Асфиксия

настя просыпается от того, что россыпь солнечных зайчиков щекочет её щеки приятно и тепло, как чьи-то ласковые пальчики, проходится по спинке носа, касается сомкнутых век, которые девушка в бессилии морщила, покрывая тёмные ресницы и чуть сведенные от внезапного пробуждения брови патиной позолоты. мириады пылинок купаются в косых золотистых лучах, которым уступила предрассветная хмарь, но воздух все-таки ещё по-утреннему хрустален и свеж. окно приоткрыто и до обоняния доносятся запахи мокрой земли, сочной зелени, покрытой росой и эти запахи такие живые, что и самой насте хочется, очень сильно хочется жить. комната уже не кажется камерой смертника на восемь эшафотов‐кроватей, а наоборот – солнце окрасило стены в теплый сливочный оттенок, сделав ее даже какой-то уютной. «здравствуй, новый день» блондинки рядом не было – ушла спать в комнату к крысам девочкам, да оно и к лучшему. а что бы она делала, будь кузнецова здесь? настя не знает и в приливе ситуационной религиозности заходится в коротенькой молитве, вроде «слава богу, что ушла». по шкале оценивания неловких разговоров этот был бы на уровне «ебаный пиздец». хотя, возможно, она бы просто любовалась отсветами солнца, трусливо крадущимися не по её собственным волосам. настя с горечью улыбается, потому что кузнецова в её постели, да и к тому же молчащая – это слишком хорошо, чтобы быть правдой. пробуждение отзывается неприятной болью в шее, которую она пытается размять лежа. петрова со вкусом идо хруста в спине потягивается в кровати, а потом замечает, что руки опустить не может – она как-то и не заметила, что они все это время были подняты над ее головой. кончики пальцев нащупывают заскорузлую кожу ремня, металл пряжки и столб двухъярусной кровати, к которому её заботливо прихерачила бэлла, чтобы не придушила себя к хуям. пропорции адекватности в их маленьком диалоге, вероятно, были обнулены, да и сама девушка была вчера не в состоянии вести светские беседы, а малая, наверное, вообще охуела, зайдя в комнату – какие уж тут разговоры. постепенно руки удаётся освободить, благо, они были не слишком сильно стянуты. «и на том спасибо», – усмехается настя, наматывая тонкий ремешок бэллы на кисть – надо будет потом отдать мелкой. она как озлобленный котенок, которого недавно оторвали от пушистой мамы и выбросили на улицу. тощий такой и ободранный, вечно голодный, но непокорный, готовый шипеть и кусаться. но стоит погладить ее уже ободранными до крови ее когтями, как она показывает свою трепетную сторону. даже пахло от неё двумя крайностями – молоком и сигаретами. она может сколько угодно отрицать то, что та нежная сторона в ней есть и искренне верить в то, что отрицает – ещё одна черта её характера. и настя уверена, что сама бэлла будет до хрипоты орать о том, что в гробу она видела петрову – но в итоге все равно поможет. в общем-то, как и все восемнадцатилетние дети, которым ещё восемнадцать, и в то же время, уже. но все-таки она особенная. настя просила «исцели, прошу, исцели, помоги мне» сквозь сжатые зубы, почти в истерике, почти шепотом, почти безмолвно, но бэлла поняла, став для неё чистейшей панацеей. не то, чтобы черти, использующие тело брюнетки в качестве охуенного мясного костюмчика, до конца успокоились, но сейчас утро, поэтому насте не страшно, да и все намного лучше, чем было вчера: руки послушны ей, улыбка не похожа на вымученный оскал, ленточка под воротничком сидит идеально, замазанные чёрные бусы синяков – отпечатков тонких пальцев светловолосой, тоже смотрящихся, как вечерние тени – будто под дымкой тональника, боязливо прячутся на настиной шее. она цокает и задумчиво разглядывая их, в сомнении поджимает губы и думает, что нужно положить ещё один слой. ее белому