Пока сотрясалась земля

Это был тихий день. Именно такие дни любят посещать внезапные изменения. После полудня в тихий час, когда больница находит свой покой в глубоком молчании всеобщей дрёмы, из-за закрытой двери палаты двух подростков слышится резкий топот каблуков. Стремительный и быстрый, словно кто-то бежит вперёд со всех ног. И крики, незамедлительно летящие ему вдогонку: — Стойте, у вас есть разрешение на посещение?! И, когда ответа не следует, а цоканье каблуков не умолкает, бегущему начинают угрожать: — Я вызову полицию! Чонгук и Тэхён встречаются глазами. После их взгляды синхронно перемещаются на дверь. — Это же не только у меня в голове? — спрашивает Тэхён, настороженно приподнимаясь. Чонгук холодеет, кивая, и вздрагивает, когда дверь их палаты распахивается, с грохотом ударившись об стену. Женщина в дверном проеме судорожно обыскивает палату. Её пальто нараспашку, верхние пуговицы блузки не застёгнуты. Лицо худое и тонкое, с яркими синяками и мешками под глазами. Губы искусаны до крови, неухоженные, без блеска помады: они походят на пересохшую почву. У неё короткие растрёпанные волосы, словно она шла против сильного ветра или же добиралась сюда сквозь шторм, и сиплое, громкое дыхание. Она Чонгуку кого-то очень сильно напоминает. Волчицу из единственной передачи по телевизору, которая ему нравилась и в которой совсем не было людей. Волчицу, потерявшую своих щенят. Скулящую, беспокойную, наворачивающую круги подле опустевшей норы. Но помимо этого что-то ещё есть в её чертах, нечто до жути знакомое, но одновременно с этим совершенно чуждое. Он смотрит на неё не моргая, а она на него. Это длится всего мгновение, однако оно растягивается на часы. Затем её лицо собирается в одну точку, а после вмиг расщепляется. Идёт трещинами, осыпается кусками маски равнодушия на пол, обнажая до этого времени скрытое лицо истины. Лицо сломанной матери, трагедию которой можно было понять лишь женщине, чей ребёнок безвозвратно исчез в момент катастрофы. Женщины, которая долгие годы думала, что её маленький сын лежит под завалами разрушенных зданий, что его унесло реками, расплющило в кровавую массу без возможности её опознания. Женщины, которая не могла и предположить, что родное чадо спрятано ото всех, обмануто и одиноко, испуганно, но всё же живо. Сидит сейчас на больничной койке такое худое, истерзанное и лишённое всякой заботы. Это грань фантастики и сумасшествия, истинная форма варварства. Казалось, сросшиеся кости вновь ломают, вновь выкручивают, и боль от этого — адская. Женщина хватается за дверной косяк и медленно, как с дерева зимний жухлый лист, цеплявшийся за ветвь долгие месяцы, опадает на холод больничной плитки. Ноги её подгибаются, и она обрушивается, точно хрупкая, неудачно спроектированная конструкция. Затем она громко воет. Настолько, что вода в стакане на прикроватной тумбе дрожит. Но не сильнее, чем она сама. Её тело содрогается так крупно, что, кажется, по нему пропустили не одну сотню вольт. Она прикрывает глаза рукой и не отпускает её, словно бы та служит дамбой, способной остановить резкий поток хлынувшей воды. Медсестра позади неё стоит каменным изваянием и больше не спешит препятствовать. Её силуэт пропитан искренним сочувствием, слова к которому подобрать едва ли возможно. — Мой маленький, — отнимает наконец женщина руку от глаз, дрожа и улыбаясь. — Мой сыночек... Нечто в груди Чонгука взрывается. Это настолько громко и неистово, что в ушах звенит. — Мама? — шепчет он, спотыкаясь. — Да, малыш, это я. — Мама. — Да, Гукки, всё хорошо, всё в порядке. Я рядом. — Мам. — Дыши, Чонгукки, дыши. Всё уже позади, мой хороший. Чонгук делает судорожный глубокий вдох и приоткрывает глаза. Он видит отражение собственных ресниц и яркие вспышки света, из-за которых