Асфиксия

девочки. нехорошие девочки, а-та-та, цокает языком общество, и ведь оно право, по сути. с одной стороны не их вина, с другой – а блять, чья? девочки, о нет, они не просто нехорошие, они плохие, а бэллочка кузнецова – самая плохая из них. плохая, но честная. честно нахуярилась в салат. искренне в хлам и... во что там еще можно упиться? на выгоне сидела в противоположной стороне от насти, вся белая, как бумага и в яблоках: лихорадочные пятна на лице, раздавленными клюквинами разбросаны ранки псориаза, карминно-красные капли крови безжалостно сорванных кутикул, смазанные ликиной смуглой ладошкой, за которую младшая хваталась, как за спасательный круг, не замечая, как подруга морщится от боли. ей пришлось голосовать против насти – по ебучему сценарию. конечно, главные события, типа заправки в себя алкоголя до бэллочки и старого-доброго мордобоя там не фиксировались, но, как бы то ни было – насте уходить рано. только не сейчас. только не пока сама кузнецова здесь. петрова и сама сжимала забитые ладони купер, оставляя на собственной коже кровавые убывающие луны, но легче не было. лицо оставалось спокойным, но руки выдавали ее. казалось, что все кончено. со стороны насти было наивно полагать, что справляться с пережитым стрессом бэлла будет иным способом, например, каким она справилась сама – перекурить и поблагодарить катю, а не привычным. со старыми привычками трудно расстаться, даже на двенадцатой неделе. петрову надеяться, кстати, тоже не отучили. все-таки она была благодарна бэлле: за ее помощь и поддержку. ей вспомнились пухлые искусанные губы, горчаще-солоноватые от слез, теплые ладошки на своих щеках, бившиеся за подмерзшими февральскими лужицами глаз так и невысказанные чувства и, прежде всего, боль, так знакомая старшей. и ей мучительно смотреть на бэллу, которая смеётся и опрокидывет в себя стакан за стаканом крепкого алкоголя так, словно это вода. по тому, как краснеют её щеки и мутнеют глаза, а смех становится все развязней и развязней, настя понимает, что кузнецова «готова». хочется отпиздить её, очень сильно отпиздить и очень сильно хочется, потому что охуела в край. потрясти за плечи и спросить, где она, собственно, находится, чтобы пить, как не в себя? нахуярившаяся кузнецова может орать и без мегафона, который выдирает из рук смеющейся костьи – настолько громок её голос; за ухом сигарета. а так же пылающие щеки, масляно блестящие глаза и губы, вечно растресканные, но красные, привлекающие внимание не хуже щек. растрепанный белокурый пучок и наивный взгляд больших голубых глаз. как у ребенка, ебаный ты боже, пьяного ребенка. наверное, настя на корабле была чуть ли не одной, кто не пил. ей нельзя, да и не особенно хотелось. но вот чего хотелось – покурить. нужно было покурить. рядом плюхается костья, которая уже почти протрезвела – такой она человек. без слов понимает и сует в ее ладони пачку, что явно привезла ася: кокетливый ментоловый vogue. настя только усмехается: нет, спасибо. в итоге, полазив по упакованным сумкам, она находит winston с двумя кнопками: какой-то сладкой ягодной мерзости и – о боги! – обожаемой мяты. все-таки между ментолом и мятой есть разница. раскусывает обе кнопки и закуривает; костья тоже, рядышком, уставшая: пыталась придержать светловолосую подругу, акцент на «пыталась». но настя не злится на костью – тощая купер явно бы не удержала шуршащую шифером крышу бэллы. сигарета улетела мгновенно и петрова почувствовала, что ей мало. пальцы дрожат от эмоций и срываются с колесика зажигалки. в бессилии настя чиркает еще и еще. безрезультатно. подавив порыв бросить ее в ближайшие кусты, она сжимает в руке тёплый пластик, мимолетом думая, куда бы его засунуть, помимо задницы кузнецовой. зажигалка перкочевывает в задний карман, а из кармана на бедре извлекается коробок спичек. – насть, только не делай глупостей по злости, тебе сейчас косячить вообще не варик. – с чего ты взяла, что я злюсь? – настя хмуро косит глаза на до дьявола проницательную костью. – во-первых, ты куришь уже третью сигарету, а во-вторых – ну ты прикалываешься чтоль? тебя аж трясет. выглядишь так, будто сейчас высрешь злое говно. девушка удивленно оглядывает подпаленные спички под ногами. действительно, две. – ой, да кость, знаешь что? нахуй иди. я не злюсь. – пиздишь. – пизжу, – устало соглашается настя и роняет голову на колени. – кстати, – купер кладет забитую ладонь на плечо насти и шепчет, – заебала слать меня на хуй, а я территорию хуев вообще не претендую, если че. – тогда в пизду иди. – так-то лучше. но выслушивать советы, даже дельные, гораздо легче, чем следовать им, особенно если злость сильна: примерно на том же уровне, как и желание обладать. лицо у бэллочки странно искажается, она кривит надрез рта, излом светлых бровей напряжённо сведён, пока она пиздит алину горб в нереально белой толстовке, наверняка, ещё пахнушей ариэлем, а настя бессильно морщится, прикрывая глаза: «блять, какая же ты проблемная и тупая, особенно, когда пьёшь, еб твою мать!» и наверное, настя единственная, кто все-таки может сравниться с бэллой по силе, поэтому оттаскивает её именно она, причём за шкирку, как нашкодившего котёнка. – отпусти!.. – полупридушенно шипит, когда ворот походного костюма давит ей на горло, будучи оттянутым более сильной подругой. настя хмыкает и отпускает бэллу, которая оседает кулем на пожухшую траву, схваченную первой прохладой, и потирает шею, жалобно белеющую из-под горечи камуфляжа. кидает на петрову злой голубой взгляд из-под белесых ресниц. настя прикрывает глаза и внутренне улыбается: бэлла, конечно, проблемная и туговата на ум, но упрямство и злость она уважала. злость младшей безумно шла, оживляла бледное лицо. кузнецова, непонятно на кого обидевшись, идёт гулять по лесу. ну и камера за ней, синхрон под дубом, блять, снимать. *** настя и находит бэллу около этого огромного дуба, среди травяного моря, усеянного ломкими, хрупкими как птичья кость, домиками улиточных раковин – присохшими почти