Пока сотрясалась земля

Здесь всегда тихо. Будто весь мир вымер. Всё недвижимо. Статично. Свет приглушён. Он бледно-жёлтый, тошнотворный, точно поломанное солнце. А как оно вообще выглядит, это солнце? Чонгук не в силах вспомнить. Он знает лишь то, как горит лампочка: тускло, безжизненно, придавая предметам уродливые тени. Но предметов немного, так что нестрашно. Здесь есть стол, кровать и телевизор, вечно с помехами показывающий фильмы и игры на кассетах. Однако где это — здесь? Чонгук не в силах вспомнить и этого. Фриц говорит, что глубоко под землёй, в единственном безопасном месте. Им повезло иметь такое. Кто же такой Фриц? Это очень хороший человек — герой. Он и Чонгук вдвоём живут в безопасном месте — им повезло. Тем, кто не успел спрятаться, повезло меньше. Их нет. Никого. Остался лишь Чонгук и Фриц. Чонгук рад, что удача оказалась на их стороне, правда. Но всё же иногда он думает, что предпочел бы остаться с теми, кто наверху. Или напротив — не остаться, потому что наверху никого нет. Единственным источником звука в месте под землёй, помимо плохо работающего телевизора и Чонгука, является вентиляция. Она мерно жужжит. Постоянно. Чонгук не помнил, чтобы она этого не делала. За решёткой её лопасти быстро крутятся. Если на них долго и неотрывно смотреть — в голове начинает мутнеть. Но обычно Чонгук никогда не обращает на них внимания, и на звук тоже. Для него присутствие мерного шума — всё равно что его отсутствие. Если бы когда-нибудь лопасти перестали крутиться, то он бы наверняка оглох. Развлечений в убежище мало настолько, что они перестали быть развлечениями. Разве это весело: читать одно и то же в сотый раз или играть одним и тем же персонажем на протяжении многих лет? А скольких — многих? Чонгук не уверен: трудно сосчитать время без часов. Он знает мало, почти ничего. Если его спросить, сколько прошло лет со дня апокалипсиса, — он не ответит. Он был совсем крохой, когда это произошло. Помнил лишь крики и панику; то, как чудовищно сотрясалась земля под ногами. Как асфальт испещрялся пугающими трещинами, а столбы опасно кренились к земле, повисая на проводах и осыпаясь столпом ярких искр на землю. В момент начала катастрофы Фриц нашёл его, дрожащего и плачущего, не бросил, не оставил одного и не прошёл мимо, как все те люди, что бежали неведомо куда сломя голову. Вот, как Чонгук оказался здесь. В месте, где каждые сутки сводятся к ожиданию. В месте, где ничего не меняется, где завтра никогда не наступает. Где открытая со скрипом дверь — благословенное событие. — Ты пришёл! — С криком Чонгук влетает в перешагнувшего порог мужчину. Его голова доходит ему уже до груди — так он отслеживает, что становится выше. Чонгук ждёт момента, когда они поравняются, станут одинакового роста. Это бы означало, что он может выбраться наружу. Посмотреть, как там оно, на поверхности. Своими глазами увидеть картинку с фотографий, которые делал Фриц, будучи наверху. Но костюм лишь один, и он слишком велик для маленького Чонгука. Без него выйди наружу — верный путь к смерти. Ведь там, за стенами убежища, нельзя ничего касаться, нельзя дышать и позволять отравленному воздуху дотрагиваться кожи, ведь он плавит её точно кислота. Чтобы выйти, нужно лишь подождать — вырасти. И Чонгук ждёт. — Чем занимался? — Это стандартный вопрос, Чонгук привык к нему. — Рисовал. — Он широко улыбается, но улыбка меркнет, потому что на него продолжают смотреть без тени радости. Лицо Фрица, на самом деле, редко можно увидеть таким. Обычно он очень хмур; глубокие морщины делают его вечно сердитым, а всколоченные во все стороны волосы, уже тронутые сединой, — неопрятным, немного походящим на сумасшедшего ученого, целью жизни которого служит спасение человечества. Фриц и правда такой: доблестный, отважный, готовый спасать чужие жизни. — Разве ты не говорил, что у тебя закончилась бумага? — левая бровь чуть угловато приподнимается. Чонгук кивает и берёт со стола книгу. Это «Алиса в стране чудес», которую он вызубрил наизусть. Однажды ему было настолько скучно, что он повторял строку за строкой, пока они не