Разнотравье

      Воздух горячий, душный и липнет к коже, не хуже плотной, наглухо застёгнутой формы. Кароли стоит, вздёрнув подбородок, потому что иначе жёсткий воротничок расцарапает ему горло. Спину сводит. Кароли как можно незаметнее шевелит плечами — меж лопаток что-то прохрустывает. Хорошо.       Горячо и душно — перед ним стоит толпа, они скандируют, переговариваются, кричат, но гул сливается в тишину, в рёв моторов, в шум ветра. Лишь изредка он улавливает в них модуляции живой человеческой речи. И это страшно, потому что бы ты ни думал, люди перед тобой не теряют человечности. Он смотрит в их глаза: разумные и серьёзные глаза обычных горожан, не бешеный лик толпы, не обезумевшие глаза зверей. Тут вся штука в том, что когда люди превращаются в чудовищ, они на самом деле не превращаются ни в кого.       В Реджишеге, думает Кароли, такому не придали бы значения. Люди имею право выходить на улицы и выражать своё мнение, даже перед правительственными зданиями. Но он в Вилони, в Алькависе, и здесь люди имеют право выходить на улицы, и полиция и военные имеют это право тоже.       Им никто не кричит оскорблений, и глаза у людей скорее встревоженные, чем злые. Они не доверяют. Они имеют право не доверять, потому что у Кароли есть при себе заряженный пистолет, и у других его сослуживцев тоже есть.       В первом ряду стоит мальчик, ему лет двадцать на вид, может даже и меньше. Кароли сказали: там будут студенты, всё в порядке, они всегда ходят. Юридический факультет. Они как будто маленький гарант безопасности — потому что если кого-то попробуют арестовать просто так, эти полезут за ним, а за студентами юрфака есть, кому прийти. Негласное правило, не трогать их, потому что иначе мало не покажется никому. Странноватая пищевая цепь. Кароли это кажется до боли лицемерным, пока один из полицейских не объясняет ему: для них-то всё по-настоящему. Все эти мальчики и девочки, они-то не знают, что их будет, кому спасти. Вот так. Чудесное спасение для всех, публика в восторге.       Наверное, раньше ему бы сказали ещё: это мирный митинг, мы вообще не должны никого арестовывать, так, следить за порядком. Революция революцией, но соблюдение шумового режима никто не отменял. Пять лет назад это перестало быть смешным.       У мальчика, стоящего перед Кароли, чёрные волосы, а глаза тёмные, как спелые вишни. Он не скандирует с остальными и не держит плакат, висящий ровно у него над головой. Он просто смотрит внимательно, и иногда его взгляд упирается в Кароли.       Против своей воли, Кароли даже заглядывается на секунду, потому что мальчик красив. И потому что стоять здесь очень скучно, и воротничок формы царапает подбородок, и голоса сливаются в единый гул, и душно, душно, душно.       В центре Алькависа пахнет дымом.       Призрак сгоревшего здания Дорации выпрямляется у Кароли за спиной.       Дым — это плохо, думает Кароли. Как будто бы ничего не горит прямо сейчас, но беспорядки — это всегда запах дыма.       Славная революция — это миф, а мифы имеют свойство воплощаться в жизнь. Они творят себя сами. От этого пахнет и дымом, и порохом, и сталью, и…       Он считает: раз — это горечь на кончике языка. Полицейские расходятся по периметру, туда, где стоят другие посты. Может, просто проверка, может, нечто большее. Кароли — военный, он тут на самый крайний случай, пока не отдадут приказ ему — всё ещё можно будет повернуть вспять.       В задних рядах какие-то волнения, Кароли приглядывается, но людей слишком много, везде в воздух подняты плакаты, не видно почти ничего.       «Мы просто следим, чтобы не возникло давки», но это чушь.       Вилонцы воспринимают всё слишком серьёзно. То, что ты считаешь серьёзным, таковым и становится, так уж работает этот мир. Всё работает на восприятии, объективная реальность переоценена.       Два — кисловатый запах пороха, хотя не прогремело ни единого выстрела. Мальчик в переднем ряду хмурится и вертит головой, шагает вперёд, когда его задевает плечом соседка, едва не оступается на камнях мостовой. Угроза давки начинает вдруг казаться до ужаса реальной. Кароли вспоминает карту, прикидывает пути отступления, не для себя, для людей. Рассредоточить их так, чтобы толпа разошлась как можно скорее. Если что-то пойдёт не так, мысленно напоминает он себе. Предчувствия не считаются, даже самые дурные.       — Здесь нет рядом оружейного склада? — очень тихо спрашивает за его спиной кто-то из полицейских. Он сам знает ответ — нет, арсенал далеко, военные здания тоже. Но это значит, что кисловатый запах чувствует не только он. Кароли не хочет, чтобы его почувствовала толпа. Чтобы его ощутил темноглазый мальчик, стоящий перед ним.       Три — это сталь, холодная и неумолимая. У них нет при себе ножей, это слишком медленное оружие.       Кароли ждёт, затаив дыхание. Потому что четыре — это…       Кто-то бросается вперёд, Кароли пригибается машинально, слышит по металлическому скрежету, как полицейские поднимают щиты, готовые прикрыть и его, и себя. Но брошенный предмет летит не в них — в ближайший дом, жилой наверняка, административных зданий здесь уже пять лет, как не осталось.       Он слышит долгий прозрачный звук бьющегося стекла, высокая и чистая нота повисает над площадью, прежде чем обрушиться вниз. Но пахнет не тем, чего ждал Кароли, нет. Это зажигательная смесь, пламя жарко дышит ему в спину. Люди кричат уже иначе, голоса срываются, кто-то начинает плакать.       Старшина полицейских громко повторяет, что пожарные дежурят неподалёку, уже слышны их сирены, они будут здесь с минуты на минуту, опасаться нечего. Он посылает людей, чтобы вывести жильцов. Он посылает людей, чтобы догнать бросившего самодельную бомбу. Толпа не слушает его, ей нет дела.       Темноглазый мальчик, опрокинутый на мостовую поджигателем, поднимается на ноги, и никто не помогает ему встать. Из разбитого носа у него течёт кровь. Кароли забывает дышать.       Запах солёный и терпкий, он забивается в горло, от него не избавиться. Всего несколько капель на мостовой — мальчик, студент, закрывает лицо рукавом рубашки и запрокидывает голову. Кароли чудится, что дурное кровавое облако плывёт над площадью, плывёт над Алькависом, плывёт над Федерацией.       Мифы творят себя сами. Революции рождаются руками людей. Есть ли мифу дело до того, чьи руки это будут?       Кароли ругается себе под нос.       — Аптечку дай, — говорит он ближайшему дежурному. Тот глядит, как на дурака — подумаешь, нос разбил, ты что, нам аптечки не на такие случаи дают.       Но Кароли думает — на такие тоже.       — Не запрокидывай голову, — говорит он мальчику и берёт его грубовато за подбородок. — Хуже сделаешь. Наклони вперёд и ноздри зажми.       Тёмные глаза-вишни смотрят на него пронзительно и колко, в них хрусталики льда, в них — та самая сталь, вот откуда она взялась, восхищённо думает Кароли. И всё-таки он ничего не говорит. Расступившиеся при приближении Кароли люди медленно подступают ближе. Кароли ведёт себя с ними как с настороженными зверьми — чётко выполняет каждое действие, не оставляя места для разночтений. Не торопится, не делает резких движений. Смачивает перекисью кусок марли и протягивает мальчику:       — На. Льда нет, а хорошо бы приложить.       — Всё в порядке, — говорит он немного нечётко, до сих пор зажимая нос. Смотрит воинственно, как будто Кароли всё ещё враг для него. А потом чуть повышает голос, чтобы его услышали рядом. — Спасибо.       Кароли в восхищении. Ему ничего не остаётся, кроме как кивнуть и отступить назад. Это — как будто попасть в око шторма, нельзя останавливаться, бежать придётся, просто чтобы остаться на месте. Но он словно бы больше не один. Первая волна замирает у берега, в дребезги расшибается о волнорез. Кароли чувствует себя, как будто в грудь ему ударилась толща воды. Он думает: волнорезы — это хорошо. Но иногда людям нужны не только они, а ещё и маяки. Это что-то об обоюдоострых клинках, две кромки одного лезвия. Бури, бывает, наступают с обеих сторон. Мальчик стоит, невозмутимо зажимая нос, и кисловатый запах вокруг него — перекись, а вовсе не порох.       Кароли задирает подбородок. Плевать на проклятый воротник формы. Его неотступно преследует взгляд тёмных внимательных глаз.