наверху пока еще сочных зеленых стеблей, и они клонят гибкую траву вниз, к земле. свивы дерева отпечатались на костяшках, стекая с них; чуть содрана кожа. но лучше уж о предметы разбивать руки, чем о людей. размазанные капельки крови подсохли абстракными бледно-бодовыми узорами, расползаясь по тыльной стороне бледных рук, контрастные голубым кружевам вен. старшая пробивается к ней, откидывая ногой тех улиток, которых может разглядеть – упавшие на землю, они кажутся совсем незаметными. – ты чего пришла? – глухо, светлая голова уткнулась в колени, которые обвивают тонкие руки в широких рукавах комбинезона, пятая точка очевидно неудобно устроилась на обнаженном корне, рвущемся из-под земли, поэтому сидит она как-то кособоко. небо над её головой разбито трещинами-ветвями, сквозь которые слепит обманчивое сентябрьское солнце, высвечивая светлый пучок на макушке и окрашивая волосы в золотой, словно нимб, хотя больше бы пошли рога и хвост. настя, хоть и зла сейчас, но все равно любуется: сердце щемит от нежности к ней. от противоречивости чувств хочется выть. боль, обида, любовь. бэлла грубит и сейчас ни о чем не думает, но, впрочем, ей это и не свойственно, иначе она бы не нахуярилась, не полезла на алину, не упиздовала под этот ебучий дуб, который брюнетка искала добрых пятнадцать минут, что, по ее меркам, довольно дохуя. она бы всего этого не сделала, если бы только дала себе труда задуматься о чем-либо. иногда настя ей даже завидует, потому что, наверное, легко живётся, когда голова не пухнет от навязчивых мыслей, как например, у неё, и не дают уснуть, от которых упрямо сводятся к переносью брови, приводя к напряженной морщинке на лбу, и каменеет лицо. – хочешь, чтобы ушла? – девушка иронично приподнимает бровь. – нет, – голос сипит и срывается, а потом, почти неслышно, – нет, совсем не хочу. все просто – бэлле не нравится, что ее пасут, как малолетку, но внутренне она об этом мечтает. им, детдомовским, вообще свойственно мечтать о заботе, что сродни материнской. мечтать – привычно, а вот то, что кто-то способен заботиться о ней – нет. старшая садится напротив, усевшись по-турецки и проводит рукой по траве, на которой сидела. запахи леса звенят и переливаются, успокаивая. правда только до тех пор, пока не смешиваются с запахом вторичного спирта и настя с сожалением вытряхивает из головы приятные воспоминания из детства, которых изначально было не так уж и много. кажется, только поднеси к младшей горящую спичку, то она вспыхнула бы. – тогда ты противоречишь сама себе. деланое спокойствие и от него покалывает губы и пульс отдается в кончиках пальцев. впрочем, злость ли это? ведь совершенно отчетливо настя чувствует возбуждение, в которое неожиданно трансформировалась ее злость – такая пламенная, горячая и красивая в своей неудержимой огненной стихии. бэлла поднимает голову. глаза и нос её красные, белесые ресницы по-кукольному склеены соленой влагой и она вытирает их рукавом. она все ещё пьяна, причём неслабо; дует холодный ветер, но ей не холодно – она взбудоражена присутствием насти но больше тут конечно, старого доброго спирта, что ласково и мягко вылизывает внутренности жидким огнем, что будто жалеет её, гладит изнутри. в отличии от петровой. задирает немного болящую голову вверх, взгляд немного сонный, бесцветный и жидкий, потерянно скользящий по ветвям. штормит. настя не спеша подкуривает же сигареты: одну для себя, вторую от своей для бэллы, так, что слышит тихий треск табака и бумаги, который ее немного успокаивает, и держит её фильтром от себя все-таки слегка подрагивающими пальцами. от сигарет кузнецовой будет хуже, но надо же как-то выдержать гнетущую паузу. да и куда уж хуже. младшая хмыкает, узнавая знакомые сигареты – наташины, со сладкими кнопочками – и тянет вместо руки шею и делает затяжку из настиных пальцев, как голодный котенок, которого подкармливаешь с рук. костяшек касаются обветренные губы младшей и настя от неожиданности пальцы размыкает, отстраняя руку от нежных царапок, но кузнецова предусмотрительно сжимает зубы на фильтре, выдыхая дым сквозь стиснутые зубы. – неосмотрительно ты, – деловито. вытаскивает никотиновую палочку изо рта и небрежно стряхивает пепел, – сиги беречь надо. особенно, когда ты их сперла. – я одолжила. – одна хуйня. настины ладони остро пахнут влажной зеленью и землёй, а еще дымом, разодранное пьяными криками горло приятно холодит мята и еще какая-то ягодная залупа. блондинка проводит языком по сухим губам, впитывая всю возможную сладость приторного фильтра. – от тебя только советы не слушала, – настя затягивается своей и это воистину красиво, по-настоящему, – отправила бы тебя обратно следующим же самолетом. и одаривает взглядом, который можно определить как «давай, давай посремся, давай посремся прямо сейчас и прямо здесь, посремся у ебучего дуба, под которым завтра и найду твой хладный труп, облепленный улитками». настя заведена и раздражена, и бэлла ежится под этим суровым взглядом, но все же пьяно редактирует, снова вытаскивая сигарету изо рта, а дым валит из ноздрей – хотя должен у петровой, от эмоций: – поездом. – не-а, именно самолетом. потому что ты летать боишься, – отметает петрова правки. на старшую кузнецова смотрит с опаской и сквозь дрожащую завесу влаги, поэтому видно откровенно херово. настя злится, вроде... бэлла знает почему: если на прошлой неделе она боялась, что ей не хватит времени, то на этой, после её срыва, она боится, что бэлле не хватит времени. им всегда его не хватит. на сколько бы недель они не отсрочили свой выгон, ну или финал, хотя бэлла уверена, что во втором случае она точно сосет жопу. ей всегда будет мало насти. – а я боюсь за тебя. не для того я осталась здесь, чтобы тебя на этой неделе выперли, хуйлуша. – ей хочется обнять бэллу, но... «пошла нахуй» – ехидно добавляет сознание и с ним настя солидарна, буквально слышит, как быстро текут чужие мысли и шелестят под кожей, разбавленные алкоголем, рвзжиженные мятным дымом. бэлла, оторопев от такой