осели у него в голове, крепко там закрепившись. Ему незачем её перечитывать, поэтому сейчас страницы испачканы причудливыми изображениями. Чонгуку нравится рисовать. И хоть в голове всегда пустынно и глухо, он старается хоть как-то это исправить. Даже если выходит не очень. Чонгук протягивает книгу Фрицу, ожидая его реакции. Тот принимает её, листая страницы с задумчивым, немного придирчивым видом. — Что ж, жаль, что ты испортил её, — качает он головой. — Но ничего уже не поделаешь. От его слов Чонгук тут же сжимается. Ждал ли, что Фриц похвалит? Он делает это очень редко, хотя попыток добиться от него доброго слова Чонгук всегда предпринимает немало. Сложно добиться похвалы от такого серьёзного критика. Фриц садится за стол и достаёт из рюкзака за плечами овощи. Они выращены наверху, в почве, что обеззаражена в специальной теплице. Их всегда мало, поэтому они растягивают еду. Чонгук знает, что питаться один раз в сутки ненормально, но благодарен, что имеет хотя бы это. Иногда случается так, что еды вообще может не быть. Он помнит, как не ел неделями, лишь пил проточную воду. Без слов Чонгук берёт овощи и начинает отмывать их от грязи. Не чистит, потому что выбрасывать кожуру — расточительство. — Смотри-ка, что я нашёл. — Фриц заставляет прерваться, отвлекая своим интригующим тоном. Чонгук реагирует на его голос незамедлительно. Поворачивается, накрепко впиваясь внимательным взглядом. Фриц достаёт из кармана конфету. У мальчика мгновенно загораются глаза. Рот переполняется слюной, из-за чего её приходится беспрерывно сглатывать. Его руки трясутся: так хочется взять сладость себе. Загипнотизированный, он тянется к яркой обёртке, но Фриц быстро прячет конфету в кулаке. Чонгук резко моргает, выходя из транса. — Сначала готовка, — одёргивает он, заваливаясь на спинку стула. Чонгук безропотно кивает и быстрее начинает мыть картофель. Берёт в руки нож и начинает резать. У него всё ещё дрожат руки — так он взволнован. Это служит той причиной, из-за которой лезвие соскальзывает и режет палец. Поперву Чонгук даже не понимает, что произошло, пока руку не одолевает жгучая боль. Он морщится и шипит, сдерживая слёзы. Одеревенелый, наблюдает за тем, как картофель стремительно пачкается кровью. — Вот же растяпа, — тяжело вздыхает Фриц и встаёт на ноги. Он берёт тонкое запястье и подносит к своему лицу, засовывая окровавленный палец в рот. От этого неприятные ощущения лишь усиливаются, и Чонгук морщится сильнее прежнего. И хотя боль становится острее, вскоре она притупляется. Он привык к тому, что Фриц лечит его подобным образом. В детстве он часто ранился, и почти каждый раз ушибы зализывали. Фриц говорит, что слюна способствует заживлению, показывая репортажи про жизнь волков. Если его не было, когда Чонгук истекал кровью, мальчику приходилось делать это самому, однако ему никогда не нравилось. Вкус крови вызывал у него тошноту. — Ты должен быть аккуратнее. — Погладив мальчика по голове, Фриц возвращается за стол. Чонгук неловко топчется на месте, закидывая нарезанные овощи в кастрюлю. У него босые ноги, и мороз бетонного пола пронзает их острыми иглами. Нужно надеть носки, вот только последняя уцелевшая пара сушится. Чонгук стирает одежду одним из множества кусков мыла, хранящихся в отсыревшей коробке в углу комнаты. Он не любит стирать, потому что так холодно, но и вонять ему тоже не нравится. Пока еда готовится, Чонгук садится за стол напротив Фрица, забираясь на стул с ногами. Обнимая себя за колени, мальчик не без интереса смотрит, как его компаньон чинит какую-то железную коробочку маленькой отвёрткой. Мужчина часто занимается чем-то для Чонгука непонятным, подолгу сидит у себя с закрытой дверью. — Что бы ты сделал для меня, если бы я сказал, что могу принести тебе новую книгу? — вдруг спрашивает Фриц с тихой, спокойной интонацией. У Чонгука моментально зажигаются искры в глазах и беснуется сердце в груди. Новая книга — слишком ценное приобретение. Драгоценнее, наверное, даже пищи. Чонгук, кажется, готов не есть неделями, лишь бы утолить голод другого спектра, преследующий его