его лицо кривится. — Где… — прочищает он горло, скашивая взгляд в сторону, — где я? — В своей комнате. Тёплые пальцы поправляют его прилипшие ко лбу волосы, губы целуют в висок. Он оглядывается. Его односпальная кровать стоит в углу над мансардным выступом, украшенным плакатами. Мишка Вильям сидит у изголовья рядом с другими игрушками. На стенах флуоресцентные звёздочки. Он замечает их, когда чуть покачивающаяся на потолке люстра гаснет, прежде чем вновь зажечься через несколько секунд. — Небольшое землятрясение, и… — Его мама поднимает глаза, не позволяя слезам стекать вниз. — У тебя всегда случаются панические атаки во время тряски. Чонгук делает размеренные вдохи. Один, два, три, четыре. Он исследует взглядом комнату, находя обстановку знакомой и успокаивающей. Пахнет домом и вишнёвым пирогом. — Вот, выпей. — Женщина подносит к его рту стакан воды, и он пьёт маленькими глотками сначала медленно, а потом жадно и быстро. — Тихо, тихо. — Я напугал тебя? — спрашивает он, смотря на её лицо. С тех пор, как они вновь начали жить вместе четыре года назад, у неё на лице появилось больше морщин. — Всё уже позади. — Отводит она взгляд. — Тебе следует принять лекарство и лечь спать. Он кривится, когда она помогает ему облокотиться на кресло-мешок, чтобы встать и взять с комода одну жёлтую баночку из его обширной коллекции. — Где Тэхён? — интересуется он, всегда волнуясь в случае, если не находит его рядом. Все эти четыре года они росли вместе. Мама взяла Тэхёна под опеку, как только узнала, что он отправится в приют, из которого сбежал, когда его заключили в плен. В большинстве своём Чонгук уверен, что мамины седые волосы и морщины были последствием не только его ответственности. — Его нет... — Женщина поджимает губы и высыпает в ладонь пару белых круглых таблеток. — ...сейчас дома. Чонгук поникает. Иногда он забывал, что Тэхён был студентом, из-за чего в последние месяцы осени они виделись не так часто, как ему бы этого хотелось. Сам он только заканчивал седьмой класс. Чонгук был необычным ребёнком. В колледж он пойдет тогда, когда его ровесники уже будут из него выпускаться. Лампочка вновь мигает; алюминиевые соединения в её стеклянной сфере опасно искрят, заставляя Чонгука вспомнить, как много лет назад плафоны фонарных столбов лопались, а осколки сыпались под ноги. Его дыхание учащается, но он тут же старается восстановить его. — Вот, выпей-ка, — говорят ему, протягивая таблетки. Чонгук послушно проглатывает их, после чего ему помогают встать и перебраться на уже расправленную кровать. Затем мама укладывает его, накрывая одеялом, будто он никогда не преодолевал рубеж пятилетнего возраста. — Хочешь, чтобы я посидела с тобой? — спрашивает женщина, оглаживая его щёку. Чонгук смотрит на её усталый вид и заставляет себя улыбнуться. — Со мной уже всё хорошо. Тебе тоже надо поспать. Она прикрывает глаза, поджимает губы и медленно, словно пересиливая себя, кивает головой. Чонгук не любит вспоминать, как первый год она не могла отойти от него дольше, чем на десять минут, и не сводила глаз с его фигуры, словно боялась, что, стоит ей моргнуть, как её сына вновь отнимут. — Телефон на прикроватной тумбочке, поэтому… — Да, я знаю, мам, — спешит он её успокоить. — Ты, скорая помощь и полиция всегда на быстром вызове. — Да, что ж… — Со мной правда уже всё в порядке, ты должна поспать. Она прерывисто выдыхает и проводит рукой по шее. Поставив полный стакан воды на прикроватный столик, включив ночник и потушив основной свет, она наконец выходит из комнаты, но, прежде чем закрыть дверь до упора, как всегда замирает в дверном проеме и бросает на сына последний, особо долгий взгляд. Чонгук прикрывает глаза ладонью, другой притягивая к себе Вильяма. Так он лежит, дыша в его мех, покуда