воротнику пиздец. – надо консилером, просто тоном не перекроешь, – слышится гаркающий голос, жёсткий, как дюрасталь, неожиданно, будто девушке попалась пуля в русской рулетке. щелчок затвора у затылка. game over. вот блять. петрова, силясь отогнать ощущение фантомного дула у виска, взмахнув завесой тёмных волос оборачивается, удивленно смотря на бэллу, потому что не думала, что она за что-то шарит в косметике, ибо её любимый макияж – пьяный джокер. – ну если ты, конечно, не хочешь накладывать слой крема толщиной с чугунную штору, или как там, блять, правильно? – в голосе бэллы сквозит ирония и у насти прорывается нервный смешок, но ей совсем не до смеха от вида младшей. у кузнецовой рубашка сидит вкривь и вкось под пиджаком, волосы распущены и небрежно откинуты на косой пробор, глаза красные под голубым, и круги под оными, да так, что ей самой бы консилер не повредил, а младенческие щечки будто слегка впали — выглядит пиздец как иррационально. такое лицо – почти посмертная маска, бумажной белизны и с такой же прозрачной кожей. если брюнетку морфей забрал в свое гребанное царство, то мелкую он явно послал в пизду. своей лапкой в яблоках она протягивает ей консилер. кофейный взгляд цепляет ломкий, самый синий лёд под обгрызанной ногтевой пластинкой, в тон глазам, который ярко выделяется на контрасте с разбитыми кистями. настя рефлекторно кивает, пожалуй, даже слишком отрывисто – так, что даже шея хрустит, мягко берет из чужих прохладных пальцев одолженный у наташи карандаш грунтовки осторожно, но подумав, протягивает обратно. малая хмурится, думая, что настя решила обойтись без искусства, до тех пор, пока старшая не расстегивает пару пуговиц на рубашке и садится на колени, стараясь успокоиться. вдох прямо напротив глаз она видит полосу голой кожи молочно-белых тонких бедер бэллы, что между гольфами и клетчатой юбкой, чуть выше колена. одежда скрывала большую часть её псориазных созвездий, но они все таки были немного видны – вроде клюквы на снегу, что отозвалось на кончике языка насти ягодно-кислой горечью. она поднимает ресницы на бэллу и младшая видит туманы, клубящиеся в карих глазах, сейчас почти матовых. выдох глаза мелкой ошарашенно распахиваются, но она быстро овладевает собой и послушно присаживается рядом с настей, поджав под себя ноги, убирает тёмные пряди петровой с её плеч, чтобы не мешались, обдавая запахом молока и дыма и всматривается в галактики синяков. лицо из растерянного становится решительным и странно одухотворенным, и от этого смотрится совсем детским, а maybelline в руках превращается в стилус, который она поудобнее перехватывает. вдох юбка складками накрывает ноги, только чуть торчат острые колени в серых гольфах. обкусанные ногти и ссадины на руках бэллы шелковисто омывает шоколадный каскад настиных волос. выдох она открывает колпачок и слегка крутит кончик, смачивая кисть в консилере – и насте приходит в голову мысль, что, блять, надо уже свой завести, с её-то хобби. вдох девушка ощущает легкие, ловкие прикосновения к огромным кровоподтекам, но это не больнее, чем выдирать молочные зубы. взгляд бегает и петрова старается смотреть в одну точку, поймав в фокус шрам, узкой бороздкой идущий от нижней губы вправо и сидит неестественно ровно. «кто тебя так изувечил?» чуть не срывается с губ, но настя верит, что задать этот вопрос у неё ещё будет время. да, такой идиотский вопрос. судорожный выдох, ведь страшно, что уже не будет малая вся в шрамах, если честно, только успевай их отслеживать, как контурная карта, поэтому смотреть только на один не получается и она переводит на другой – над правым веком, цепляя взглядом сеточку капилляров на опущенных веках, просвечивающих через тонкий слой плоти. вдох от чистого, нежного