обидной откровенности, выдает: – да ты, блять, охуела. – не, кузнецова, это ты охуела, – цедит настя сквозь зубы и диалог становится больше похож на диалог двух заторможенных даунов. – да нет, вы обе охуели, – раздаётся голос и девушки оборачивается на него синхронно. - что? – костя приподнимает брови и улыбается, невинно поправляет бежевую панамку. типичная костья, почти трезвая. в отличии от бэллы. петрова на мгновение тушуется, думая, а с какого момента их разговора та тут, но быстро берет себя в руки. – насть, ты идёшь? – я тут задержусь пока. – как знаешь, – купер спрятала забитые руки в карманы и расслабленно направилась в сторону лагеря, делая вид, что в душе не ебет, зачем настя осталась и что в лице подруги она на полсекунды увидела растерянность. как только её фигура скрылась за плотным рядом деревьев, а шелест и треск веточек-листьев стих, бэлла неуловимо быстрым движением села к насте на колени, выпрямила спину и почти трезво сказала: – прости, – и старается смотреть невинно, как костья. настя закатывает глаза и пытается спихнуть худосочную задницу кузнецовой со своих бедер, честно старается, но бэлла обвивает шею насти худым руками и прижимается теснее. в нос ударяет запах виски и чёртовой прилипчивой мяты, с черт лица бэллы капает алкогольное опьянение. невинность её сейчас – как насмешка. она поднимает на настю глаза, алчно вглядываясь в строгое лицо, хлопая по прежнему склееными ресницами. глаза мутные, алкоголь примешивал в глаза бэллы серого, из-за чего всегда яркая радужка сейчас была цвета застиранных голубых наволочек. она проводит одной лапкой с обкусанными ногтями голове петровой, заправляет за ухо неопрятно выбившиеся из хвоста завитки волос, которые тут же возвращаются в исходное положение и щекочат липкие и мокрые ладони ее, вырывая из груди нервный смешок. – и что ты делаешь? – на настином воистину красивом, но таком холодном и отрешенном лице ничего невозможно прочитать. бэлла думает, что петровой с таким лицом только не хватает доспехов и сияющего меча, чтобы походить на амазонку древности, искусную воительницу, беспощадную и прекрасную ипполиту. с таким лицом только ксюшу на копье насаживать и при этом ужинать. – я... - бэлла закусывает губу, теряясь, застряв в своих вязких мыслях, ведомая смутной пьяненькой инициативой, – я соблазняю тебя. – так проебно? – ты серьезно? – губы младшей обидчиво кривятся и она отпускает настину шею. сейчас настя была такой далекой и взрослой, настолько, что кузнецовой казалось: синхрон, на котором она говорила, что они похожи, был, по меньшей мере, двадцать лет назад. сейчас они точно совершенно разные. вместо ответа петрова, немного оттаяв, подтягивается к влажной чешуе обветренных бледных губ и аккуратно чмокает. сладкие от приторной сигареты – ее или собственные? да в целом похуй, наверное, у обеих. проебно и банально – да, это правда, но настя ведется, ведется, как маленькая и именно это ее раздражает, что, будто бы недавно взятые под контроль эмоции буквально рвут ее изнутри. она теряет от нее голову, зависит от нее и больше – ей это настолько нравится, что аж бесит, но не хочется признаваться в этом даже себе. а уж ей – и подавно! кузнецова прикрывает свои невозможные глаза и настя видит в миллиметре от собственных ресниц ее: дрожащие, почти бесцветные ресницы; просвечивающую сквозь тонкую кожу сеточку сосудов на веках и под глазами. рука касается щеки: удивительно нежная и горячая. блондинка шумно вдыхает и прижимает ладонь петровой сильнее к себе, обвив чужое запястье стальными плетями пальцев. настя не сопротивлялась: бэллы хотелось касаться до умопомрачения, касаться там, где ей будет приятно, касаться, касаться и касаться, чувствуя бархат кожи под подушечками, вдыхать её сущность и пробуя на вкус, надавливая и оставляя кровоподтеки, или же едва задевая, дразня, особенно бледной шеи, где анютиными глазками из-за воротника выглядывают бледные гемморагии от пальцев насти. кстати, о пальцах. брюнетка говорит в чужие искусанные губы: – бэлл, ты сломаешь мне руку. почти буднично, но сбившееся дыхание выдаёт. бэлла скашивает глаза на свою руку, поверх настиной. собственные пальцы, и так бледные, побелели еще больше от усилия, сжимая несчастную кисть петровой. она вздрагивает и поспешно их расслабляет и старшая деликатно ее убирает. щека горит, как от удара. бэлла жмурится и просит жалобно: – не убирай... рука снова ложится на щеку, а поцелуй слишком хорош, чтобы его не возобновить. но слишком хорош, чтобы он длился бесконечно. она промаргивается... ...и отстраняется. между губ девушек протянулась тонкая ниточка слюны, и настя корит себя за очередную слабость, хотя, если честно, заебалась. но так будет правильно. звучит верно, но ей не нравится, потому что идет вразрез с тем, что действительно хочется. – соблазнять будешь, как проспишься. да. а хочется до безумия неправильно. – да, только как придёшь в себя. да, – настя повторяет это «да», как чокнутая. бэлла неприятно усмехается – кривой и жесткий оскал, похож на спазм – до пиздеца страшный на ее детском лице: – я так плоха? – сейчас, – настя любит бэллу даже такой – пьяной, растерянной, такой по-детски непосредственной, но говорит совсем другое, просто потому что иногда надо говорить то, что не совсем тебе нравится или не совсем правда, ибо того требуют обстоятельства, – да. опять чертово «да». – пойдём, – настя встает и протягивает младшей руку. – я чуть позже подойду, – голос глухой — опять в колени уткнулась. борясь с желанием сгрести в охапку и отнести её к лагерю на руках, настя разворачивается и идёт обратно. но перед этим суёт что-то в руку бэллы. кузнецова разжимает пальцы и поднимает голову. на слегка испачканной кровью ладони раковина улитки, снятая со стебля травы. бэлла наблюдает за тем, как она выползает из раковинки на ее ладонь, улыбается и осторожно, травинкой, касается ее рожек и смотрит, как та снова прячется в свой домик. *** настя просыпается посреди ночи и не сразу понимает где она – потолок защитного цвета палатки висит от неё в полуметре, рядом забавно сопит костья и кто-то ещё, ибо со спальными местами у них большие проблемы. пока брюнетка переползает через свернувшуюся калачиком чернильную купер, которую и из пушки не резбудишь, под руку попадаются детские смоляные кудри, а по запаху – карамельные духи и вискарь. тина. путаясь в сетке накомарника, петрова выползает, обернутая в плед, под которым теплая толстовка. ее похмельная принцесса в нескольких метрах от костра спит, растянувшись на земле. отсветы слабого костра расцвечивают её белое лицо тёплыми матовыми красками умирающей осени: от золотого до густо-оранжевого. настя хмурится: хоть бы кто прикрыл, земля холодная, ещё простудится. у костра сидит лика и отстраненнно помешивает угли какой-то палочкой; взгляд отсутствующий и какой-то рассеянно-задумчивый. – пасешь своего бро? – петрова, кивая на бэллу, легонько усмехается. – да, вроде того, – лика поднимает взгляд на настю и чешет затылок – в чёрных маслинах больших глаз лужанской вертеп костра, а неудачно углублённым оным тени подчёркивают её круги под глазами, – ты же знаешь, ей сложно, ну... отвыкнуть от всего этого дерьма. настя скептически хмыкнула. сложно было всем, но только у бэллы что-то, как всегда, шло по пизде. – проснется – отведу в палатку, – продолжает анжелика, – а то не поймет ведь, слишком поздно пришла и сразу вырубилась тут. а я, решила пока не ложиться. – лика, – мягко шепнула брюнетка лужанской, – иди спать, я посторожу мелкую. я же вижу, что ты устала. поспи. лика с благодарностью посмотрела на настю и, не став ложно отпираться, встала, подходя к третьей палатке, которую пожертвовали им – все-таки девочек было много и в одной палатке, которую отважно отвоевали, они просто не разместились. там одна ксюшина жопа еле поместится, а у них имелись ещё наташа и катя таких же габаритов. настя же, краем глаза следя за лужанской, что застегнула за собой выход из палатки, осторожно упаковала кузнецову в плед, подоткнув со всех сторон и, кутаясь в толстовку, побрела обратно к костру, позевывая и по дороге собирая спутанные пряди волос в высокий хвост. как следует раздув тлеющие угли, петрова подкинула в него сухих веточек и с наслаждением протянула слегка замерзшие ладони к высоко вспыхнувшему огню, вдыхая запахи звенящего леса. кусочек неба, оголенный нависшими над полянкой деревьями, усыпан звездами и каждая из них своим льдисто-голубоватым цветом напоминает ей глаза самой прекрасной алкашки всея проекта. атмосфера таинственности и откровенности – именно за это настя любит лес. ебанутый день. и не факт, что завтра будет лучше. сзади слышится шорох, но настя не слышит его, погруженная в мысли. прямо-таки кипяточно-горячие ладони мягко опускаются на плечи, почти вздувая на них волдыри, и настя спокойно говорит: – кузнецова, блять, нахуй так пугать. – по тебе не скажешь, что ты испугалась, – хрипит мелкая и садится рядом с настей на бревно и старшая искоса смотрит на нее. глаза, как у лисички: с приподнятыми уголками, только вот красные, воспаленные, в волосах запутались веточки и труха листьев, завершая образ маленького зверька. закутанная в толстый плед, она похожа на хот-дог, её колотит. настя обнимает кузнецову одной рукой, проникая под одеяло и прижимая к своему теплому боку и смотрит на яркие звезды. в детстве настя не понимала, что такое бесконечность и разумом, раз за разом, пыталась объять необъятное, и от этого становилось жутко. точно так же, как и половины звезд, видимых на небе, уже не существует. дрожащее тельце доверчиво льёт к задумчивой насте. горячая, как асфальт в летний день. кончики настиных длинных волос щекочат вздернутый нос блондинки и она потешно его морща, чихает. – ты чего так трясёшься, такая горячая, будто тебя лихорадит страшно. – меня морозит. перебрала маленько. – маленько? – сардонически заметила настя. – насть, мне сейчас плохо. давай, похуесосишь, когда отпустит, а? петрова ничего не говорит, а просто отдаёт свою толстовку, мимолетно задумываясь, правильно ли это, оставаясь в черном лонгсливе и подкидывает ещё хвороста в костёр, чтобы было теплее. она-то согрелась, так что, наверное, правильно. бэлла шуршит рядом со старшей, надевая вещь поверх костюма. настя отстраненно смотрит в огонь. бэлла, надев худи, тоже смотрит в него, вглядываясь. жаркий, ароматный воздух расходится от костра, раздувая волосы девушек. – знаешь, говорят бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и... настя поднимает брови и ухмыляется, смотря на профиль девушки: – и как бэлла кузнецова обещает не бухать в конце каждой недели. бэлла только закатывает глаза на подьебку и задумчиво тянет: – была же какая-то третья вещь... как же продолжается? ты помнишь? настя ловит этот задумчивый взгляд: – я тоже не помню. младшая, поправив на себе сползший на плечах плед, прислоняется к плечу насти. брюнетка чувствует, как щека бэллки обжигает ей кожу сквозь лонгслив. она смотрит на девушку на своём плече и утыкается ей в макушку. от волос тянет хвоей, зеленью, землей, прелыми листьями – так пахнет осень. пахнет приятно, но у кузнецовой совершенно не осенний вайб. бэлла поднимает ресницы на неё и тяжело дышит. худи насти ей велико, но пахнет так приятно – больше всего ею, ее шампунем и дымом от костра, совсем немножко – лесом. воздух меж ними раскаленный и густой, такой, что можно резать ножом, вдыхать его почти болезненно, сложно, будто он оседает в лёгких вязкой дрянью, прямо как сигаретный дым. бэлла, хоть и дышит, но, определенно, испытывает удушье и это не кажется ей странным, ведь это настя. кузнецова задирает голову и смотрит на настю снизу вверх: на точеный подбородок, мощную шею с татуировкой и почти исчезнувшими чёрными брызгами от ее пальцев – непорядок. заостренные высокие скулы, длинные шоколадные волосы. на лице петровой пляшут тени от костра и кружева от изящно вырезанных природой листьев деревьев: как со снежинками, среди них нет двух одинаковых. как и нет