Пока сотрясалась земля

— Ты справился, Чонгук, ты молодец. Это первое, что говорит Тэхён, придя в сознание, пока Чонгук вытирает сопли кончиком простыни и мотает головой, потому что это не так. Потому что без Тэхёна он никто. Потому что единственный, кто их спас, не желает этого признавать. — Ты чуть не умер, — взвывает Чонгук, смотря на Тэхёна так, будто пережил его предательство. — Ты сказал бежать, а сам оставался на месте. Тэхён лишь улыбается. Он не двигается и моргает очень редко. Выглядит так, словно приподнять веки уже занимает слишком много сил. — Но сейчас я здесь. С тобой. Это правда. Правда настолько удушающе громогласная, что Чонгук перелезает на соседнюю койку и осторожно жмётся к чужому боку, пытаясь найти утешения. — Больше не оставляй меня. — Не оставлю. Я всегда буду рядом. Чонгук засыпает, надеясь, что ему не врут: едва ли он окажется способным выдержать ещё одну ложь.

…

Время в больничной палате летит быстро. Раньше Чонгук не замечал его хода. Не видел, как солнце вставало и как садилось, не наблюдал и за стрелками циферблата, которого у него и не было. Минут, суток, времён года — ничего не существовало. — Хочешь заглянуть туда? — спрашивает Тэхён, листая один из стопки журналов, что принесли им в палату. Им вообще много чего дали: технику, которой Чонгук не умел пользоваться, отчего всё таящееся в ней веселье казалось ничем не примечательным куском металла; книги, на чьи страницы глянув впервые, он спрятал лицо в руках и захныкал, потому что происходящее казалось ему мечтой, сбыться которой никогда не было суждено. А ещё настольные игры, лего и множество разных пластиковых безделушек, с чем было увлечённо возиться, даже не понимая их назначение. — О чём ты? — Окно. Прозрачный предмет, через который видно улицу. — Я знаю, что такое окно, — шепчет Чонгук и сутулится. — Прекрасно, что ты не забыл, — говорит Тэхён, чуть улыбаясь. — Ты так смотришь на него. Не думаешь, что стоит подойти ближе? Ты мог бы даже открыть его. Чонгук сглатывает и протирает влажные ладони о больничную робу. — Я-я… ты ошибаешься. Я этого не хочу. Тэхён поворачивает голову, вжимаясь в подушку виском для удобства, и щурится. — Чего ты боишься? Чонгук зажмуривается. Мысли в голове вопят: «не слушай, не думай». — Чонгук? — Я пою радугу, красный, фиолетовый и оранжевый. — Чонгук, теперь всё хорошо. Правда. Тебя никто не держит. — Пойте радугу, пойте радугу. — Ты боишься увидеть за окном мир с фотографии, я прав? Чонгук мычит под нос, протяжно и громко. Пытается заглушить возню Тэхёна, который поднимается на ноги. — Смотри-ка. Всё не так уж и плохо, — комментирует, шумя пластиковыми жалюзи. — Хотя вид мог бы быть и посимпатичнее. Свет, врывающийся под закрытые веки, заставляет ресницы вздрогнуть. Глаза Чонгука приоткрываются — и больше он не в силах их закрыть. Что бы Тэхён ни твердил, а вид из окна настолько прекрасный, что в груди щемит от тоски. Как же невероятно — видеть. Смотреть на мирно плывущие воздушные облака, танец листвы на деревьях, людей, вышагивающих по мощёным тропинкам. Как же это невыносимо — знать, что мир цел, когда сам ты сломан. Чонгук отворачивается и начинает рыдать, обнимая подушку и скручиваясь в маленький клубок. Тэхён ложится позади. Молчит. Делится своим теплом и дыханием в затылок. А когда Чонгук чуть успокаивается, то тихо произносит, словно делясь откровением: — Можешь делать как я: будет не так больно. Чонгук лишь безмолвно дышит, не позволяя прорваться второму потоку слёз. Его пальцы крепко сжимают простынь. Так сильно, что мириады переплетений тонких нитей надсадно скрипят. — Что нужно делать? — Врать. — Кому? — Чонгук шмыгает носом и утирает мокрое лицо о подушку. — Себе. Обмани разум. Заставь его забыть о плохих вещах. — И как я это сделаю? — На грани истерики. — Я помогу тебе. Я отличный фантазёр. Чонгук переворачивается так, чтобы они лежали нос к носу. Кончики их больших пальцев соприкасаются где-то внизу, мазнувшись холодом. — Хорошо. Тэхён улыбается. У него в глубине зрачков пугающий блеск, маниакальный и нездоровый, но Чонгук не обращает на это внимания. Лучше такой Тэхён, чем никакой. — Ты проснулся после очень долгого сна. — Тэхён медленно моргает. У него, замечает Чонгук только сейчас, серые глаза с прожилками, точно потрескавшийся асфальт. А там, в этих трещинах, прячется нечто невозможное. — У тебя было так много кошмаров. Бедняжка, так сильно ударился головой, когда попал под обломки в день землетрясения. — Что? — Чонгук насупливается. Кончики пальцев пробивает током от неподавимого напряжения внутри. Слова Тэхёна затрагивают, уводят — и помогают. — Совсем ничего не помнишь. Пролежал в коме столько лет, неудивительно. Ладонь Тэхёна дотрагивается до чужой хладной щеки. Чонгук завороженно внимает, подставляясь под касание. — Ты придумал так много ужасов, но всего этого никогда и не было. Ты спал тут всё это время. — А где же был ты? — Чонгук упрямствует, отвергает, хотя, несомненно, всё его существо вникает в каждую букву, надежно принимая их внутрь. — Я был тут, рядом с тобой. — Он жмёт плечами, словно бы этот факт сам собой разумеющийся. — Стучал ложкой по тарелке с овсяной кашей не в силах её съесть, вот ты и проснулся. Чонгук прикрывает глаза, хрипло выдыхает. Точно. Похоже на правду. Это был очень долгий сон, отвратительно ужасный, полный боли и одиночества. Но теперь он закончился, ведь Тэхён помог его глазам открыться. — Спасибо, — шепчет Чонгук с таким облегчением, словно из его лёгких выкатили несколько громадных валунов, чтобы следом спустить их с обрыва. Тэхён вновь улыбается. Его тонкие длинные пальцы сжимают ладонь Чонгука да так и остаются на месте. С тех пор они часто лежат просто держась за руки.