сердцебиение окончательно не приходит в норму. Он ненавидит свои панические атаки. Из-за них его всегда погружает в прошлое так глубоко, что потом он с трудом из него выбирается. Однако он ненавидит их ещё и потому, что затем к нему всегда приходят сомнения — и тогда он не в силах отличить реальность от воспоминаний, а воспоминания от снов. Иногда ему страшно, что он всё ещё в бункере, сидит, спрятанный ото всех под толщей земли. Иногда он боится открывать глаза после кошмаров, в которых он нависал над ним, скуля, хрипя и дёргая, как вздумается, ведь ему казалось, что, проснувшись, он вновь обнаружит его над собой. Иногда ему кажется, что приговор «смертная казнь» никогда не был оглашен и что он ходит под его окнами, вновь намереваясь «спасти» от «отравленных» людей. Но иногда он не выносит всего этого и уговаривает себя, внушает мозгу то, что прошлое — пугающее и тёмное время, отнявшее половину его жизни, которую он провёл в заточении, — никогда его не затрагивало. И это легко — притворяться. Жить, будто он цел, до тех пор, пока что-то вновь не извергнет его обратно. Вроде разговоров о днях рождениях и подарках, о множествах пропущенных фильмов и событий, о первых свиданиях, поцелуях… Его первый поцелуй был там, в освещении тусклой лампочки. Со звуком редких капель, разбивавшихся о дно ржавой раковины. Ему было шесть. Он прикусил губу до крови, и Фриц поступил так, как и всегда, когда Чонгук получал ранение: зализывал его. Чонгук никогда не задумывался о таких вещах, но реальный мир обрёк его на это. Ему словно бы не терпелось всковырнуть ножом поглубже, залезть под самую кожу, вытрясти наружу всю грязь и гниль. В тот день по телевизору шла подростковая мелодрама. Девочки-школьницы обсуждали такое понятие, как девственность, и с кем они бы хотели её потерять. Словно у них был выбор. Словно это не то, что должны решать за них. Словно Чонгук был единственным, кто этого не знал; кто думал, что так было правильно; что так должно быть: без шанса, без выбора. И тогда, в момент осознания, что нет, всё не так, его накрывает волна. Толща солёной воды обрушивается, и он задыхается, пускает вверх бурлящие пузыри. Сдирает ногтями кожу, хочет снять её, выбросить, сжечь; хочет очиститься, обрести новую и ничем не запятнанную. В тот момент его спасает Тэхён. Он всегда его спасал. Не было ни дня, когда Чонгук сомневался бы в нём. Тэхён отнимает руки Чонгука и крепко держит их за запястья, не позволяя наносить увечья. Он останавливает его, позволяя спрятать мокрое лицо в сгибе шеи, гладит по спине и шепчет что-то утешительное, что-то ласковое прямо на ухо. В тот миг Тэхён тёплый, и Чонгук льнёт к нему, чувствуя, словно благодаря родным касаниям от его кожи отходит грязь; словно верхний эпителий сгорает и осыпается вниз пеплом. В тот момент Чонгук просто хочет сделать выбор. Свой собственный выбор. Перекрыть шрамы яркими рисунками. Стереть прошлое, закрасив его настоящим. Ему лишь нужно что-то сильнее, что-то весомее. Что-то, способное при упоминании слов «поцелуй» и «секс» вызывать ассоциации, от которых ему бы не хотелось сложиться пополам от боли и кашлять, выталкивая наружу из глотки гадких червей в супе из желчи. Думая об этом, Чонгук отстраняется от Тэхёна и пристально смотрит воспалёнными от слёз глазами. Наверняка с красным сопливым носом и распухшими губами, наверняка не настолько привлекательный, чтобы Тэхёну захотелось поцеловать его. От этих мыслей рыдать хочется ещё сильнее. Кому он теперь такой нужен: использованный, поломанный, истерзанный. — Что с тобой? — шепчет Тэхён, когда Чонгук прячет от него свой взгляд за волосами. — Можешь всё мне сказать, ты же знаешь. — Я способен вызвать лишь жалость, — выплёвывает Чонгук. Его сердце сжимается и ноет, посылая импульсы боли