***

      Он снова встречает мальчика через две недели, когда шторм утихает — медленно, но верно. Стена здания всё ещё обожжена, и площадь многие всё ещё обходят стороной, так, на всякий случай.       Но смотри-ка, разбитый нос уже зажил.       Он красивый, очарованно думает Кароли. Какой же красивый. Он вспоминает, как придерживал ладонью это лицо, заставляя наклонить голову вперёд. Подушечки пальцев начинают свербеть. Это глупо до ужаса, ну же, признай, что это глупо. Ты даже имени его не знаешь. И вообще — ничего. Только что-то хищное и дикое внутри помнит, как пахла его кровь. И как он останавливал волну вместе с тобой — одним только лучистым взглядом.       Кароли подходит, его как будто тянет магнитом. Реальность дана нам в ощущениях, и ощущения у него зашкаливают.       — Вы пришли меня арестовать? — вот так, как будто глаза-вишни ни на секунду не переставали следить за ним. Как будто его снова опередили на шаг, но это даже приятно — когда не нужно быть первым. И ещё он улыбается, Кароли завороженно следит за тем, как в уголках глаз собираются не морщинки, нет, а чётко очерченные тени. А губы у него почти и не двигаются — но зато Кароли теперь смотрит на его губы, и что с этим всем делать.       Мальчик ждёт ответа и склоняет набок голову, как делают умные собаки, прислушиваясь.       — Нет, — говорит Кароли. — На свидание пригласить.       И разбивает волну.