Пока сотрясалась земля

Чонгук кричит: — Нет! Нет, ты сказал, что оставишь её открытой! Он приваливается к двери, стуча по ней кулаками. У него болит в груди; снизу, по дрожащим ногам, ползут склизкие змеи холодного ужаса, опоясывающие тело и затем кольцом смыкающиеся на шее. — Я не хочу! Я не хочу! Пожалуйста! — Ты должен! Не будь трусом, мальчик! Ты никогда не выйдешь наружу, если не можешь даже шагу сделать! Чонгук застывает, дышит тяжело, прижимаясь лбом к холоду металлической двери. — Мальчик мой, не бойся, иди ко мне. — Она как всегда добра, её голос ласков и спокоен. Она тянет вперёд ладонь, зовёт к себе. Чонгук нерешительно делает шаг вперёд, вытягивая руку. — Посмотри, сынок, она совсем не страшная. Хоть и выглядит опасно, но абсолютно безобидна. На её запястье сидит большая бабочка с настолько огромными крыльями, что они могли бы посоперничать с размером человеческой ладони. Насекомое не похоже на обычную бабочку. В ней нет красоты, блеска и того привычного шарма, свойственного её собратьям. Она уродлива, и дети держатся от неё подальше. Но Чонгук доверяет своей маме и нерешительно прикасается к насекомому пальцем, вздрагивая, когда оно дёргает усиками и взмахивает крыльями, плавно опуская и поднимая их. — Иногда вещи только кажутся пугающими, не стоит их бояться. Улыбнувшись, женщина дёргает рукой вверх, и бабочка улетает, спокойно возвращаясь на стену дендрария. Темнота лишь кажется страшной, но это не так. Она безобидна. Чонгук сипло дышит, отходит от стены, моргает, прижимая ладонь к груди. Глубоко вздыхает и медленно делает шаг, держась рукой за стену. Она шершавая, выложена из кирпича и сверху покрыта тонким налётом мха. Чонгук идёт вперёд, убеждая себя в том, что в темноте нет ничего страшного. Она — ничто. Лишь отсутствие света. От её наличия земля под ногами не должна проваливаться, а из-за стен выползать ужасные чудища. Чонгук считает шаги. На пятнадцатом поворачивает, запоминая в голове «направо», потом два раза «налево» и стоп. Стоп. Он тормозит, потому что улавливает тихий стук. И другой, чуть более звонкий, не такой глухой. Он словно бы имеет несколько источников, отражается не только от стен, но и от того места, где его создают. Где-то очень близко. «Оно не снаружи», — понимает Чонгук. Оно здесь, внутри. Отравленный близко. Дыхание сбивается. Чонгук прижимается к стене и жмурится. Стонет, закусывая губу, потому что голова раскалывается от боли. «Оно здесь, оно здесь, оно здесь». Он — рядом с ним. Оно безумно, оно сожрёт его, убьёт, сомкнётся челюстями на шее. Оно опасно и… …и оно плачет. Взахлёб, со всхлипами. Так безумно беспомощно, что хочется стягивать кожу с лица ногтями. Лицо Чонгука искажается. Он напрягается, обращается в слух каждой своей клеткой. Отравленный… плачет? Способен ли? — Чонгук, достаточно, можешь возвращаться! — Внезапное эхо чужого голоса отражается от стен, вибрирует. Чонгук подпрыгивает. Забывает о том, что услышал, забывает обо всём. Бежит сломя голову обратно. На свет, с эфемерными дрожащими крыльями за спиной. Они — его испуг. Направо и два раза налево. Ровно сорок пять шагов. Перемахнув порог, он толкает Фрица в грудь и несется к кровати. Залезает под одеяло и прижимает колени к груди. Дрожит, шумно дышит и слышит: стук. Знает, что рядом. Ровно сорок пять шагов. — Ты мне солгал! — сбито кричит, утыкаясь ртом в колени. Фриц вздыхает, двигается, шуршит вещами. Подходит и кладёт что-то рядом с Чонгуком. — Зато ты стал на шаг ближе к тому, чтобы преодолеть страх. Ложь, окупающая себя, — дар. Затем он уходит. Чонгук вновь остаётся один. Выглядывая одним глазом из-под одеяла, он смотрит на край кровати. Рядом с ним лежит «Три мушкетёра». Вскоре он узнает о шпагах и будет прыгать по периметру комнаты, представляя себя достаточно храбрым для борьбы с собственными страхами. Достаточно храбрым, чтобы, вооружившись полученными знаниями о доблести, выйти в одиночку в темноту. С ножом. Если ему что-то будет грозить, он выставит руку вперёд и расправится с этим. Одним махом, резко, без сожалений. Но, как сильно он бы ни был заряжен полученной из книги отвагой, страх всё равно крепко держится за него, а нож