Теория о параллельных вселенных

            На его теле много уравнений. Правда, их дохуя. Особенно часто они пополняются в период от двенадцати до двадцати пяти лет — ахуеть, чувак, у тебя там рака кожи нет? Столько на предплечьях писать — коней двинуть можно! Эйр носит свитера с горлом и длинным рукавом, отращивает волосы — потому что на щеке след от чернил, а все руки — в них же. Постоянно меняются, не задерживаются слишком долго, написанные тонким, каллиграфичным почерком уравнения. Потом резко прекращают появляться, и у Эйра внутри что-то взволнованно рвётся, всколыхнувшись и упав, обидно разбивая не то что колени — лицо! Лицо-то и вправду разбито, только не потому что соулмейт перестал писать, а потому что ребята — очень завистливые и очень глупые.       «Чего это у тебя вычислений так много? Заучка небось?»       И плевать, что он в этих выражениях ничего не смыслит. Нет, чего-то может и смыслит, но в пару-тройку раз меньше, чем его многозадачливый суженный, который раньше писал как ебанутый, а теперь кажись рука отсохла — перестал. Вот же… математик хренов.       Подросток ходит по общежитию ни живой, ни мёртвый, взволнованно смотря на участки кожи, на которых теперь отпечатывается пустота. Конечно, преподаватель физики пошлет его к черту, но тело теперь выглядит отмытым в белизне.       «Надеюсь с тобой всё хорошо» — Немного коряво пишет он на внешней ладони, старательно выводя каждую букву. У его соулмейта — почерк красивый, что ощутимо бьет по самолюбию, также как и вызывает восхищение.       Ему не отвечают, но кое-что все-таки происходит.       Вместо четких выражений, о которых Эйр уже знать забыл -появляются имена. Много имён. Настолько, что места не остается на руках. После смывания — приходят инициалы и фамилии, что идут красивой строчкой, потом столбиком, а потом занимают все предплечье. В двадцать шесть — ему кажется, что соулмейт не умеет складывать речь хотя бы в предложения. Потому что ну это совсем пиздец.       Но радует что он не пропал. Хотя и не пытается выйти на контакт. Никогда не пытался и он сам, так что претензия странная. Да и какие предъявы? Всех все устраивает, вроде как.       Или они настолько большие, что просто не доходят до него, потому что живого места на коже — не сыщешь днем с огнем. Но и имена в какой-то момент пропадают. Он снова выглядит как белоснежка, только вместе детских щек — у него скулы, о которые можно порезаться и убиться.       Вторая пропажа заставляет напрячься и ожидать чего-то плохого. Оправдано.       Потом под ключицами отпечатывается первое осмысленное слово, как будто его пара — только что вынырнула из-под воды и вот он! — Первый глоток воздуха. Апокалипсис, в общем, под ключицами был. И даже не сплыл, после старательного оттирания мочалкой.       Ему двадцать восемь, когда в груди все натягивается, а потом, а натужным треском ломается. Завалившись назад на кровати, немигающим взглядом смотрит в потолок, пытаясь осознать, какого хрена и что это блять такое. Шутки такие? Несмешно.       Хочется разобраться в смысле этого слова, тряхнуть соулмейта, в конце-то концов! Что за блядский апокалипсис, черт возьми?! Это не может быть правдой, просто не может! Но это ему не поможет контакт, как минимум потому что они все равно не заговорят. Есть смысл только смириться, но мозг отчаянно не желающий умирать — не хочет этого. А Эйр в растерянности, в ужасе и просто в шоке — ему даже не ясно как обуздать ураган в груди.       Ему впервые хочется думать что это какая-то ошибка. И впервые за долгое время в груди мечется беспокойство за столь немногословную родственную душу. Боже, да пусть хоть эссе на латыни пишет, можно же иногда знаки давать? Как минимум объяснение!       Но он скоро одергивает себя от подобных мыслей. А кто он ему чтобы, чтобы требовать с него отправлять какое-то знаки? И ответ на поверхности, да и опровержение тоже.       Он — родственная душа. Нежеланная.       