следом за хлынувшей по венам кровью. — Все смотрят на меня и сразу же отворачиваются. Будто я… будто… — Ш-ш-ш... — Тэхён прикладывает ко рту Чонгука палец. — Они чувствуют вину, Чонгук. Им просто больно, но это пройдёт. Всё проходит. — А моя боль? — моргает Чонгук, неловко произнося слова с пальцем поверх своих губ. — Тоже пройдёт? — Конечно. — Убирает Тэхён руку от чужого лица, ей же заправляя волосы Чонгуку за уши. — И я всегда рядом, чтобы помочь тебе с ней справиться. Чонгук молчит пару долгих секунд. Затем прислоняется ко лбу Тэхёна своим, смеживает веки и еле слышно просит: — Тогда поцелуй меня. Не проходит даже секунды, как Тэхён выполняет просьбу. Без заминок и вопросов, лишь с лёгким выдохом перед тем как податься. Его губы плотные и мягкие, очень аккуратные. Они действуют без напора, с лёгким нажимом, от которого у Чонгука мгновенно перехватывает дыхание. Он всеми силами цепляется за ощущения: запоминает пальцы в своих волосах, то, как Тэхён нежно почесывает его по затылку; запоминает трепет дыхания, жар языка. Это всё откладывается в нём, наполняет, выталкивая прочее: ненужное, старое. Теперь это сильнее, значимее. Теперь при упоминании слова «поцелуй» Чонгук вспомнит трепет чужих ресниц на своих щеках, дрожь пальцев, касание нежных рук. Он вспомнит язык, широко мажущий по его щекам и закрытым векам, а также тихое… тихое скуление на ухо. Внезапно обрушившийся сон резко прерывается. — Фу, Алиса, фу, — ворчит со стоном Чонгук, просыпаясь и отворачиваясь от большой собаки некой породы «смешанная-дворовая». В детстве он мечтал о щенке. Чонгук всегда думал, что ему подарят собаку на Рождество или, быть может, на один из дней рождения, но он никогда не мог подумать, что получит её в качестве извинения за жертву похищения с посттравматическим синдромом. Правильно говорят: бойся своих желаний. Алиса скулит. Смотрит на него, высунув язык, задорно виляет хвостом. Чонгук помнит день, когда забрал её. Он боялся ходить один по улице, страшась даже выйти на собственный задний двор. Тогда его самый первый психотерапевт посоветовал завести собаку, которая бы всегда была рядом, отгоняя страхи. После приёма он и его мама сразу же сели в машину и поехали в приют. Уже там, среди десятка клеток и разнотонного несчастного воя и лая, Чонгук попросил забитым и тихим голосом: «Можно мне собаку, которая здесь дольше всех». Он хотел освободить её, дать волю, чтобы он понимал её, а она его; чтобы вместе они были сильнее. Двое забытых и запертых. — Как ты её назовёшь? — спросил тогда Тэхён, почёсывая выбранную собаку за ухом. Чонгук думал недолго: он помнил имя той, которая всегда была рядом с ним в те тёмные времена, благодаря которой он не испугался Тэхёна и его безумства. Девочка Алиса, девочка со страниц книг. Алиса лает, и Чонгук наконец моргает, свешивая ноги с кровати. У него в комнате очень светло: большое окно выходит прямо на дерево соседского дома. Семья Паков всё ещё проживала рядом с ними, а их сын Чимин, с которым Чонгук играл в детстве в песочницу, иногда мелькал между раздвинутых цветочных штор. Чимин был одним из тех, кто при виде Чонгука отводил взгляд в сторону. Они не общались, но даже так Чонгук знал, что Чимин хороший человек, пусть даже и недостаточно сильный. Однажды Чонгук нечаянно увидел, как его сосед кричал на журналистов, пытавшихся атаковать его дом. В газетах никогда не было даже короткой строчки по типу: «разыскивается шестилетний мальчик Чон Чонгук» или «пропал без вести, просим звонить по номеру…» и фото ниже во всю ширину страницы, зато заголовки и все новостные порталы современного мира пестрили громким «жертва похищения, уверенная в том, что жизнь на земле является непригодной, провела в плену девять лет». Журналистов наваливались такими толпами, что