второй такой насти. и подтянувшись к ее лицу, мягко целует, оттягивая зубами нижнюю губу, углубляя этот поцелуй, настойчиво и напористо. настя чувствует привкус дешёвой приторно-алкогольной мерзости, от которой к её горлу подкатывает тошнота, и ловкий, как лезвие, язык бэллы. она острая, как перец чили. казалось бы, должно быть неприятно, но это сочетание накрывает разум тёмной вуалью. извечные ранки, которыми буквально пронизаны настины полные губы, начинают кровоточить, обжигать болью и распухать почти моментально. настя пытается отстраниться, вымывая вкусом соли и металла привкус алкоголя в чужом рту, но в итоге почти отдирает мелкую от себя, а та ещё и не отдирается, будто пустила корни в петрову, отстраняется с болью и хрипами, потому что настя опять тянет её за воротник. бэллу злит то, что от каждого из состояний она взяла самое хуевое: у неё уже похмелье, а настя все ещё не воспринимает её всерьёз – ровно, как и пьяную, а еще тяжко-тяжко вздыхает, утыкаясь холодным носом в яремную ямку, чётко прорисованной тенями которую оголяет расстегнутая пуговицы костюма и её собственная толстовка. бэлле сразу становится шекотно от выбившихся волос надо лбом старшей. а ещё совестно. потому что тяжелее настя вздыхала только тогда, когда её линчевали на прошлой неделе. – ну прости, – шепчет бэлла и сжимает настину шею. больная нежность. кровоподтеки трёхдневной давности начинают ныть и настя, вдыхая, ставший уже родным, теплый запах младшей, едва сдерживается чтобы не застонать, от того, насколько ей нравится это легкое головокружение и бэллкины холодные пальцы на горячей, все это время прикрытой тканью коже. на бревне становится неудобно сидеть, потому что обе так и норовят уебаться с него нахуй – слишком гладко и слишком они обе разгорячены. бэлла ещн не до конца протрезвела, а насте от нее такой сносит крышу – от смеси злости и возбуждения хочется выть. стащив блондинку с бревна, она прижимает её к стволу ближайшего дерева, невольно думая, поебутся они когда-нибудь как нормальные люди, в постели и, желательно, без свидетелей? в прошлый раз вообще был пол. пол полного дома крыс одноклассниц. кажется, будто это было так давно и только сейчас настя понимает, насколько же сильно она скучала. это все так неправильно. сгребает воротник костюма и толстовки, наматывая вокруг пальцев – избыточный размер вещи позволяет – и бэлла чувствует, как в третий раз за день настя вполне может задушить её этим внебрачным камуфляжным сыном самого сатаны. настины глаза сумрачны и, как всегда, темнеют на ее бледном лице, как вулканическое стекло. за воротник прижимает блондинку к дереву и еще плотнее придавливает к стволу своим телом, носом почти касаясь полураскрытых губ младшей, потом ведет своими губами по щеке и касается ими завитков ушной раковины, шепча: – страшно? – немного, – признается хрипло бэлла, шмыгая носом и чувствует, как настя резцами чуть прикусывает мочку: – наказать бы тебя, например, отправить спать прямо сейчас. – сейчас?! – ну да. в общих чертах. настя медленно отстраняется и, сведя брови к переносице, хлопает бэллу по губам тыльной стороной ладони. – лучше бы убила, ей-богу, – бормочет бэлла в костяшки насти, прижимающие ее губы и делая речь еще более невнятной и на всякий случай руки закидывает на плечи петровой, словно та исполнит свою угрозу и правда уйдет. бэлла представила, как ей, полупьяной, придётся в палатке дрочить и ей совсем поплохело. да и не в пресловутой дрочке дело, она скучала по насте: по ее запаху, теплу, осязаемых касаний, голосу, смеху, даже по издевательским гримаскам на серьезном лице, по всему тому, что составляет петрову и это все заводило ее настолько сильно, что она готова была выть на луну. жгучее возбуждение уже накатывает на нее горячими волнами, лишая контроля, а кончики пальцев покалывает от желания и уйти сейчас спать... непростительно. – это, кстати, тоже можно устроить, – настя перекидывает хвост на спину, чтобы не мешался и кузнецова вгрызается алчно в ее губы, а петрова и не против, потому что тоже скучала очень. кусочки трухи осыпаются под натиском настиной ладони, на которую она, над блондинистой макушкой опирается, путаются в светлых волосах бэллы и цепляют их: она прижалась к стволу полностью, пока настя терзает её губы и с усилием говорит, когда её ласки перемещаются на шею: – похуй, давай на землю. настя прыскает бэлле в шею и спустя мгновение ржет вообще не как леди, что бэлла даже обижается: – а что? – ну во-первых, – старшая все ещё смеясь, вытирает выступившие от смеха слезы, – эта та же самая фраза, немного изменённая для данной локации и если ты помнишь, то закончилась она не очень радужно для твоей спины, а во-вторых, цистит – не твоё второе имя. ну в в-третьих – измажешься вся. бэлла, насупившись, все ещё смотрит на настю, но против фактов не попрешь – все-таки петрова явно лучше разбирается в походной жизни, да и вообще в жизни. будто эти два года между ними превратились в десяток летних при двойной сплошной и кузнецовой от этого маленько стыдно, но в целом, как всегда, похуй. ее походная жизнь ограничивается сном в падиках, чтобы не замерзнуть на улице суровой новосибирской зимой и просто попить пива в тепле. – ну у нас плед есть... – неловко тянет младшая и показывает на край покрывала, свисающий с плеча, чем вызывает новый смешок петровой. – а чем тебя, собственно, стоя не устраивает? – немного успокоившаяся брюнетка снова слегка хрящик уха скуксившейся бэллы, и у последней вырывается тихий всхлип, а ощущение горячей волны, пронзившей тело нивелирует её детскую обиду. – я упаду, потому что я схожу от тебя с ума, настолько, что коленки дрожат, – на выдохе шепчет младшая и тут же закусывает губу, потому что настин язык полноценно очерчивает бархатную кромку аккуратного эльфийского ушка. – а то я не знаю, что охуенная, но ты уж будь добра, удержись, – с улыбкой говорит настя и буквально стекает вниз, к её ногам. у неё это так изящно получается, что кузнецова изумленно смотрит