в руке дрожит. В конце концов, одной лишь теории мало для её полноценного применения на практике. Один поворот направо и два налево. Сорок пять шагов — и он на месте. В этот раз здесь тихо. Может, ему всё же показалось? Нет никакого шума, нет отравленного, что бродил бы по коридорам и стучал по водоотводным трубам. Нужно повернуть назад, к свету. Оно, словно чувствуя, сдаёт себя. Трубы, ползущие по стене, разносят в пространстве трещащий звук. Его источник совсем недалеко. Чонгук сглатывает, сжимает ручку ножа, делает шаг. Один, два, три — двадцать. Следует ещё один поворот, и вот: здесь полотно тьмы нарушается маленькой точкой света размером с замочную скважину. Оно — за дверью. Заперто. Чонгук боится как никогда, но всё равно хочет взглянуть. Он наклоняется к скважине, пропускающей свет в темноту, и смотрит, прищуривая глаза. Весь при этом напряжён так, что, коснись кто его — он начнёт без разбору размахивать своей воображаемой длинной шпагой. За дверью помещение с тусклым светом. Ещё хуже, чем у него. Оно маленькое, со стулом посреди комнаты и кроватью у стены. Там, на ней, что-то шевелится. Чонгук пугается, резко выпрямляется и роняет нож, что, дребезжа, приземляется на пол. Звук разносится по коридору; кажется, он ещё громче ответного резкого грохота из труб, от которого спирает дыхание. Оно издаёт яростные звуки. Скрип, стук и мычание смешиваются в большой клубок и, мчась на скорости, сбивают Чонгука с ног неустойчивой кеглей. Мальчик падает, отползает назад. Смотрит в маленькую замочную скважину с ужасом. Звук от труб царапает по ушам, за дверью — душу. Немедля Чонгук вскакивает на ноги и несётся обратно. Вместо шпаги в руке у него вдруг лишь ножны. Налево, направо, налево. Нет, не так. Сколько было поворотов? Три, четыре? Он бежит, а звук из труб следует по пятам. Кажется, словно мертвенное дыхание опаляет шею. Остановится — и его раздерут на куски. Он бежит, пока не встречает тупик. Прижимается спиной к стене, прячется в угол, смотрит перед собой и ждёт. Но ничего не происходит. Только редкие капли падают откуда-то сверху. Бульк, бульк, бульк. Чонгук прячет лицо в ладонях, восстанавливает дыхание. Понимает: никакой он не мушкетёр. Спустя, кажется, вечность, когда тишина начинает раздирать перепонки, он бродит по коридорам. И в этот раз, в отличие от того самого случая в его десять лет, находит убежище довольно быстро. Свет встречает его маяком, что зовёт его к себе будто потерянного во тьме штурмана. Входя обратно в привычную обстановку, Чонгук вставляет в проигрыватель кассету с единственным мультиком, который у него есть. Это «Золушка», песням которой он тихо подпевает, медленно успокаиваясь и приводя дыхание в норму. Под мелодичный голос из телевизора Чонгук начинает дремать, закутавшись в одеяло по нос. Его сон глубок, беспокоен и громок. В нём реки крови извилисто следуют по пятам, лабиринты сужаются, а двери, в которые он хочет войти, всегда закрыты. Чонгука неожиданно окрикивают, вырывая из сновидений. Фриц входит, не кидая на него даже мимолётного взгляда. В его руке нож, который Чонгук ранее обронил в темноте с испугу. — Видел его, да? — спрашивает мужчина, наконец обращая на Чонгука внимание. Мальчик разом сжимается, отводя взгляд в сторону. Чувствует, словно его могут наказать. Что если его отвага — небывалая глупость? Ошибка, которую он не должен был совершать. Но по лицу Фрица никогда нельзя распознать эмоций. Зол ли он сейчас, разгневан ли? — Да, — отвечает Чонгук тихо, поглядывая сквозь ресницы за чужим передвижением. — Кто это? — Ты и сам знаешь. Верно, Чонгук знает, но он всё ещё не уверен. Оттого слова подтверждения всё равно застают врасплох. — Я поймал его наверху. — Но ведь они же… — Чонгук запинается, сводя брови и крепче закутываясь в одеяло, — …разве не… не исчезли? Ты же сам мне говорил, что там никого нет. Фриц мрачнеет, вываливает на стол овощи, от вида которых у Чонгука рычит живот. — У этого иммунитет. Вероятно, организм мутировал и приспособился к изменениям. Но он, — Фриц смотрит Чонгуку в глаза, пытаясь донести мысль ясно и чётко, — всё равно под воздействием. Бредит. — Он опасен? — Чонгук обнимает