первое время дом семьи Чон находился под охраной полиции. Однако даже спустя долгое время находились люди, готовые вломиться в чужой дом, лишь бы заполучить информацию, которой никто не владел. Люди, которые хотели обличить всю грязь и жестокость, вытянуть из испуганного, забитого в угол ребёнка всё самое сокровенное, всё самое мерзкое и потому многими любимое. Ведь всегда есть эта приятная, утешающая, наполняющая эндорфинами мысль: «как хорошо, что это не я». Чимин тогда, помнится, даже угрожал ненасытным пройдохам, что спустит с цепи своего золотистого ретривера. Чонгук помнил эту собаку ещё щенком и потому знал, что она стара и навряд ли способна бегать за кем-то. Иногда он подкидывал ей кусочки ветчины через щели в заборе, за что она всегда благодарно облизывала чужие пальцы. Чонгук всегда смотрит на окно дольше других людей. Иногда он может замереть и, не двигаясь, неотрывно наблюдать за происходящим по ту сторону стекла. Даже если там не происходит ничего интересного, он подолгу следит за движением облаков или за танцем листвы. Сидя монолитной каменной фигурой, провожает взглядом редких прохожих, в какой-то момент переставая понимать, что они вполне живые люди, которых он может окликнуть и которые услышат, отзовутся. А у окна пространство окрашивается в серый, где порой на фоне звучит мерный треск вращающихся вентиляционных лопастей. Окно становится экраном старого телевизора, изображение в нём — зернистым и неточным. В одно мгновение родная комната Чонгука превращается в плохоосвещенную камеру. И потом раздаётся звук тяжёлых шагов, после грохота которых он либо возвращается обратно, либо погружается так глубоко, что следом находит себя лежащим на полу, а под носом — смоченную нашатырем ватку. Его мама склоняется над ним, ощупывая голову и нечто тихо бормоча. Её всегда заглушает писк в ушах, так что Чонгук не возьмется угадывать, что именно она говорит. Может, ругает его. Может, себя. Вообще, мыслей в голове Чонгука очень много. Несвязных, порою — абсурдных, а порой слишком уж серьёзных. В его возрасте о таком не думают. Но он — не все. И никогда им не станет. По ночам, осознавая это, Чонгук скулит, закусывая край подушки зубами. Взгляд от окна получается отвести только когда с нижнего этажа что-то громко звенит, выводя из затянувшегося транса. Чонгук спешит покинуть комнату и сбежать вниз по ступеням, по привычке отсчитывая каждую из них в уме. Просто чтобы быть уверенным. Просто чтобы отличать реальность от вымысла, ибо во снах ступени обычно идут бесконечной вереницей, переваливая то за сотню, а то и за две. Чонгук находит свою маму на кухне. Она сидит на корточках вокруг осколков фарфоровой чашки. С её указательного пальца на пол капает кровь. Красная. Красная, как… — Не смотри, — спешно просит женщина, заводя пострадавшую ладонь за спину. Она знает, о чём Чонгук думает, что взвинчивается в его сознании и куда уводит. В суженных зрачках творится слишком много ужасов: они проматываются кинематографической лентой, но, к сожалению, мелькающие там кадры вовсе не из кино. Чонгук мгновенно слушается и садится за стол, утыкая взгляд в столешницу. Он внимательно рассматривает рельеф дерева, водя по нему пальцем, и не думает. — Я сделала твою любимую овсянку. Ниоткуда появляется полная тарелка с фруктами, орехами и золотой зигзагообразной ниткой мёда сверху. Аромат бьёт по носу, и желудок Чонгука отзывается рычанием. Однако и куска не лезет в горло. Это закономерность. Он никогда не ест дома по пятницам, но его мама по непонятным причинам всё равно всегда готовит ему. — Ты же знаешь, по пятницам мы с Тэхёном ходим есть к причалу. — Чонгук, тебе пора… — Нет, — настаивает Чонгук, отодвигая от себя тарелку кончиками пальцев, — я не хочу перебивать аппетит. Его мама