на её темную макушку. звенят металлические пряжки ремня, сухой шелчок – пластиковый замок тоже расстегнут и нижняя часть одежды поддаётся рукам насти, которые проникают под резинку штанов, которые велики для худощавой бэллы. подтяжки, которыми девушка снабдила брюки, чтобы они не сваливались с неё, болтаются на белоснежных аристократичных плечах, что видны в широком вороте толстовки и снизу, где её задрали чуть подрагивающие настины руки, еле-еле держась. настя кидает взгляд на брюки и высокие сапоги, вспоминая стройные ноги бэллы и ее белые ступни, контрастные темному полу и сучащие по нему, с поджимающимися пальцами и нежными ногтями на них, с напряженными на икрах мышцами, тонко прорисованными тенями при свете луны, что проникал сквозь стекло. настя вздыхает с сожалением: шикарные виды на белоснежные ноги сегодня отменяются. холодный ветер проводит свои ледяными пальцами по впалому животу и бэлла, чувствуя, как мгновенно отозвались ее соски и, напрягаясь, уперлись в чашечки спортивного топа, неуютно ведёт плечами, от чего одна из лямок подтяжки падает. от этой падающий лямки падает и штора возбуждения на разум насти, как огромная плита с надписью «пиздец». хочется раздеть её, видеть и ощущать всем своим телом, выпивать стоны, впитывать горячечный шепот, чувствовать каждый ее импульс, ловить каждую слезинку, выступившую от того что младшая не может себя контролировать, вытирать каждую стуйку пота, скатившуюся по взмокшему виску, слизывать потеки смазки на нежной внутренней стороне бедра. но даже раздеваться частично является откровенно хуевой идеей – все-таки ночной осенний лес и полон лагерь твоих крыс одноклассниц – бывших и нынешних, чтоб их черти драли, так что насте дико неудобно ублажать бэллу, которую колотит в её руках, прелестную лесную нимфу на одходосах, солнечного ангела с бодуна, такую чувствительную, такую отзывчивую и такую ее, дрожащую от страсти в ее руках, как ребенок, которым, в сущности, та и была. оказалось, последнее она прошептала вслух, потому что бэлла ворчливо бормочет свое, что мол, она уже не ребёнок. – да никто в здравом уме не назовет тебя взрослой. – тогда ты что, педофилка? – голову запрокидывает и светлые волосы цепляются за кору дерева. – бэлл, – настя поднимает глаза и снова откидывает щекочущий ключицы хвост на спину, – сделай хорошее дело и, будь добра, заткнись. – а ты заткни, – прищуренные глаза в светлых ресницах, румяные щеки и тяжелое дыхание. типичная бэлла – до слез хочет кончить, но выебываться не перестанет. настя только улыбнулась, потому что именно это ей в бэллке и нравится. а еще – что припомнит обязательно. кузнецовой казалось, что она горит там, где касаются её чужие руки, кожа оплавляется и застывает каплями, подобно воску, как ожог; у резиночки белья касается холодный и порывистый осенний ветер в противовес умелым и горячим пальцам. головокружительный контраст холода и жара, боли и неги, горечи и сладости, грубости и нежности... столько противоречивых чувств, все это кружит, а тело старается почувствовать все и сразу, настолько, что сигналы в мозг вообще не поступают, а инстинкт самосохранения отключился еще тогда, когда она вылезла из матери, поэтому она порет хуйню, за которую потом точно ответит. горячий язык смазывает тёплую влагу, которая сочится из девушки. бэлла, с трудом ловя в фокус макушку насти, давится всхлипом и, зажмурившись, закусывает нижнюю губу заглушая вырывающиеся из груди стоны. нижнее белье, оставляя влажные следы на внутренней стороне бедра, падают на спущенные до колен брюки. мазнув горячим языком по половым губам девушки, настя шепчет: – готова? бэлла только мотает головой, но во взгляде такой голод, который буквально вопит «вставь мне!» что настя не сомневается ни секунды. ни о каких пальцах речь, конечно не идет – помыть негде и вообще, это ебучий лес, но бэллу, кажется, устраивает и так, поэтому что здесь рука насти пригождается – закрывать упрямый, болтливый и совершенно не тихо стонущий рот. вообще-то очень неудобно – отлизывать девушке и одновременно глушить ее стоны, поэтому настя отрывается от своего занятия и грубовато целует бэллу, деля на двоих вкус ее возбуждения и, смотря в затуманенные глаза, аккуратно выпутывает чужие пальчики из своих волос и властно сжимая кисти со все еще видимыми браслетами гематом, зажимает ей рот ее собственными ладошками – крест накрест. зацелованные губы шепчут: – малышка, ты была очень-очень-очень, – последнее «очень» петрова выделяет голосом, ставшим хриплым и глубоким от нехватки воздуха, пока она целовала кузнецову, – плохой девочкой. – знаю, – выдыхает в руки, взгляд плывет. петрова кисти бэллы отпускает и та, осторожно отняв их от лица, тянется к приподнявшейся на уровень ее лица насте. – конечно, знаешь, – шепчет брюнетка бэлле в губы и цапает за нижнюю достаточно чувствительно, так, что нижнюю губу младшей делит красная вертикальная полоска крови, которую та поспешно слизывает, чувствуя на губах привкус крови и смазки, – а потому хоть сейчас будь послушной девочкой и завали ебало, – в голосе сквозит ирония, но лишь отчасти. бэлла судорожно кивает и кусает нижнюю губу. настя снова наклоняется и ведет губами по матовой коже живота, заставляя бэллу дернутся от нежной истомы, которые приносят мягкие губы насти и ее пальцы, как нотка грубости, вцепившиеся в её тощие бёдра до синяков. – ну прошу, трахни ты меня уже, как ты это делаешь, давай глубже – младшая старается шептать, но просьба ее невыполнима. мгновенно в голове насти заиграла песенка из белоснежки и семи гномов; с мыслью «ну окей, погнали глубже» пробирает дурной нервный ржач. язык раздвигает влажные половые губы и прямое воздействие на клитор – слишком для кузнецовой, и та мечется, будто на электрическом стуле, стесывая кожу на лопатках о жесткую кору. отстранённо наблюдая струйки крови, текущие по бокам и локтям, настя проникает внутрь, раздвигая влажные складки плоти и кончиком языка чувствуя пульсацию бархатных стенок, в такт с ритмом