день ото дня. — Что угодно, — он отвечает сразу же, выстреливает, не раздумывая. Фриц улыбается, и Чонгук знает, что всё сказал правильно. Его лицо окрашивает ответная улыбка. Когда они едят, никто не нарушает тишину, кроме голосов из телевизора. Фриц всегда включает боевик, но он не очень нравится Чонгуку: умирает много людей. Из-за этого он вспоминает, что там, снаружи, умерло ещё больше — все. Поэтому, в основном, он не смотрит на экран: всё равно помнит диалоги героев наизусть. Ест Чонгук, как всегда, не чувствуя вкуса. Картошка пресная и даже соль её не спасает. Однако он пережевывает, думая о яркой обёртке, о том, какие невероятные ощущения его ожидают от её содержимого. Он представляет вкус карамели на языке, как она тает, сладкая, согревая горло. Это, скорее всего, клубника или арбуз, потому что красные никогда не бывают с яблоком или дыней. Когда они заканчивают есть, Чонгук убирает побитые временем тарелки в раковину, а когда оборачивается, то на столе лежит она — его пилюля счастья. Красная, блестящая, влекущая. Её праздничный вид заставляет его замереть и вспомнить забытый эпизод из прошлого. — Тише, дорогой, осторожно, — мама шепчет на ухо, стоя позади. Её теплые ладони закрывают Чонгуку глаза, и он ждёт, когда она уберёт их, позволив увидеть сюрприз ко дню рождения. На фоне приглашенные дети из соседних домов тихо смеются и коряво напевают «Happy Birthday». Чонгук улыбается, когда мягкие руки покидают его лицо, возвращая зрение. Он моргает, ощущая себя в шкуре слепого котёнка, прежде чем наконец увидеть картинку. Вокруг стоят дети в бумажных колпаках, а в самом центре стола — красивый большой торт в розовой глазури. На его верхушке шесть свечей. Это последний торт, который Чонгуку предстоит увидеть, последний день рождения, который суждено отпраздновать. Но пока он ещё не знает об этом; здесь он счастлив и беззаботен, не подозревая о скором будущем. — Не забудь загадать желание. Мама сжимает его плечи, прежде чем отойти от на шаг и взять в руки фотоаппарат. Он задумывается, хмуря от усердия брови. Чего бы ему хотелось? Мысль приходит моментом: щенка. Мама не разрешает заводить животных, говорит, от собак много шума и хлопот. Но у соседнего мальчика Чимина, у того, что сейчас улыбается Чонгуку пятью молочными зубами из-за стола, есть большой золотистый ретривер. Они всегда гуляют вместе, а ещё играют во фрисби. Чонгук тоже так хочет. «Пожалуйста, можно мне получить щеночка», — загадывает и, наполняя грудь воздухом до отказа, задувает разом все шесть свеч. Кухня погружается в темноту, которая, обволакивая и растворяясь, открывает вид на голые серые стены и одинокую конфету в красной обертке. Конфету, которой Чонгук рад даже больше, чем огромному торту из прошлого. — Можно? — спрашивает хрипло, указывая пальцем на яркую фольгу. Фриц кивает. Он серьёзен, наблюдает за мальчиком, точно за подопытным кроликом. Чонгук присаживается на стул, подбирает под себя ноги, выдыхает, сжимает и разжимает влажные от волнения ладони. Он берёт в руки конфету, улыбаясь наверняка слишком уж широко, даже щёки болят: так натянута кожа. Разворачивает шелестящую обёртку и закрывает глаза. Помнит, как услышал от кого-то про то, что с закрытыми глазами вкус становится ярче, поэтому не глядя кладёт сладость на язык. Закрывает рот, вгрызается зубами и сразу же морщится: это не конфета. Лицо вмиг искривляется. Чонгук издаёт звук разочарования и осторожно избавляется от содержимого рта двумя пальцами. На его ладони лежит круглый, блестящий от слюны камешек. — Ох, надо было посмотреть, что внутри, прежде чем отдавать её тебе. — Фриц качает головой. Он раздосадован не меньше Чонгука, и они оба смотрят на «конфету» с печалью. Слёзы самопроизвольно собираются в уголках глаз, но мальчик сдерживает их, хоть и хочется расплакаться навзрыд. — Ничего страшного, — говорит, улыбаясь через силу. Внутри всё протестует, бьётся из стороны в сторону. Он не в силах заглушить эти чувства. — Если найду что-нибудь в следующий раз, обязательно посмотрю, не испорчено ли. — Фриц кивает сам себе и тихо хлопает