аромата младшей, который окутывает их обеих прямо-таки зримым облаком, кружится голова и сладко туманится разум. бэллу поздно портить – она и сама кого хочешь испортит, но запах удивительно детский: молока и шампуня, пусть и с горьковатой примесью, а дыхание отдаёт зубной пастой. выдох аккуратные, короткие касания холодно-мятных пальцев с чёткими, голубыми линиями вен приятно охлаждают горящую болью плоть и настя шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, уже без счета, и думает, где же она так нагрешила, что обычный процесс замазывания синяков превращается для неё в какую-то карательную косметологию, потому что ей слишком нравятся прикосновения бэллы, которые вшивают в её кожу мурашки. кузнецова нервно бросает взгляд на ее лицо, обжигая взглядом и мельком видя свое отражение в зеркале за спиной девушки, и опять – на фронт работ. за то время, что она успевает бросить взгляд на петрову, взгляд снова цепляет почти чёрные глаза, которые резко выделяются на бледном, осунувшемся всего за несколько дней лице. солнце высвечивает кожу пробора и выбритый висок с синеватой лентой вены, просвечивающей через нежную кожу. медовые волосы свешиваются на глаза и девушка нервозно-раздраженным движением заправляет их за ухо. уголки губ насти слабо дрогнули. непривычно. даже в прошлую ночь был пучок, забавный такой, аккуратностью не отличающийся. настя вспоминает, как плела ей косички и усиленно изображает предмет фурнитуры, только пальцы на взмокших руках комкают клетчатую ткань юбки, а дыхание все тяжелее. из последних сил держась, она корябает ноги сквозь гребанную клетку, чтобы не уткнуться в белоснежную шею, пахнущую так маняще. костлявые колени белокурой саднят от ночной молитвы и опираться на них больно, но чтобы замолить все свои грехи, нужно было бы стереть их в пыль, да, впрочем, она и не для себя просила. удовлетворенно выдыхая и не ловя себя на мысли, что почти не дышала, пока творила, она наносит последние штрихи на лиловые потеки и смотрит. пристально сверлит девушку напротив неоново-голубыми глазами с недоверчивым прищуром и насте нечем крыть. влажное дыхание брюнетки колышет длинные ресницы. разрез волокнистой, голубой радужки, оправленной карминными личинками капилляров, в белесых, выгоревших ресницах. морозные узоры на стёклах в солнечный зимний день. сало на раме и синички в комплект не входят. считается, что глаза – зеркало души. мятежная душа кузнецовой плещется где-то там, внутри, как солёная морская вода и за стёклами глаз (будто зеркальными, ибо настя видит себя, а глаза у другой нее, что по ту сторону, огромные и бездонные, как, впрочем, и у бэллы) её не видно. не врут, потому что врать – это совсем другое, не обманывают, а просто не говорят всей правды, по большей части. зато видны сбитые костяшки, эпидермисом которых она расплачивается за оголенные, искрящие внутри проводки нервов, сорванные кутикулы, обломанные ногти, дрожь сжатых пальцев, плотно стиснутый надрез рта, вихрь растрепанных волос, колыхание ресниц, сведенные незаметные брови... ее выдаёт все её тело, состоящее из шрамов, бритвенных локтей и коленей, упрямо выпирающих ключиц, крыльев лопаток и волн рёбер, и ещё кучи выпирающих косточек – будь младшая чуть тоньше и это бы выглядело безобразно; её выдаёт слегка хриплый голос и исходящая от неё густая, буквально вибрирующая, волна взрывной опасности, которую настя почти чует, потому что она, бесспорно, ей знакома, что-то вроде того, что стоит почувствовать один раз и это запомнится на уровне инстинкта. все это безбожно её выдаёт. кроме глаз. глаз мертвеца. она понимает, почему через ее глаза ничего не видно. чтобы защитить свою душу от людей. чтобы не чувствовать себя уязвимой. чтобы опять не