На коже снова уравнения и четыре имени, только теперь ему это приносит облегчение. А потом появляется ещё слово, прямо рядом с апокалипсисом. Комиссия.       Ненадолго ему плохеет, но истерика короче в полутора раз, да и неизвестное слово воспринимать легче. Ну комиссия и комиссия, Бог с ней.       Только апокалипсис всё ещё на коже, а паника всё ещё мечется.       От него будто физически исходит тревога и опасность. Чтобы хоть как-то сбавить градус напряжения, он идёт в знакомое кафе. Уже разрушенное кафе, разобранное по частям и разбитое. Как иронично блять, он здесь чтобы выйти из этого состояния, а не углубится в него!       Ему толком ничего не объясняют, поэтому только издав горестный вздох, он идёт на работу. Кафешка при театре, в которой он официант — давно служит местом заработка. Когда в лиричные восемнадцать сюда пришел, после поступления в университет, так и остался, после того как числанули. За столиком сидит Ваня, заказывающая всегда одно и тоже. Приветственно улыбается, предусмотрительно убирая скрипку подальше, к соседнему стулу. Эйр кивает и отдает ей чёрный чай без сахара, присаживаясь рядом Он давно её знает, поэтому всегда отдавая заказ приносит ещё и шоколадный батончик, а потом говорит с ней до ухода, перетирая кому-то кости. Нашел сплетницу и лучшую подружку, ага. Он знает, что она скрипачка из проблемной семьи, она — в курсе его сиротства. Честный обмен.       Он — ошибка молодости своих родителей. И всегда это знал, поэтому уже даже не больно. Но неприятно, когда его выпирают с работы, под совершенно глупым предлогом, чтобы нанять кого-то более перспективного и интересного. С тех пор как того доброго мужчину, принявшего его на работу, сменил более строгий и принципиальный начальник — этого стоило только ждать. И похер, что он тут десять работает и это кафе знает со всеми перестройками и редизайнами.       Но он миролюбив, поэтому просто кивает и пускается в поиски нового места заработка. Как это делать — вообще в душе не ебет.       В конечном итоге его приводят к бармену в боулинге, через троих знакомых и двух друзей, потому что когда-то в двадцать один он окончил курсы. Пришлось конечно две недели сидеть дома и вспомнить как орудовать шейкером, не зарядив по посетителям и себе. В общем — успех. Первые два дня работы проходят спокойно, пока на третий, с самого утра пьяный мужчина не разбивает несколько бокалов, а вечером в помещение не заваливается группа людей, из которой ему приносят заказ, на четыре напитка.       Он молчит, пока смешивает коктейли, задумчиво скосившись на подростка среди этой компании. Руки помнят — поэтому делают на автомате. Эйр отдает заказ, а группа скоро покидает место, заставляя мужчину засомневаться — а с каких пор его интересуют молодые парни?       Правда после их ухода предплечье жжет набором цифр. Становится не до смеха, когда вспоминается, как тот парень сам периодически смотрел на его руку, заметив там прибавления. Пиздец.       Но это не его дело, да и он не сможет отыскать его в огромном Торонто. Так что, просто стоит смириться.       Пусть сердце и кричит искать, до пятен перед глазами и нехватки воздуха. Почему-то впервые Эйр его не слушает.       Во всяком случае, вряд-ли ему вообще нужен соулмейт. Или он соулмейту. Он готов с этим смириться, пусть с неприятным осадком. А потом обжигает бедро раскаленным кипятком, слишком сильно задумавшись, и это заставляет не почувствовать дополнительного жжения от появившейся фразы.       «Будь осторожен. Пожалуйста»       Фраза переполнена наивностью, потому что его убивает в тот же вечер. Безвольное тело скатывается по стене, пока он лежит кишками наружу, проткнутый арматурой. Болотные глаза смешались с серым, становясь полностью равнодушными. На ладонях остались следы от острых ногтей, а образ тихого, смирного парня, который он носил всю жизнь, разбирался о мертвецкую бледность и неестественность изгиба шеи.       У Пятого теперь есть цель спасти не только свою семью, но и своего соулмейта. Но, немного позже. Во всяком случае — первый блин комом