…

Иногда Тэхён напрочь исчезает, настолько тихо и незаметно, как дух. В такие моменты Чонгука охватывает паника, он пускается на его поиски, всегда обнаруживая его в самых разных местах: то под кроватью, просящего не издавать ни звука и шепчущего что-то о людях снаружи; то в кабинке туалета, сжавшегося за унитазом и смотрящего в стену немигающим взглядом. Иногда Чонгук просыпается ночью от кошмаров. Он никогда не помнит то, как же они ужасны, однако всегда вскакивает с кровати с жуткой одышкой и сердцебиением настолько быстрым, что его ритм едва ли можно сосчитать. Тэхён никогда не спит. Он ходит кругами в темноте и нечто бормочет под нос, отмахиваясь руками, словно кто-то пытается до него дотронуться. В такие моменты Чонгук всегда остаётся лишь наблюдателем до тех пор, пока Тэхён не забьётся в угол и не начнёт кричать. Странно, но никто, кроме Чонгука, будто бы не видит и не слышит его боли. — Тэхён, тихо, здесь никого нет, — нашептывает Чонгук, обнимая рвущуюся и мечущуюся беспокойным зверем фигуру к себе. Тэхён верещит. Его глаза полны ужаса. Трещины в них расползаются дальше, а оттуда, из самой глубины, ползут чёрные вязкие тени. — Ш-ш-ш, я не дам им тебя обидеть, честно, Тэхён. И он гладит его по встрёпанным волосам, утешая до тех пор, пока не всходит солнце, ложащееся на их прижатые и связанные друг с другом тела решётчатым узором жалюзи.