колени, прижимаясь подбородком к их острым пикам. — Несомненно, поэтому я приковал его. Но тебе нечего бояться. Чонгука это успокаивает. Фриц обо всём позаботился: он не позволит, чтобы им что-то угрожало. — Разве ты не голоден? — спрашивает мужчина, выдёргивая мальчика из размышлений. Чонгук моргает, переводит взгляд на овощи и кивает, шустро поднимаясь. Пора возвращаться к привычному укладу. Вот только однажды внесённые изменения уже не позволят оставаться жизни такой, какой она была раньше. Можно было забыть об этом, но как? За всё время здесь, внизу, это впервые, когда что-то в привычном окружении Чонгука кардинально меняется. Ему скучно, он слоняется без дела, не в силах сосредоточиться, потому что мысли его остались там, за дверью, в темноте среди бесконечного лабиринта. Он должен попытаться вернуть их. Выходить не так страшно, как это было в первый раз: теперь ясно, что темнота ничем не угрожает, ведь опасно лишь то, что сидит на привязи за дверью в её глубинах. Чонгук отсчитывает повороты и шаги, держится рукой за стену, тормозит, когда доходит до нужного места. Стука нет, мычания, плача и скрипа — тоже. Гробовое молчание. Движимый любопытством, Чонгук щупает дверь до тех пор, пока ладонь его не натыкается на ручку. Она тяжелая, поддаётся с трудом, ржаво скрипит, осыпаясь пылью старости и марая руки рыжими пятнами. Чонгук приоткрывает её совсем немного, просто чтобы взглянуть одним глазком. Стоит глазам привыкнуть к тусклому свету — и Чонгук замирает. Пальцы сжимают ручку двери до надрывного скрипа. Чонгук смотрит, но на него, однако, смотрят тоже. Большими глазами на пол бледного худого лица. Двинуться, дышать, моргнуть — нет сил. Отравленный человек не выдаёт себя ничем, кроме явственного безумия в глазах. У него искусанные губы с синим отливом, всколоченные запутанные волосы и множество синяков. На щеке царапина с алым подтёком — даже не с синим и не с чёрным, как представлял себе Чонгук, — а обыкновенно красным. Отравленный сидит в углу железной койки в подранной белой рубашке, испачканной и разорванной практически в клочья. Он босой, с грязными исцарапанными ногами. Очень худой, и, если бы не широко открытые глаза, Чонгук подумал бы, что мёртвый. Он не выглядит старше пятнадцати, хотя Чонгук не берётся судить о его возрасте: он не знает даже собственного. Но на чём его внимание заостряется дольше всего, так это на тонкой окровавленной лодыжке, которая цепью с замком прикована к железной трубе. Вот и нашёлся источник шума, что не давал Чонгуку покоя. Дёргая ногой и вместе с тем железными кандалами, существо монотонно стучало, разнося тем самым трещащий звук по всей нервной сети подземного бункера. Рот Чонгука приоткрывается. «Человек», наблюдающий за ним с кровати, наклоняет голову к плечу, щурится. У него вид потерянного и ничего не осознающего мальчика, оттого и пугающего Чонгука до дрожи в коленях. Но затем отравленный улыбается. Неестественно, ужасно. У него лопается ранка на губе, из-за чего кровь змейкой ползёт по подбородку. Это жутко: то, как следом его язык слизывает эту каплю, отправляя её в рот. — Как тебя зовут? — спрашивает он, подтверждая свой статус безумца. От чужого голоса Чонгук вздрагивает. Он тихий, ломаный. Глухой и сиплый. У Чонгука бывал такой же после того, как он долго-долго кашлял. — Ну же, чего ты молчишь? Обычно вы любите докучать мне. — Отравленный запрокидывает голову и смеётся; его нога дёргается, добавляя к леденящей атмосфере оглушающий звон. — Ну же, чего ты не ехидничаешь? Смейся. Чонгук хочет побежать назад, но ноги не позволяют ему, застывая точно в бетоне. Он не моргает, смотрит на отравленного большими глазами. Есть ли толк говорить с невменяемым? Человеком, чей рассудок испорчен и не подлежит восстановлению. Вероятно, да, если это единственный, с кем можно поговорить. — Меня зовут Чонгук, — его ответ тихий и неуверенный. Отравленный перестаёт улыбаться, губы его собираются в полосу. Он оглядывает Чонгука вновь, на этот раз дольше, всё пристальнее и пронзительнее. — Что ты хочешь от меня? — Лицо искривляется в гримасе. — Будешь просто стоять и пялиться? Чонгук топчется на месте. Жуёт внутреннюю сторону