причинили боль. она понимает бэллу – ведь она тоже не смогла бы жить будто с содранной кожей настя чувствует, как ей не хочется смотреть в эти полумертвые глаза, а стекло, которым она набита под завязку за все двадцать лет, ползёт к горлу откуда-то из глубин, отдающее тошнотворным привкусом горчащей желчи, раздирает её язык и внутреннюю поверхность щек в клочья, по венам словно гуляют лезвия. апноэ снова упрямо смыкает на её горле ледяные пальцы скорее, скорее-скорее-скорее, исцелименябэлла в её голове предложения путаются от недостатка воздуха и близости младшей, мелькают слишком быстро, сливаются, как слишком большие кляксы, крутятся, мельтешат, как на слишком резвой карусели и сходятся огненной вереницей отдельных междометий, но и их уже не разобрать. короткие слова-отрывки ртутной капелью стекли на язык. она отводит глаза, опускает густые ресницы и все-таки полузадушенно хрипит всего лишь ничего не значащее: – мне нравятся твои распущенные волосы, – тихо-тихо, почти неслышно. она касается золотистой массы волос, поцелованных солнцем, а у корней – цвета гречишного мёда; слегка наматывает короткую прядку на палец, а голова кружится, и то, что настя выдавила из себя хотя бы одно предложение – уже успех. вместо ответа в духе «да похуй мне, что там тебе нравится» бэлла закусывает нижнюю губу, а её щеки, всегда чутко реагирующие на чувства, нежно краснеют. старшая неосознанно зеркалит этот жест и ранку, проходящую по середине полной нижней губы, слегка пощипывает. светлая прядь все ещё золотится в руках и настя наклоняется ближе. губы кузнецовой близко. она чувствует её теплое, прерывистое дыхание, на точеной шее бешено бьется голубая жилка. безумно хочется попробовать на вкус её губы и понять – как это будет? кончики распущенного пучка едва касаются щеки – правой, губы оттенка бледной клюквы, как и ранки на руках, сливаются одним цветом и насте чудится, будто и бэлла на вкус как клюква: кисловато-горчащая, непокорная, нетерпеливая, непреклонная – она не может быть сладкой. сейчас не ночь, на кону не стоит жизнь, а они в ясном уме и трезвой пямяти – хотя настин разум клубится дурманными туманами, а бэлла будто пьянеет от чужой близости. они и правда непозволительно близко друг к другу. оправдаться не получится. близко друг к другу и к точке невозврата. но когда в комнату очень вовремя заходит костья, то настя с бэллой уже на ногах, вскочившие впопыхах. петровой есть чем заняться – пугливо скрывая малиновость щек и искусанных губ, она отворачивается к зеркалу, не думая о том, что купер в отражении все равно видно. впрочем, бэлле ещё хуже. абсолютно не зная, какой правдоподобной хуйней себя занять в чужой комнате, она рассеянно смотрит в окно, большой палец неосознанно у рта – нервно грызёт ноготь. хорошенький профиль кузнецовой неплохо вписывался в прямоугольник окна – с её немного вздернутым носом, слегка приоткрытыми пухлыми губами, касающихся ногтя и судорожно хватающими воздух, да только вот лицо мучительно пылает – даже уши рдеют сквозь светлые волосы, а ноги малую держат совсем уж плохо, заставляя буквально слиться с гладью пустого двора школы леди за стеклом. ну пиздец ведь как интересно. солнечный двор, все дела. только вот за окном солнце полностью скрылось под мякотью туч. старшая знает, что бэлла задыхается, потому что ей самой тоже сложно дышать, невероятно сложно – прилившая к лицу кровь душит не хуже собственных рук, но тем не менее, тягучая и тёплая волна лёгкого возбуждения проходит по телу, отчего пальцы дрожат, пока петрова поправляет воротничок, марая его песочно-бежевым и застегивает пуговицы, пряча призыв о помощи от всех, кроме младшей, потому что она и сквозь рубашку видит её иступленный, хриплый, остервенелый