…

— Как это называется? — спрашивает однажды Чонгук, листая хрустящие страницы новенькой книги. — М? — Тэхён не отвлекается от фильма по телевизору. Люди в нём хохочут и танцуют, но Чонгуку это ни капли не нравится, ведь он знает: они лгут. — Твои разговоры с… — Он хочет сказать «с самим собой», но мгновенно замолкает, поджимая губы. — О, ты об этом, — говорит Тэхён и смотрит Чонгуку куда-то за спину, будто бы там кто-то есть, будто бы прямо сейчас нечто стоит позади него. — Это шизофрения. — Шизо... Шизофрения? — Да, когда видишь то, чего нет. Слышишь то, чего не существует, даже, порой, чувствуешь то, чего не испытываешь. Чонгук сглатывает и явственно ощущает, словно со слюной по его гортани вниз ползёт мерзкий слизняк. В голове вдруг звучат слова, сказанные ему Тэхёном однажды: «Ты не можешь быть настоящим». Задумывается ли Тэхён сейчас, что Чонгук — не плод его фантазии? Считает ли он его настоящим? Что он вообще… думает о случившемся с ними? — Ты… — Он всматривается в окно, туда, где об стекло разбиваются капли дождя. Небо за ним серое и тусклое, прямо как глаза Тэхёна. — Ты думаешь, что то… то, где ты был… где был ты и я — невзаправду? Голова Тэхёна наклоняется к плечу. Уголки губ едва приподнимаются вверх. — О чём ты, Чонгук? Мы всегда были здесь. В этой палате, — чуть более строго, с нажимом и стиснутыми кулаками, — не придумывай себе лишнего. И Чонгук молчит. И Чонгук принимает. Потому что действительно: жить тем, что ты сам для себя избрал, намного легче.