сердца, текущую по бедрам смазку и дрожащие пальцы, которые путаются в ее волосах и сжимают, старается проникнуть глубже, ощущая, как тугие мышцы, непроизвольно сжимаясь из-за состояния возбужденной до крайности младшей, слегка сдавливают ее язык и от этого густая капля выделений как-то слишком медленно скатывается из ее собственного влагалища и петрова ощущает каждый микрометр, который та преодолела, достигнув ткани белья и впитавшись в нее. от бэллы и ее полной невменяемости сносит крышу и насте до безумия хочется себе подрочить, но подхватить какую-нибудь хуйню хочется гораздо меньше, поэтому она стоически терпит облепившую ее ткань и горящее от вожделения нутро. бедра непроизвольно двигаются, в попытке найти более комфортное положение и тут петрова, наконец-то соображает, как ей быть, когда грубый шов между штанинами задел ее напряженный клитор через ткань трусов. настя сгребает ткань комбинезона над ремнем и тянет вверх, а шов проходится по промежности, вызывая волну жара и и дрожи в напряженных до боли бедрах. из-за неаккуратного и резкого движения было немного больно, да и неудобно через плотный слой ткани, но насте плевать, потому что до слез сладостно и делает языком последнее движение, после которого мир раскалывается темным зеркалом. *** полено все-таки пригождается, как и плед, на который можно сесть и покурить. настя, расслабленная и умиротворенная, осторожно, стараясь не спалить сигарету полностью, а заодно брови и ресницы, прикуривает от костра и опирается спиной о бревно и неуютно ёрзает. трусы мокрые, земля холодная – что правда, то правда, но настя решила, что долго сидеть не будет. – насть? – ммм? – ты простила меня? – белла с глухим щелчком застегивает последний ремень и садится рядом с настей, которая смотрит, щурясь, на плывущие деревья сквозь пламя. ссадины на лопатках болят, кровь немного пропитала ткань комбинезона, и расцветив спину, стекла к белью, но сладкая истома еще не покинула тело и кузнецова искренне наслаждается своим пост-оргазмом, причем откровенно охуительным, полученным не где-то в душе, где памятью остаются не фейерверки в голове и приятная лёгкость тела, а прокушеная губа и воющая от усталости кисть. хотя, прокушенная губа все-таки осталась. бэлла облизывает очередную саднящую ранку и вздыхает. после секса с настей она всегда чувствует себя, будто ее нихуево так отпиздили. еще одно напоминание и сейчас это приятно, вот только к утру требовалось некислое объяснение, ибо губы распухнут, как у бомбиты. покурить бы еще.. бэлла с тоской смотрит на настину сигарету и подрезает у нее из пачки парочку: одну, по привычке, кладёт за ухо, а вторую прикуривает от костра. мышцы звенят, в голове поразительно гулко и пусто, впрочем, ничего и не поменялось. молчание затягивалось и кузнецова уже было хотела его нарушить, но тут, выдохнув дым и постукивая ногтем указательного пальца по сигарете, стряхивая пепел, настя сообщает: – на синхроне я уже сказала, что буду теья хуесосить, поэтому не прощаю, – скалится брюнетка и у бэллы голову ведет от этой белоснежной улыбки, – по крайней мере, до следующей недели. и, вообще, спать пора, поздно уже, пиздуй в палатку, и я тоже пойду. – наконец-то, а я думала, ты не предложишь уже, – кузнецова откидывая окурок под ноги, облизывает губы, растянутые в улыбке, и тянется к насте, но та кивает куда-то в сторону: – ты – в свою, а я в другую. – а почему не с тобой? – мелкая, туша окурок носком ботинка, хлопает ресницами, умильно смотря на настю. – размечталась, – рассмеялась настя. – вообще, у меня по поводу сна для тебя две новости: хорошая и плохая. с какой начать? – давай с хорошей, – бэлла все ещё надеется на лучшее. – ты будешь спать с ликой. – ну, ничего, нормально. а плохая? – и с катей. – блять! это ты серьезно? – абсолютно. скажи спасибо, что ты не в одной палатке с главными крысами. вот зато нике не повезло. – еб твою мать. погоди, а ты с кем? настя вздыхает: – ну посчитай тех, кто остался. с самыми субтильными барышнями, костьей и тиной, я, как бы, тоже не фея. иди спать. – не хочу, тем более, что такой компании, – бэлла смешно дует губы. такая ещё пиздючка – вот ты так говоришь, а лика тебя тут охраняла, неблагодарная. – но плед-то ты принесла, не так ли? – интересуется бэлла, кутаясь в него, и старшая, не ожидавшая того, что бэлла не так уж и крепко спала, когда ее заворачивали в оный, нехотя тянет: – ну, допустим, я... – а лике я благодарна. но больше тебе. и голова болит пиздецки. – к последнему претензии явно не ко мне, поэтому пиздуй спать, сотый раз тебе говорю, – бормочет настя, – иначе разложу тебя прямо тут и выпорю. – обещаешь? – так все, попиздовала в палатку и спать, – настя схватила похмельную бэллу под локоть и настойчиво повела в палатку, не обращая внимания на сдавленные возмущенные маты, лезущие как жабы из этого прекрасного рта, запихнула её внутрь – малая упала прямо на спящую несчастную лужанскую и застегнула накомарник, чтобы не выползла. затягивая потуже хвост, настя устало прикрывает веки, хмыкает и думает, что малая все же заслужила розгами по жопе. по ощущениям чувствует себя так, будто запихнула осьминога в авоську, изъебнувшись так, чтобы все щупальца остались внутри. *** утром бэлла была нежно-зеленого цвета бодрого листового салата-айсьерга, а взглядом могла убивать. – как ты? – интересуется лика, присаживаясь рядом с бэллой, теребя в руках травинку. – выглядишь хуево. – чувствуя себя тоже соответственно. голова от этой алкашки болит, походу, палёная была, – криво усмехается бэлла, но тут же болезненно шипит, ибо от резкого движения в голове будто что-то взорвалось болью. возможно, это был ее мозг. – ты говорила вчера с настей? – угу, – мычит бэлла, осторожно кладя голову набок, прижимаясь щекой к острой коленке, стараясь не расплескать остатки мозга через уши. внутри ее омывает жаркой волной стыда, настолько сильной, что даже серое лицо стремительно алеет, и кузнецова, ненавидевшая всегда эту особенность своей кожи, чувствует