в ладоши, прежде чем достает из навесной полки над столом учебник. Это геометрия, она сложная и её нельзя понять, сколько бы раз ты ни прочитал теоремы. Чонгук знает их на зубок, может рассказать, ни разу не запнувшись. Но решить задачи ему не под силу, пока Фриц не объяснит как. Они всегда проводят время подобным образом: едят, смотрят одни и те же фильмы, учатся. Время статично, никаких изменений не происходит. До одного дня. Самого обычного и стандартного, ведь здесь нет иных. К шуму лопастей вентиляции прибавляется стук. Звук исходит от труб. Трещащий, эхообразный, будто кто-то бьёт по другому концу трубы чем-то железным. Это невозможно, ведь нет никого, кто мог бы этим заниматься. Но треск не замолкает. Повторяется снова и снова. Он нервирует Чонгука, заставляя злиться, ходить по периметру своей комнаты, отсчитывая в уме шаги. Но даже это — то, в чём он действительно хорош, — не помогает. Чонгук постоянно сбивается. Сосредоточиться не выходит, и он кусает заусенец на большом пальце, садится на кровать, пружины которой тут же впиваются в худые ноги. Чонгук вслушивается в новый звук, пытаясь его анализировать, — не выходит. Он всегда разный. То более громкий, то едва слышный. С быстрым ритмом без перерывов или, наоборот, с большими заминками. Чонгуку не удаётся понять его, и он пугается. Здесь он один, Фрица нет. Никто не может утешить его. Мысли уводят Чонгука в опасные места, забредая в которые он думает, что это они. Совсем рядом, недопустимо близко. Отравленные. Люди, которые лишились рассудка. Фриц рассказывал, что у таких есть некий иммунитет к химикатному воздуху. Они не начинают биться в агонии, их кожа не плавится, а кости не истончаются. Их тело живо, вот только душа — нет. Рассудок повреждается; они лишаются способности здраво мыслить и быть прежними. Быть людьми. Это уже нечто иное. Неопознанный подвид, нуждающийся в истреблении. Но за такое большое количество времени они просто не могли остаться в живых. У них нет разума, нет цели найти кров и пропитание. Они — пустые оболочки, странствующие по иссохшей отравленной земле. Их уже давно не должно было остаться. Чонгук знает это, но отравленные всё равно пугают его. Мысли об их пустых глазах преследуют мальчика под закрытыми веками. Темнота порождает страх, обличает саму суть. Он её боится. В его комнате почти всегда горит, хоть и тускло, жёлтая лампочка. Однако иногда случалось, что она гасла, и Чонгук впадал в безумие. Прятался под одеяло и затаивал дыхание, уверял себя, что в безопасности, хотя мысли о приближающихся ужасах не угасали, лишь разгорались сильнее. Чонгук отсчитывает в уме секунды, сосредотачивается на собственном тихом шепоте — не на шуме извне. Получается погрузиться в некий транс, забыться и очнуться в момент, когда раздаётся скрип двери. Он вздрагивает, но успокаивается, взглядом натыкаясь на хмурого Фрица. Неизменный сценарий будней вновь повторяется: Чонгук готовит, они едят и смотрят фильм, а после учатся. Лишь одно представляет собой подлую антитезу всему этому — несмолкающий треск, глухо доносящийся со стороны проржавевших, коррозийных труб. Казалось, только Чонгук замечает его: Фриц не проявляет и толики своего внимания к этому зловещему, поистине ужасающему звуку. Может, Чонгук всё придумал? Рассудок сыграл с ним злую шутку, не иначе. Но шутка разума не уходит, продолжает доставать своей назойливостью день за днём. Чонгук начинает вести счет — уже четыре. На пятый Фриц достаёт из рюкзака книгу. Она в кожаной обложке, с рытвинами и следами от поджогов — явно пережившая не одну войну. Она была зрителем множества катастроф, она непобедима настолько, что смогла стать свидетельницей последней. На её обложке написано когда-то золотыми, но сейчас бледно-жёлтыми буквами: «Три мушкетёра». Чонгук смотрит на неё с небывалой жадностью, рассматривает пристально, готовый в любой миг схватиться и уткнуться внутрь носом. Это не первый раз, когда Фриц приносит что-то новенькое. Порой он находит уцелевшие диски: с музыкой, фильмами или мультиками, но это бывает крайне редко. Последняя такая