крик, скрывшийся под последней пуговицей. исцели-спаси-помоги – триптих настиной боли, которую понимает только бэлла, да и унять может только она костья переводит взгляд с одной на другую. брюнетка поправляет волосы рваным движением кисти и суёт в руку младшей что-то чёрное и гибкое. бэлла дергано кивает и уходит, стараясь не сорваться на бег, параллельно бросая что-то между «удачного дня» и «иди в пизду». потому что неправильно. неправильно, ебаный ты боже, и ненормально – крыть друг друга хуями, а потом сидеть в комнате, душить друг-дружку по ночам, а поутру замазывать синяки, рекламировать кагоцел и изображать из себя подружек. как говорится, по вечерам водка, а по утрам – зелёный чай. они далеко не подружки, но и врагами не являются. как называется то чувство, которое настя не может описать словами, но успешно испытывает, когда ловит усталый взгляд нихуя-сегодня-не-спавшей бэллы на себе? как называется то чувство, которое бэлла не может описать словами, но успешно испытывает, когда взгляд цепляется за выеденные солью бороздки на стертых щеках насти? как называются эти странные отношения, которые могут связывать двух хищников? костя, про себя польщенно усмехаясь сценке погорелого театра, разыгранной специально для неё, отмечает, что две их агрессорши – хуевые актрисы, чувствует лёгкий флер наёба, которым несёт за километр и думает, где бы взять тухлые помидоры. ну хотя бы ничего вслух не говорит, но не из деликатности, ибо деликатность – далеко не то качество, которым бы она могла гордиться. просто при её взгляде слова не требуются, а при этой ситуации, достойной любой немой сцены мировой классики ‐ вдвойне. просто молча смотрит на настю, вскидывая брови, мол, какого хуя? настя устало трёт виски и – надо быть честной – подозревала, что вместе с бэллой неизменно придет и этот немой вопрос в глазах подруги, вымученно улыбается и моргает несколько раз, часто-часто, будто в глаза насыпали песка. в голове царил полный раздрай, а мысли словно превратились в медуз, которых запихали в тесный аквариум с тремя столовыми ложками воды. изрезанное горло уже корябает дым сигареты, которая будет выкурена в ближайшем обозримом будущем. – даже не спрашивай, – настя откашливается, прочищая горло, и тут же добавляет, – покурим? очередные целебные снадобья, настины лекарства от здоровья. иногда ей кажется, что их следует обожествить: заменить бога-отца на сигареты, бога-сына на кофе, а святого духа – на бэллочку кузнецову. «вытравить все, господи, быстрее» костья кивает: – погнали. зелёные, леденцово-лаковые глаза купер смотрят на подругу, которая как будто находится не здесь, а где-то вдалеке, благодаря густому дыму, в несколько затяжек добивая сигарету и принимаясь за следующую, не задумываясь о дефиците оных и экономии. – так, все-таки, ты не расскажешь? – аккуратно утоняет костья, глубоко затягивается и немного покашливает на выдохе. – кость, сложись и отсоси себе. пожалуйста. костья достает из кармана солнечные очки и изящным движением правой руки – в левой по прежнему сигарета – откидывает дужку и надевает, тоже скрывая яблочную карамель глаз: – не вижу твоего хейта через свои гуччи-линзы. и немного помолчав, добавляет: – да и нечего мне, к сожалению, иначе бы так и сделала, – купер улыбается своим мыслям и снова поглубже затягивается. – а ты знаешь, что темные очки в помещении носят либо слепые, либо полные уебаны? – петрова улыбается и искоса смотрит костью, которая делает независимое лицо и возражает: – балкон – тоже улица, – но не сдержавшись, смеётся. настя потихоньку уплывает в свои мысли и вздрагивает от неожиданно прозвучавшей и непривычно серьезной фразы каспер: – насть, вы с ней, на самом деле, такие тупые. два тормоза. подумав ещё с