ладошку лики на свой спине, гладящую цепочку выпирающих позвонков на ее согнутой сейчас спине. лика наклоняется к уху бэллы и шепчет осторожно: – серьёзно, вы бы хоть потише были. ладно я заметила, а если бы кто другой? да и вам повезло, что только я чутко сплю. ито не факт, потому что костья что-то подозревает. да и почти сразу после вас бунина выползла, шарилась чего-то по лесу. ладно ты дурочка, но настя-то чего так подставляется? бэлла отворачивается, принимая независимый вид, но щеки предательски пылают, под цвет алых маков. – ладно, я пойду, – лика поспешно встала и бэлла, проводив ее взглядом, видит настю, пружинистым шагом приближающуюся к костру. – ну как спалось? – интересуется, настя, присаживаясь рядом с малой на бревно, которая массировала виски и морщилась. собственное похмелье казалось бэлле гнетущим, особенно контраст ее бледного лица и настиного внешнего вида: пышные волосы убраны в свободный хвост, щеки, умытые речной водой, раскраснелись на прохладном утреннем ветерке, глаза ясные, в руках – свежая охапка хвороста, она успела и пробежаться по лесу. свежая, и бодрая, как мотивационная речевка – блять, насть, заткнись, прошу. – а ты заткни. сама виновата, – настя бросает несколько веточек на тлеющие угли: огонек снопом золотистых искр взметнулся вверх и запылало веселое пламя, согревая продрогшую блондинку. – насть, обними меня, – дрогнувшим голосом произносит нежноликая агрессорша, а петровой не хочется спорить сейчас с нею, такой уязвимой сейчас, что, мол, по сюжету, она должна ее крыть хуями и обнимает за плечи и чмокает в макушку, чувствует холодный нос, уткнувшийся чуть ниже ее уха и мурашки бегут по телу, чего впрочем, по насте не понять. бэлла с наслаждением вдыхает теплый запах волос и кожи насти, такой уютный, домашний и родной. – господи, как хуево-то. блять, у тебя есть бумага и ручка, завещание написать? – знаешь, как пишутся слова «никому» и « нихуя»? – настя легонько прикасается сухими губами к нежному виску младшей, на котором бьется голубая жилка и ей сейчас похуй, если на них даже кто-то и смотрит. – знаю, – бэлла смотрит из-под настиной руки уничтожающим взглядом и старшая сжаливается: – на. и вкладывает в холодную и липкую ладонь блондинки бутылку минералки «ессентуки 4», которую, как фокусник, достала из-за спины. – хотя, тебе конечно, сейчас лучше супчика, но жрать нечего вообще ни у кого. – откуда? – от верблюда. я в лес беру не бухло, а самое необходимое – это чтобы согреться! и вообще, чего это я оправдываюсь?! у меня был стресс! – отпирается бэлла и отвинчивает пробку, одним глотком жадно осушая бутылочку чуть не на половину. – у меня тоже, но я же не напилась – кстати, я не помню, как вчера оказалась в палатке, – соскакивает с острой темы светловолосая жертва похмелья. – я честно говоря, вообще вчера не помню особо, кроме того, как мы... – я тебя туда отнесла, – вовремя перебивает и великодушно отвечает настя, тактично умолчав о том, что не слишком деликатно втащила её туда под локоть. – правда? – восхитилась бэлла, завинчивая крышечку. – это как в детском ты засыпаешь где попало, а просыпаешься... – ... на крыльце детского дома, – закончила настя. – не сегодня, петрова. а ты аспирин случайно не припёрла? – хмуро интересуется кузнецова, прикладывая холодную бутылку ко лбу – случайно нет. – ладно. если мне станет плохо, постараюсь блевануть на алину. петрова, слабо улыбнулась и поправила длинную светлую прядь, которая, выбившись из пучка, золотистой бесконечностью устроилась на плече бэллы. – и почему меня это умиляет? бэлла, переплетая свои нервные пальцы с настиными, говорит: – просто потому что ты любишь меня. а насте... а насте сегодня не хочется спорить. потом разум насти полностью отключается и все сливается в один смазанный сон цвета леса и ягодно-воспаленных губ бэллы, которая отважно пиздила им сосиски с огурцами мешками – видно, чтобы было на что присесть – и которую она отважно хуесосила на синхронах. как и обещала, собственно. старательно и с упорством маньяка. и поэтому совсем непонятно, зачем соскользнула с ебучего плота и полезла ее спасать. но чувствуя белоснежные пальцы на своей шее, мокрые и шершавые, которые держались за нее, как за спасательный круг, петрова улыбается и блаженно прикрывает глаза. бэллка, конечно, заслуживает всю эту неделю сосать хуи, но уж точно не такой всратой смерти – потонуть в ссаной луже. *** бэлла прижимается к насте, и хоть в чертовом грузовике полно спящих одноклассниц, тихонько шепчет: – ты спасла мне жизнь. – блять, ты бы не утонула, там воды тебе по бедра было, как в лягушатнике. – все равно. именно в этот момент я поняла, что не хочу умирать. и так сильно тебя люблю... горячий шепот обжигает ухо и настя, тяжело сглотнув, закатывает глаза, пряча свои чувства и не хотя признавать, что когда увидела настолько беззащитную и испуганную бэллу на середине этого чертового озера, удачно ебнувшуюся туда с этого чертового плота, то поплыла спасать ее худощавую задницу почти инстинктивно, на уровне условного рефекса, типа отдернутой от кипятка руки. – скажи, что ты тоже любишь меня. льдисто-голубые, любимые глаза требовательно прожигают настю и та неуютно ерзает. – ты меня иногда так бесишь, что я точно утоплю тебя сама – не, петрова, поздняк. проебала ты свой шанс. и вообще, речь не об этом. ты меня любишь? – господи, да ты и сама прекрасно знаешь, иначе твои штаны не были бы такими мокрыми. – я, вообще-то, в озере чуть не утонула. – пиздишь. – и ничего не... – блять, я сейчас радугой блевану, – костья оперлась рукой о твердый настил фургона, – пососитесь вы уже, ей-богу, хоть заткнетесь. настя прижалась к чуть тёплым дрожащим губам слегка охреневшей от такого беспредела бэллы и купер, уловив в темноте два синхронно выставленных ей средних пальца от до пизды милого альянса «петрова а-ля кузнецова», улыбнулась и снова легла спать, чувствуя позвоночником очередную неслабую кочку лишь понадеялась, что настя не откусила на ней бэлле язык.