щёк, усиленно раздумывает над ответом. Ему сложно взять в толк то, что он говорит с кем-то помимо Фрица. Это кажется ему нереальным, слишком фантастическим. Кажется сном, где тоска по людям растворяется в хладном лице напротив. — Я бы… я бы поговорил с тобой? — Ну конечно, — отравленный закатывает глаза, прижимает колени ближе к груди, смотрит недовольно из-под лба. — Вы все хотите только поговорить. А потом набрасываетесь на меня. Он точно бредит, но, на удивление, не выглядит так уж опасно. Чонгуку кажется, что он может причинить вред разве что себе самому. — Я не буду на тебя набрасываться. Честно. Отравленный молчит. Утыкается подбородком в колени, качается из стороны в сторону и повторяет: «этого нет, этого нет, этого нет». Чонгуку интересно за ним наблюдать. Он точно ужасающий зверь в зоопарке, на которого можно смотреть, но нельзя приближаться ближе, чем на два метра. — У тебя есть имя? Это глупо: разговаривать с кем-то, от кого нужно бежать. Однако у Чонгука границы размылись одиночеством, растеклись за столь долгое время так, что ощущение, в какой момент нужно отступить, утекло тоже. Отравленный замолкает, перестаёт раскачиваться. — Ты должен знать это, не прикидывайся. — И смотрит из-под косой чёлки тёмных волос поблекшими глазами. Чонгук закусывает губу. Затем неуверенно и крайне медленно отпускает ручку двери и делает робкий шаг вперёд. Порог остаётся позади. — Я не знаю. Правда не знаю. — Ладно. — Заключённый щурит глаза. — Я скажу, но лишь потому, что ты выглядишь тем, кто точно не отвяжется. — Он замолкает, смотрит на Чонгука, опуская брови к переносице. — Тэхён. Меня зовут Тэхён. «Он помнит своё имя. Значит, у него действительно сильный иммунитет», — думает Чонгук, взглядом расчерчивая пространство. Фриц говорил ему, что, надышавшись отравленным воздухом, человек больше не вспомнит ни свою жизнь, ни собственную личность. Он не понимает происходящее и не осознаёт реальность — всего лишь существует, пока время не сделает своё дело. Чонгук останавливается на полпути к занятой койке и неуверенно топчется. Отравленный улыбается ему, но радости в приподнятых уголках губ нет. — Ты странный, Чонгук. Я никогда таких не видел, — бормочет Тэхён. Сощурившись, он пытливо следит за мальчиком из своего угла, словно ждёт подвоха. Выброса, крика — чего угодно. — А кого ты видишь обычно? — Чонгуку действительно интересно, кто прячется в чужих мыслях, ведь в собственных никого нет. — Больших и страшных людей, которые хотят сделать мне больно. — Тэхён потирается щекой об острую коленку, его засаленные волосы падают на лоб. — Ты хочешь ударить меня? — Нет, — уверяет, быстро качая головой. — Может, накричать? Сказать, какой я отвратительный? — Это не так. — Ты на них не похож, — вслух рассуждает Тэхён, затем постепенно затихая и невнятно что-то бормоча. — Они всегда злые. Они убили моих родителей. О ком он говорит? Кто «они»? Другие отравленные? Есть кто-то ещё с иммунитетом? Сколько их? Чонгук сжимает пальцы на краю своей длинной футболки и теребит ткань, неловко топчась на месте и оставляя на полу мокрые следы: пока он добирался, его носки полностью вымокли. — Я не хочу делать тебе плохо, если и ты не хочешь делать плохо мне, — выпаливает он в конечном итоге. Никак перенял на себя чужую заразу, предлагая такое. Брови Тэхёна приподнимаются; он быстро облизывает губы и медленно кивает, соглашаясь с чужими словами. Затем обнимает согнутые ноги руками и просто сидит, не двигаясь, прикованный к месту. — Не думал, что ты выглядишь так… обычно, — говорит Чонгук, просто стараясь избавиться от гнетущей тишины. — Будто ты нормальный. Тэхён улыбается словам Чонгука. Улыбка у него странная, угловатая и какая-то неестественно изогнутая. Он однозначно «не такой», хоть это и не проглядывается в его внешнем виде. Больше нет никаких отличительных признаков, кроме ненормального мышления. Чонгук, вполне вероятно, мог бы приходить к нему поболтать. Алиса же подружилась с безумным шляпником, так чем они хуже? «У шляпника были сахар и чай, у Тэхёна же только безумие», — говорит голос извне. Может, то Чеширский кот, невидимкой кочующий по воздуху напротив уха Чонгука.