…

— Итак, Чонгук, смотрю, тебе стало немного лучше: кожа подрумянилась. Витамины явно идут на пользу. Чонгук механически кивает. Ему всё ещё не нравится, когда его пристально осматривают и задают эти постоянные вопросы. То, как он вынужден признавать головокружение, тошноту и резкий упадок сил каждый раз, как попытается встать. — Было бы хорошо, если бы ты выходил дышать свежим воздухом. Чонгук вздрагивает. Слова «выходил» и «воздух» отпечатываются красным на сетчатке. — Если тебе страшно, я могла бы выйти вместе с тобой. У нас во дворе есть детская площадка. Знаешь, там очень много других ребят, с котор… — Я не хочу, — отрезает Чонгук, отворачиваясь. Принимать жалость, адресованную ему, иногда бывает невыносимо. Его всё раздражает. То, как с ним нянчатся, будто не понимают, что он может со всем справиться сам. С Тэхёном они себя так не ведут. На него вообще не обращают внимания. — Хорошо, я не принуждаю. Чонгук молчит. Он хочет, чтобы она ушла и оставила его наедине с Тэхёном, но она никогда этого не понимает. — Я пришла сказать, что полиции удалось найти твои отпечатки в базе данных, — начинает она осторожно, снимая скрипучие перчатки. Чонгук сжимает губы. Он не понимает, что это должно означать. Тогда Джейн вздыхает, берёт стул за спинку и ставит его напротив Чонгука, чтобы сесть на него и заглянуть в свой планшет. Прочищает горло. — Что же, слушай внимательно и запоминай. — На секунду она приподнимает глаза, прежде чем быстро опустить их обратно. — Тебя зовут Чон Чонгук. Тебе пятнадцать лет. Ты родился в Корее, в Пусане, а чуть позже твоя семья переехала в Америку. Имя твоей мамы… Всё кружится. Не нужно никакой детской площадки и карусели, чтобы почувствовать тошноту. — Чон Чонгук, — повторяет про себя, однако даже не понимая того, что говорит. — Пятнадцать… пятнадцать — это значит, значит… …значит, прошло девять лет. И вновь этот бесконечный, замкнутый круг. Уроборос, проглатывающий собственный хвост. Нет конца боли и слезам, внутренней агонии, при которой чувствуется каждая горящая пламенем мышца. Сможет ли он когда-нибудь избавиться от этого? Суждено ли вынашивать в себе эту боль всё отведённое ему время? Ответ неизвестен. Вот так это происходит: события смываются слезами, диалоги заглушаются криками. Чонгук то радостен в своей короткой амнезии, то беспомощен в приступах внезапной осознанности. — Смотри-ка, что я достал, — говорит Тэхён, подбрасывая в воздух батончик твикс. Глаза Чонгука расширяются. Им не дают сладкое — только сбалансированное питание. Крупы, овощи, фрукты — всё для восстановления здоровья. — Где ты его взял? — Стащил у какого-то ребёнка в коридоре. — Тэхён виртуозно прокручивает конфету между пальцев, наблюдая, как Чонгук завороженно за этим следит. — Будешь? Ещё никогда Чонгук не кивал так уверенно. Тот день, пожалуй, был самым тихим и сладким из всех. С испачканными шоколадом щеками и тэхёновыми улыбками до тех пор, пока не наступила ночь. Сон беспокойный, тревожный. Чонгук не может умоститься: каждая поза вызывает неудобство, то и дело принуждая открывать глаза. Возможно, так было нужно. Возможно, что-то в Чонгуке предчувствует беду, не позволяя смыкать глаза надолго. Ведь, в очередной раз открыв их, он обнаруживает над собой нависающую фигуру. — Тэхён? Тэхён не отзывается. Он громко дышит, кренясь ближе и смотря на Чонгука с чем-то диким и совершенно безумным в глубине зрачков. Возможно, любой другой бы подумал, что Тэхён жаждет причинить вред, что он болен и видит в Чонгуке нечто пугающее. Но Чонгук знает, что это не так, ведь Тэхён бы никогда не стал идти навстречу страху: он всегда бежал от него. — Боишься меня? — шепчет Тэхён, кривя губы от отвращения к самому себе. Чонгук качает головой, сухо сглатывая. Его рука медленно приподнимается, едва касаясь холодной щеки Тэхёна и очерчивая большим пальцем его неестественно острую скулу. — Боюсь за тебя. Тэхён моргает. Резко поворачивает голову в сторону и смотрит на что-то — возможно, кого-то — в углу их палаты. — Он говорит, что хочет задушить тебя шнурком от капельницы. И я… я не знаю, как защитить тебя от него. Чонгук тоже поворачивает голову. В тёмном углу никого нет. Пустота. — Не смотри на него. Затем, не давая опомниться, он забрасывает ногу Тэхёну на талию и опрокидывает его на бок. — Смотри на меня. И Тэхён смотрит. Тени пляшут в его серых глазах, беснуются. — Он зол и кричит. Говорит, что хочет тобой полакомиться. — Скажи ему, что я отвратительно тощий — навряд ли ему понравится. Тэхён замирает; тень недоумения ложится на его лицо. — Ты сейчас… пошутил? В темноте не видно, но щёки Чонгука краснеют. Пошутил ли? Разве не сказал чистую правду? Он жмёт плечами, потому что действительно не знает. — А мне кажется, ты немного поправился. Тебе идёт. Чонгук улыбается. Да, он почувствовал, что чуть поднабрал: лежать на кровати стало не так больно. — Спасибо. В воздухе повисает неприятная и давящая тишина. Чонгук осознаёт, что это совсем не то, что им нужно, когда Тэхён начинает дёргаться и жмуриться, наверняка слыша то, чего на самом деле нет. — Знаешь, нам же почти ничего друг о друге не известно, — запинаясь в словах, на выдохе произносит Чонгук. Тэхён смотрит с небольшой иронией, будто их знаний друг о друге было недостаточно. Будто есть нечто важнее. Будто разговоры имеют какую-то ценность на фоне прожитых ими вместе испытаний. — Ты никогда не говорил свой возраст, — продолжает Чонгук, сканируя и изучая пристальным взглядом. — Сколько тебе лет? — А это имеет значение? Чонгук молчит, не находя слов, и жмёт плечами. Для того, кто недавно узнал свой собственный — вероятно, имеет. — Мне шестнадцать, — словно бы сдаётся Тэхён. Однако вместо того, чтобы на этом закончить, он хмурит брови и вдруг продолжает с ядовитой обидой: — Об этом возрасте слишком много шума. Все его так любят, но он... — Тэхён скрипит зубами, — ...такой поганый. Все говорят, что это — время любви и приключений, а в итоге... …в итоге, в ходе непредвиденных событий и по воле случая ты можешь провести пору своей юности абсолютно, совершенно не так, как планировалось. И если бы про них двоих писали книгу или снимали фильм, то их синонимами были бы лишь боль, безумие и смерть.