поджимает губы и отворачивается. У неё ссутуленные плечи, и Чонгуку не нравится думать, что это он виновник такого их положения. — Хорошо, тогда выпей таблетки и иди собираться: у нас плановый приём. Чонгук ненавидит приёмы. После них ему всегда ужасно плохо. Психотерапевт постоянно донимает его и пытается залезть внутрь головы как в шкатулку с драгоценностями. Чонгук знает, что там можно найти лишь поддельные алмазы из стекла, и потому не хочет никого туда впускать. Пятницы настолько ужасны, что Тэхён однажды зарёкся всегда отводить его к морю. Обычно они садятся у берега и смотрят вдаль. Окунают ноги по щиколотку в воду и знают: она в их власти. Они могут бороздить морские просторы, в их силах хоть сейчас забраться в лодку и уплыть далеко-далеко, на противоположный край. Все пути открыты, весь мир у их ног. Но сейчас у ног Чонгука ступени крыльца. Его маршрут простирается по мощёной тропинке до серого Ниссана, куда они с мамой идут плечо к плечу. Алиса привычно прижимается к бедру, такая большая и надёжная, внимательно сторожащая его путь. По дороге Чонгук считает повороты. Их должно быть ровно двадцать четыре. Две остановки у светофора и ещё одна у въезда через шлагбаум в больницу. Они всегда едут одной дорогой, а если случалось иначе и путь изменялся, то это неминуемо вело к панике и отрицанию. Путь же к кабинету психотерапевта — два этажа, три поворота и сорок две ступени. Перед входом всегда три звучных стука в дверь. После выверенный, чёткий ответ: — Входите. Переступая порог, Чонгук сразу же чувствует это: прилив напряжения, спазмы в пальцах и тяжесть каждого нового вдоха. Всё за пределами открытой им двери вызывает в нём обострение защитной реакции. Ему не нравится ни запах, ни цвет стен, ни даже вид из окна. Хочется убежать. Его психотерапевт, уже давно немолодая женщина с постоянно убранными в пучок волосами, смотрит на Чонгука с улыбкой. Однако несмотря на всю внешнюю доброжелательность, Чонгук прекрасно видит, как чужой пристальный взгляд обследует каждый дюйм напряжённого тела. — Здравствуй, Чонгук. Присаживайся. Она указывает ему на кресло перед столом. Мягкое и большое, оно, казалось бы, должно успокаивать, но каждый раз, опускаясь в него, Чонгук чувствует, будто зелёная обивка стремится поглотить его, затащить в желудок. Слопать точно жаба несчастную мошку. — Рассказывай, что нового произошло за то время, пока мы не виделись? Чонгук ведёт плечом и открывает рот — послушно говорит. Его слова блеклые и довольно бездушные, потому даются с праздной лёгкостью. — Очень хорошо, — женщина кивает и делает пометки в блокноте. Чонгук абстрагируется, начинает считать книжки на полке. Одна, вторая… — Однако ты говоришь мне не всё. …третья, четвёртая, пятая… — Твоя мама звонила вчера. У тебя была паническая атака? …шестая, седьмая, восьмая… — Она сказала, что вчерашнее далось тебе довольно трудно. …девятая, десятая, одинадцатая… — Ты принимаешь свои таблетки? … двенадцатая, тринадцатая… — Чонгук? — Наклон головы и голос чуть тверже. — Ты принимаешь таблетки? …четырнадцатая, пятнадцатая… Внезапный щелчок. Шары Ньютона врезаются друг в друга, сбивая своим ритмом со счёта. Психотерапевт останавливает их плавным движением руки: таким же, каким привела в действие. — Что? — Чонгук моргает, отстраняется от стальных сфер и смотрит женщине в район переносицы, но не в глаза. — Таблетки. Ты принимаешь их? Губу Чонгука криво ведёт. Галочки недоумения собираются между бровей. К чему такие вопросы? — Да. Психотерапевт откладывает железную и массивную перьевую ручку в сторону, складывает руки в замок, а после прячет за ними губы. Прищуривается. — Знаешь, Чонгук, у меня за спиной тридцать лет опыта. Ты не представляешь, сколько людей сидело в этом кресле до тебя. Мне лгут, Чонгук, мне