находка давно наскучила, приелась и впилась в память так же, как и всё, что было у Чонгука с самого начала его заточения под толщей земли. — Я дам её тебе, но помнишь, что ты пообещал мне в тот раз? — Фриц наводит на Чонгука угол книги, и мальчик быстро кивает. — Повтори. — Я сказал, что сделаю всё что угодно. — Тогда я отдам её тебе, если ты выйдешь в коридор. Глаза Чонгука за мгновение становятся ужасно большими. Он думает: сильно ли ему нужна эта книга. Да, он дал обещание, что сделает всё, о чём бы его ни попросили, но коридор… Он тёмный. Без малейшего проблеска света. Там холодно, сыро и темно, и в обычной ситуации Чонгук никогда не захотел бы выходить туда. Будучи младше, он выбежал за дверь своего убежища и побежал прямо во мрак. Он хотел выбраться наружу, что бы это с ним ни сделало. Тогда он думал, что больше ни секунды не сможет оставаться запертым в четырёх стенах. Но за дверью его не ждало ничего, кроме темноты. Он бежал с быстро колотящимся сердцем до тех пор, пока его ладони не наткнулись на холодную стену. Сколько бы он ни пытался искать выход, найти его не удавалось. Казалось, он попал в бесконечный тёмный лабиринт, где не было верного пути наружу. Он не знает, сколько пробыл там, замерзший и голодный в непроглядном мраке. По ощущениям прошли дни. Фриц, не найдя его в комнате, начал переживать и отправился на поиски. Он громко выкрикивал его имя, пока Чонгук наконец не нашёл в себе силы отозваться. Он дрожал, испуганный, и сидел в углу, прижав ободранные коленки к груди. Фриц навёл на него луч фонарика и ужаснулся: бедный ребёнок. Взяв мальчика на руки, он вернул его обратно в комнату, сказав, что выходить за дверь опасно и разве он не предупреждал об этом, на что Чонгук лишь кивал, укутываясь в одеяло в попытке унять бьющиеся друг о друга зубы. И после этого Фриц хочет, чтобы Чонгук вновь сунулся туда? В абсолютно беззвёздную ночь? — Чонгук, тебе нужно быть готовым, — говорит Фриц, садясь на стул и осторожно пододвигая книгу к краю стола. Чонгук следит за томом, не отрывая от него глаз: вдруг исчезнет, рассыплется от старости? — Ты жутко труслив. Как же ты собрался один наружу? Или, — тут он делает паузу и косит на мальчика взгляд, — ты уже передумал? Не хочешь на поверхность? — Нет! — Чонгук уверенно вскакивает, но при этом нерешительно трясётся. Стук всё ещё галдит в его ушах. Это значит, что кто-то там, наверху, всё ещё бродит по обугленной земле. Это всё меняет, ведь раньше он был уверен, что отравленные давно сгинули со свету. — Я хочу! Действительно ли? — Тогда тебе нужно перебороть страх и выйти за пределы этой комнаты. Сможешь? — Фриц сжимает плечо мальчика, и тот дёргается, но остаётся неподвижным, смотрит искоса сквозь ресницы на железную дверь. — Ладно, — шепчет он ответ тихо и хрипло, громко сглатывая. Фриц улыбается, подбадривающе хлопает по руке. — Отлично, я оставлю дверь открытой, хорошо? Если будет очень страшно — сразу возвращайся. Чонгук безмолвно кивает, после чего дверь отворяется. У него потеют ладони, в голове пищит. За дверью темно и веет холодом. Ноги словно бы застывают, увязая в бетоне и отказываясь слушаться. Фриц подталкивает Чонгука в спину. — Не бойся, там совсем не страшно. Это не так. Там ничего не видно и звуки другие. Где-то вдалеке капает вода. «Бульк, бульк, бульк», — отражается от сырых стен и набатом звучит в голове. Инородное пространство сжимается вакуумом вокруг, давит, выталкивая воздух из лёгких. Кажется, будто в уши вдавливают расколотый до кола прут. С испугом Чонгук поворачивается к двери, туда, где светло и привычно и куда хочется полететь мотыльком, но Фриц преграждает проход, смотря с непреклонной хмуростью. — Ты сделал всего шаг. Давай, иди дальше. Чонгук не хочет. Он бы предпочел остаться под одеялом без новой книги. Ничего страшного, он может в трёхсотый раз перечитать «Алису в стране чудес». Он делает обратный шаг к двери, и Фриц вдруг хмурится. Разочарование отражается в его глазах, прежде чем он принимает решение закрыть путь к отступлению. В тишине тёмного коридора дверь с грохотом захлопывается.