Разнотравье

      Кароли везёт, иначе и не назовёшь. Со своей родственной душой, Эржебетой, он знакомится ещё в молодости. Другим приходится полмира объездить — ну уж континент-то точно, — а они, надо же, в одном городке. «Бывают же чудеса», — самодовольно думает Кароли. По крайней мере, с ним.       Он вообще удачлив: высокий статный красавец, военный, потомок сказочного князя. Последнее, может, и не правда на самом деле, но важно, что все вокруг в это верят. И Эржебета тоже. Она замечательная: умная, весёлая. Вокруг зрачков в её глазах виднеется колечко цвета пиштской травы. Кароли думает, что полюбил бы её, даже если бы не было у них одинаковых меток. Он вообще не представляет, как можно любить кого-то другого, и дело определённо идёт к свадьбе.       Его удача кончается в тот день, когда Эржебета теряется на болотах. Такое случается — иногда люди, даже прожившие тут всю жизнь, путаются в ориентирах и ошибаются, а ошибка здесь может стоить дорого. И всё же сначала Кароли не верит. Он думает, что она вернётся. Конечно, ему страшно — и он ходит вместе с добровольцами искать её, как ищут всех пропавших. И потом ещё, когда все остальные уже перестают, они с матерью Эржебеты всё ещё ходят по болотам.       Это так просто и незатейливо, что у него не выходит осознать происходящее до конца. Эржебета не погибала у него на глазах, её никто не похищал и не убивал. Она просто исчезла из его жизни, и день её исчезновения ничем не отличался ото всех остальных. Это разом и слишком много, и слишком мало.       В конце концов, он уезжает из родного города, согласившись на службу в столице. И становится военным министром — сдуру, потому что хорошая должность никогда не заполнит чудовищную дыру в его груди. По крайней мере, теперь у него есть куча дел, и это отвлекает — поначалу.       Так проходят годы, надо же, почти десяток лет. После он начинает позволять себе короткие, ничего не значащие связи. В какой-то степени они дают освобождение, потому что он никому ничего не должен, и все его партнёры знают об этом. С некоторыми из них хорошо, и это обоюдное чувство, настолько, что его спрашивают — не предназначены ли они друг другу. Но Кароли честен со всеми. Нет.       Но потом он встречает Альвидаса — и это совсем иначе. Они уж точно не родственные души, они сходятся медленно и с трудом, и Кароли не сразу понимает, что пропал. Это немного страшно, но он не привык поддаваться страху, и они проводят вместе и дни, и ночи, и Альвидас ни слова не говорит о связи, хотя прекрасно видит метку, вот она, слева на груди, дарва, распахнувшая крылья в танце.       Но вместо этого Альвидас засыпает у него на плече. Вместо этого — пьёт приготовленный Кароли кофе и рассеянно прислоняется к нему, читая книгу. Вместо этого — тянется, чтобы легко поцеловать в щёку перед уходом.       Альвидас говорит:       — Не могли бы вы не брать меня за руку на людях? — и Кароли чувствует себя отвергнутым и злится, как никогда не злился на Эржебету. Они впервые ругаются — и он хлопает дверью, и уходит, и думает, что больше не вернётся. Он проводит тяжёлую бессонную ночь в пустой кровати, вспоминает, как просто всё было — с ней, и сердце его готово разорваться на части от боли.       А на утро он сталкивается с Альвидасом в здании Дорации: и канцлер неожиданно встрёпанный, а под глазами у него тяжёлые синеватые тени. Кароли на секунду чувствует мстительное удовольствие, но потом Альвидас говорит, прямо там, в коридоре, скороговоркой:       — Я не стесняюсь вас. Я просто не хочу ни с кем делить эти отношения. Всё в моей жизни и так слишком публично, но это — моё.       Кароли всё ещё злится, да что там, он в бешенстве. От неумения Альвидаса говорить всё сразу, от того, что ему пришлось провести в одиночестве поистине кошмарную ночь. Но он уже знает, что они помирятся. Что-то злое и горячее в его груди мурлычет от слов маленького канцлера, потому что «моё» — это и про него тоже.       