографию своей Жое. В момент съемки прекрасная белая кошка по-королевски раскинулась на таких же белых простынях, на её мордочке читалось самое настоящее блаженство. Се Ляня буквально потянуло в сон: он зевнул, прикрыв рот рукой, и краем глаза заметил, как лицо Хуа Чэна вытянулось в попытке сдержать зевок. Какая гадкая цепная реакция! В палату неожиданно зашла дежурная медсестра с напоминанием, что приёмное время заканчивается, а значит Се Ляню пора собираться. С некоторой грустью он отпустил руку Хуа Чэна, которую с нежным трепетом сжимал всё это время, и поднялся на ноги, оставляя пакет с гостинцами возле койки. Им повезло пообщаться чуть больше двух часов, и Се Ляню почудилось, что он знает этого человека не один день, а несколько лет. Разговаривать с Хуа Чэном было легко и приятно, диалог плавно перетекал из одной темы в другую, никак не желая останавливаться, но приёмное время не бесконечно. — Спасибо за гостеприимство, с тобой приятно общаться, — улыбнувшись напоследок, Се Лянь уж было открыл входную дверь, как вдруг неожиданно остановился, — А могу я прийти завтра? Не подумай, я не хочу навязываться, но мне правда понравилось вот так болтать ни о чём. Хуа Чэн не поверил своим ушам. Кто бы мог подумать, что травмы могут сближать людей… — Конечно! Боже мой, разумеется! — если бы его нога была здорова, Хуа Чэн выпрыгнул бы из постели и крепко обнял Се Ляня, — Только, пожалуйста, дай мне свой номер телефона, чтобы мы могли поддерживать связь. Они быстро обменялись контактами и, удовлетворённые, расстались. Всю дорогу до дома Се Лянь пытался прикинуть, чего бы такого интересного завтра рассказать Хуа Чэну, но, как назло, в голову ничего не шло. Возможно, он просто слишком устал за день, и следующим утром обмозговать темы для разговора будет проще. Сутки сменялись сутками, а Се Лянь продолжал практически ежедневно навещать Хуа Чэна, узнавая о нём всё больше. Во время разговоров они постепенно сближались, начиная доверять друг другу сначала мысли и мечты, а потом и сокровенные желания, тайны, частички своего прошлого. Даже если Се Лянь хотел действовать осторожно, харизма собеседника всё равно рано или поздно развязывала его язык, и преподаватель обнаруживал, что вот уже пятнадцать минут рассказывает о своих давних снах и кошмарах, о том, как просыпался в абсолютном ужасе и прокрадывался в родительскую комнату, лишь бы убедиться в сохранности самых дорогих людей. История звучала глупо и по-детски, но Хуа Чэн слушал с таким вниманием, что давно покинувшая Се Ляня уверенность неожиданно возвращалась, согревая грудную клетку в области сердца. После обоюдных откровений они в правильной, приятной тишине обычно что-нибудь жевали, чаще всего шоколад, но иногда удавалось протащить через пост охраны крекеры, печенье и даже арахисовую пасту. Хуа Чэн, честно сказать, был вне себя от радости каждый раз, когда Се Лянь с осторожностью выкладывал на небольшой столик что-то съестное. Художник мог каждый день проводить несколько часов с любовью всей своей жизни, мимолётно касаться его и видеть ту самую солнечную улыбку, от которой в мгновение ока сносило крышу. Разве это не счастье? Мог ли Хуа Чэн просить о большем, сумев спасти Се Ляня? Разве это не всё, чего он желал столько лет? «Всё, абсолютно всё, большего и не нужно» — подумалось ему. Через пару месяцев, когда раны Хуа Чэна окончательно затянутся, он позовёт Се Ляня в их любимый парк возле огромного озера с лазурной водой. Обязательно вечером, под светом фонарей и без посторонних ушей, они поговорят о прошедшем дне и займут привычное место в белой потрёпанной беседке. Неловкость неожиданно разольётся в воздухе невидимой, но ощутимой дымкой, и каждый захочет сказать что-то важное, открыть другому душу и сердце. Словно новорождённые котята, они будут метаться от одной короткой темы к другой, лишь бы не начинать разговор о действительно значимом, но в итоге попытают удачу. С обеих сторон одновременно раздастся тихое «нам нужно поговорить», и они вновь замолчат, но в этот раз тишина ощутится правильно. Хуа Чэн улыбнётся, прищуривая глаз, и тихонько хихикнет, предложив Се Ляню начать первым. Преподаватель знает эту улыбку: она лишь для него, пропитанная светом и теплом, заботой и нежностью, похожа на мягкое мороженое в разгар жаркого дня. И Се Лянь согласится завести столь волнительную тему. Поздним вечером под шум неспокойного озера и тёплого ветра, Хуа Чэн накроет чужие губы своими, растворяясь в нежной любви к тому, кто спас его много лет назад. Как и в фантазиях, первый поцелуй выйдет коротким и невероятно смущающим, но настолько чувственным, что прерываться не захочется. Вот только Се Лянь резко отстранится, закроет пылающее лицо руками, а после откажется смотреть Хуа Чэну в глаза и начнёт нести умилительный бред о том, что забыл выключить утюг или сильно проголодался, а значит им пора прощаться. Решившись играть по-крупному, художник аккуратно обнимет своё чудо, быстро поцелует его в макушку и понимающе улыбнётся, чтобы уверить Се Ляня в правильности происходящего. Ему обязательно поверят, но смущение никуда не пропадёт. Когда-нибудь Се Лянь приведёт Хуа Чэна домой для знакомства с Жое, и кошечка сразу полюбит его, хотя обычно относится к незнакомцам с подозрением и агрессией. Однажды Хуа Чэн проведёт Се Ляню экскурсию по своей мастерской и покажет ту самую картину, свою лучшую работу, и преподаватель почти упадёт в обморок от восторга. Через пару лет у Се Ляня войдет в привычку заплетать Хуа Чэну небольшую косу по утрам и целовать его в нос перед уходом на работу. Они обязательно запомнят любимые блюда друг друга, и Хуа Чэн поклянётся есть всё, что приготовит его любимый. Пусть готовил Се Лянь неважно, зато крайне эмоционально, так, что хотелось помочь и поддержать. И когда-нибудь Хуа Чэн встанет перед ним на одно колено с маленькой бархатной коробочкой в руках, чтобы увидеть, как в ясных золотых глазах блеснут слёзы. Ему кинутся на шею с крепкими объятиями, зацелуют всё лицо и скажут коротенькое, но такое важное «да», постепенно становясь краснее спелого томата. Но это уже совсем другие истории.