многое не говорят. — Она разжимает пальцы, когда Чонгук напрягается, словно показывая, что в её руках нет оружия. Но ведь главная угроза таится не в её пальцах — в словах. — Я знаю, когда меня обманывают. — Я не… — он не договаривает, мыслями перебивая самого себя. Он же… не обманывает? — Где ты их прячешь? — Прячу? — Чонгук недоумённо встряхивает головой, которая в ответ начинает ныть. Пульсация в висках заставляет нахмурить брови. Что-то есть там, на подкорке сознания, но он никак не может выманить его. — Обычно все складывают их в одно место, чтобы потом было легче избавиться от улик. Смыть в унитаз, закопать, незаметно выбросить в упаковке из-под крекеров. Где твой тайник? И тогда это вспыхивает перед глазами. Мимолётное воспоминание, которое всегда пряталось за закрытыми кулисами в ожидании своего выхода. Воспоминание о том, как он прячет таблетки под язык и пьёт лишь воду. Как он вытаскивает белый кружок изо рта кончиками пальцев, достаёт из-под кровати свою старую шкатулку с сокровищами, наполненную фишками, камнями и найденными когда-то очень давно монетами. Эта шкатулка — его сокровенная тайна, и потому он доверяет ей хранить свой самый главный секрет. Он не принимает таблетки. — Ты шёл на поправку, Чонгук. — Пожилая женщина качает головой, словно не понимает, почему возникли изменения. — Ты встречался с Тэхёном только в крайних случаях, и мы с твоей мамой надеялись, что уже ты близок к тому, чтобы отпустить его. — Доктор, — шепчет Чонгук, пряча трясущиеся ладони между ног. — Зачем вы такое говорите? — Интонация его высокая, отчётливо дрожащая и неустойчивая. — Почему я должен отпускать его? Он никак мне не вредит, честно. Он очень хороший. — Да, — она печально улыбается, — я знаю. Он действительно сделал для тебя очень много. Ты бы не смог пройти весь этот путь в одиночку, но, дорогой, всё уже позади, — она наполняет последнее слово с воодушевлением. — Тебе пора идти дальше без него. По неизвестным причинам Чонгук, почувствовав жуткий укол в сердце, плачет. Непрошенные слёзы льются из его глаз, обжигая своей горечью холодную кожу щёк. Зачем она говорит это ему? Чего добивается? — Но я тоже нужен ему. Мы… мы должны держаться вместе. — Пойми. — Она медленно встаёт, словно уже наперёд знает, что будет дальше; словно подобное уже случалось до этого не один раз. — Мёртвым уже ничем нельзя помочь. Тэхёна нет. Тебе нужно принять это. Чонгук вздрагивает и каменеет. Её слова приводят в действие спящие механизмы. Зажёванная сознанием плёнка начинает прокручивать сцены, которые он предпочел бы оставить нетронутыми, непросмотренными. В тот в день, когда его заточению пришёл конец, спасательная бригада привезла Тэхёна в больницу. Едва живым его в срочном порядке отправили в операционную. Окровавленного, бледного, с закрытыми глазами, Чонгук видит его в последний раз. Его настоящего, ведь после Джейн приходит в палату и говорит, что Тэхён слишком слаб, что врачам не удалось его спасти, что он умер, не увидев ни солнца, ни моря, ни человеческой доброты. Но Чонгук продолжает его видеть. Чонгук всё отрицает. Чонгук не может без него. Тэхён ходит с ним за руку по улице, ест пирожное с клубникой, гуляет босиком по песчаному пляжу. Тэхён всегда рядом: ночью, когда Чонгук просыпается от кошмаров с липкостью на своём теле, и днём, когда люди вокруг кажутся отравленными ядовитым воздухом, подозрительными и не вызывающими никакого доверия. Тэхён — это щит, барьер от всего плохого и пугающе нового. Тэхён, он… — Он мёртв, — говорит Чонгук. Он вспоминает, как украл батончик твикс, как съел одну палочку, оставив вторую на пустой больничной койке. Вспоминает, что после никогда не ел его полностью. Что в его прикроватной тумбочке до сих пор лежат десятки недоеденных шоколадок. Он