Вечером он долго и задумчиво водит пальцами по метке Альвидаса, строгому переплетению линий на прогибе поясницы, складывающихся в сложный узор. Совсем не похоже на его дарву, даже если прищуриться, даже если очень сильно захотеть. К тому же, он видел рисунок на коже Эржебеты. Такой же как у него, и даже на том же месте, чуть выше левой груди.       «Но может быть, — думает Кароли, — всё получится. Может быть, — думает он, — я и правда ему нравлюсь».       И ещё он думает, что сумеет прожить без ответа, пока Альвидас умиротворённо прижимается к его груди, ему, кажется, нравится класть голову поверх злосчастной метки. Кароли бездумно гладит его влажные после душа волосы.       На самом деле, он выдерживает без ответа несколько месяцев. Всё дело в том, что после Альвидас говорит: «Я люблю вас». И у Кароли внутри всё переворачивается. Ему кажется, что им нужно какое-то особое право, чтобы говорить такие вещи. Такие слова. Из них двоих Альвидас куда осторожнее и сдержаннее, и раз он произносит это… Что ж, Кароли не удаётся сдержаться и промолчать. Он шепчет: «Я люблю тебя» и целует нежную светлую кожу, неосознанно несколько раз прижимаясь губами там, где нет никакой танцующей дарвы.       Ничего удивительного, что через несколько дней он не сдерживается.       Они сидят на диване. Кароли пьёт чай, Альвидас дочитывает газету, привычно прислонившись спиной к его плечу. На нём очки для чтения, Кароли вряд ли когда надоест над ними подшучивать, но вообще-то выглядит очень даже… привлекательно. Он поддевает пальцами цепочку очков, прежде чем спросить:       — Что мы будем делать, если ты встретишь свою родственную душу? — приходится приложить усилия, чтобы голос звучал легкомысленно. С другой стороны — чтобы увидеть чужую метку, расположенную на пояснице, нужно приложить усилия. Не так-то это и просто.       — О, я уже его встретил, — отвечает Альвидас, даже не отрываясь от газеты. Потом моргает и сдвигает очки на кончик носа, фокусируясь на Кароли: — Мне стоит вас познакомить?       У Кароли внутри ломается хрупкий лёд, наросший на бездонном озере боли. Ему кажется, что он летит в пустоту — и падение сопровождает доброжелательный и лишь немного встревоженный взгляд Альвидаса. В новом свете открывается и его нежелание публичности, и много чего ещё.       Он не сразу понимает, что его зовут.       — Кароли! — Альвидас снимает очки и откладывает в сторону, хмурится. А потом садится Кароли на колени и прижимает руками за плечи, как будто это единственный шанс не дать ему уйти. Может и так — словно раненому зверю, ему хочется вскочить и убежать как можно дальше.       — Господин министр, послушайте меня, — Альвидас говорит громко и чётко, как на собраниях Верховного совета. Даже сквозь грохочущую в ушах кровь Кароли слышит его голос — хотя предпочёл бы не слышать ничего. — Мою родственную душу зовут Константином. Я знаком с ним много лет. Мы пробовали встречаться и… Нам куда больше понравилось дружить. Не приравнивайте родственную душу к единственной любви.       Когда он заканчивает, Кароли по крайней мере обретает способность дышать. Он всё ещё смотрит потерянно — но и Альвидас до сих пор сидит у него на коленях, хитрый лисёнок, и держит крепко-крепко.       — Вы — не моя родственная душа, — Альвидас сверлит его взглядом сверху вниз. — И я знал это с самого начала. Но зато вас я выбрал сам. Такой ответ вас удовлетворит?       Кароли смотрит на него молча несколько минут. В голове у него медленно, но верно складывается пазл. Альвидас ласково улыбается, чуть прищуриваясь, и начинает подкручивать пальцем его усы, пока Кароли не размякает окончательно.       Альвидас говорит ему о том, что ценность не в предопределённости, а в осознанности. О том, что концепцию родственных душ слишком часто приравнивают исключительно к романтическому аспекту.       — Можете брать меня за руку на улице, — тихо вздыхая, заканчивает он. — Если вам так хочется.       Кароли смеётся, зарываясь лицом в его волосы. Им обоим неудобно, приходится сгибаться, и ещё проклятые Альвидасовы очки мешаются, царапая и впиваясь в кожу. Но обида забыта. Они целуются.       Кароли кладёт ладонь своему канцлеру на поясницу, туда, где сквозь одежду жгутся ровные и чёткие линии метки. Он думает, что с этим вполне можно жить.