вспоминает, как впервые услышал слово «шизофрения» из уст телеведущего. Что он никогда не слышал рассказ Тэхёна о его жизни, что он придумал всё сам. Он вспоминает, что однажды ночью в больнице ему стало так плохо, что он обернул шнур капельницы вокруг шеи. Но потом появился Тэхён и не дал ему этого сделать, отогнав монстров, шепчущих на ухо убить себя, в раз покончив со всем. Тэхён всегда его спасал. Только вот сам не спасся. Чонгук вскакивает на ноги; сердце у него колотится так сильно, так быстро и неугомонно, что отзывается болью в груди. Тэхён не спасся. Только он. Психотерапевт зовёт его, говорит что-то ласково, заботливо, но Чонгуку всё равно. Чонгуку нужно убедиться. Он вновь бежит, слыша в голове знакомый голос. Он всегда с ним, всегда рядом. Просит не останавливаться, не оборачиваться назад. Чонгук слушается: он никогда ему не противится. Минует три поворота, два этажа и сорок две ступени вниз. Его не останавливает ни отклик матери, ни лай Алисы, ни шлагбаум на выходе, ни даже красный цвет. Он знает, что пристань — внизу, через тонкие улочки и вереницу петляющих поворотов. Он знает их количество и порядок, потому что шёл этим путём уже ни раз и ни два — каждую пятницу. Он знает, что близок, когда до ушей доносится шум бьющихся о берег волн и крики чаек. Достигая пляжа, в обувь засыпается песок. У Чонгука чувство, будто он вязнет в нём, потому что Тэхёна здесь нет. Ни его следов, ни силуэта вдали. Всё смазывается. Пейзаж смешивают в грязь цветов одним широким мазком кисти — ничего не разобрать. — Тэхён! — зовёт Чонгук во всю силу лёгких, на что птицы в небе отзываются встревоженными криками. — Я пришёл! Где ты? Но никто не отвечает. Лишь возле берега всплывает серебряная рыбёшка, которую быстро захватывает клювом одна из птиц. Волны не бушуют, не тревожатся, медленно приходят и отходят к берегу, рисуя витражи песке. Они плавны и спокойны, им нет дела до людских проблем. Чонгук плачет. Первая слеза падает на песок, образуя крошечную вмятину. Вскоре их становится больше, чем кратеров на луне. Чонгук не может успокоиться; он оборачивается и кричит, зовёт Тэхёна по имени. Его горло саднит, он задыхается, однако неспособен остановить поток горечи. Заглушает своим голосом и море, и чаек — только не боль внутри. «Это неправда», — хочет внушить он себе, жмурясь до рези. «Этого не может быть», — крича во всю силу, взывая к тому, кто никогда не ответит. «Это реально», — сокрушенно падая коленями на землю. «Его нет», — яростно зарываясь пальцами в песок, крича и раскидывая его во все стороны. «Его нет. Его нет. Его нет. Его нет.» Чонгук рвёт горло воплем до тех пор, пока из его рта не исходит ничего, кроме тихих хрипов. Он шумно дышит и заваливается спиной на песок. Его фигура расплыстывается морской звездой: руки и ноги в стороны. Стеклянный взгляд устремлён в небо. Серое и безликое, с единственным ярким белым пятном, бельмом ложащимся на ровный тон. Эта птица — одинокая чайка, парящая в вышине и оторвавшаяся от своих собратьев. Такая красивая. Чонгук поднимает руку, слабую и подрагивающую, словно стремясь дотянуться до белого оперения. Однако его пальцы встречают лишь пустоту. Чайка кричит, хлопает крыльями, поднимаясь вверх. Выше. И выше. Свободную, ничто и никто не в силах удержать её на земле. Чонгук улыбается. Опускает руку, прикрывая ей глаза. По вискам ползут тихие слёзы. Он шумно втягивает носом воздух, слыша сквозь пробки в ушах знакомый лай и своё имя, пронизанное не меньшим отчаянием, чем в его голосе. — Прости, Тэхён, — шепчет, сжимая веки и кулаки. — Прости. В ответ, заслоняя солнце, птица в небе кричит.

End

Пока сотрясалась земля, люди содрогались в страхе, ведь не было в мире ничего страшнее природной стихии. Кроме, разве что, человеческого безумия.