минуту, настя опускает глаза на двор внизу, снова затягивается, чувствуя, как внезапная серость неба оседает в лёгких копотью, и открывает рот, чтобы попытаться что-нибудь сказать, но не знает с чего начать, позволяя сизым струйкам спокойно стекать с её пухлых губ и путаться в волосах, и тяжело вздыхает. половина сигареты оседает грязно-белыми конфетти на её серые ботинки. она не знает, как объяснить костье, но все до смешного просто. вот только чудовищно проницательная каспер и не просит объяснений, поймав до этого её взгляд из зазеркалья: сложная смесь неловкого удовольствия, румяного стыда и острой потребности во взбалмошной кузнецовой, своеобразной целительницы сквозит через все поры на теле, но все это меркнет на фоне подреберного света. – все в порядке, бро, – лаконичный ответ, именно тот, который и требуется, мягкость голоса и проглоченных «р», в которую хочется завернуться. – возможно, у меня биполярочка, но пару минут назад я тебя послала, а сейчас думаю о том, что ты такая мармеладка. спасибо за то, что ты со мной, – с нежностью тянет настя и прикрывает веки, утыкаясь в чужой лавандовый жакет, обманываясь цветом и ожидая запаха лаванды. но верхняя часть формы купер отдается слабой свежестью парфюма пополам с вьевшимся уже навеки, запахом крепких marlboro. последним она бы пахла в любом случае, как и настя, её форма, волосы и обветренные губы. смотрит на татуировки костьи на кисти – правой, там, где мордочка енота, как раскраска-антистресс. – кстати, ты могла бы и водолазку надеть. – могла бы, – отстраняется и легко соглашается настя, улыбается, обнажая десны, и смахивает с плеча невидимые пылинки, – но разве мне не идут рубашки? *** возвращаясь в комнату, первое что они видят – самодовольное лицо ксюши, черты которого со вкусом подчеркнуты лёгким макияжем. она сидит на настиной кровати, небрежно закинув ногу на ногу и манерно оправляя край юбки, хотя ещё рядом стоит куча кроватей. от деланно-ленивых и высокомерных движений сводит скулы волной раздражения. анастасия, мрачнея с каждой секундой и понимая, что ничего хорошего это не сулит, останавливается напротив и смотрит сверху вниз на прокофьеву, отчётливо понимая – в очередной раз, до смехотворного просто! – что она её не боится, хотя и утверждает противоположное. «вроде того, что за идею можно и схлопотать по ебалу?» – думает петрова, невольно сравнивая прокофьеву с иисусом, страдающим за всех – только венца тернового не хватает, но тут же одергивает себя – хватит рукоприкладства, битой ники ей хватило и за это ещё точно придётся заплатить, тем более, она же сюда меняться пришла – и пытается смотреть в чужие глаза не затравленно. получается, надо сказать, не очень, но настя правда старается. ксюша откашливается и начинает: – насть, ты же знаешь, почему с тобой никто не общается? мы пытаемся добиться мира. ты не пробовала просто извиниться? иначе против тебя все проголосуют. лицемерный пиздеж. это как добить человека, готового выхаркать собственные лёгкие на чей-нибудь красивый лавандовый жакет, например. скажем, ногой по почкам. и что-то подсказывает насте, что против неё и так будут все. даже с учётом того, что она скажет, что этот жакет ей просто не понравился. а лишний раз унижаться она не намерена, в таком случае. настя изгибает бровь, щурит янтарные глаза, становясь неуловимо похожей на большую хищную кошку с египетских фресок и изрекает: – во-первых, встала с моей кровати. а во-вторых, воевать ради мира, это все равно, что трахаться ради девственности. вы против меня, потому что хотите моего выгона. вон дверь, вон нахуй. пиздуй в свой крысятник, место у параши, если забыла, – а в мыслях «ну все, я сама себя распяла». но жалости к себе нет, да и ни к кому, впрочем, есть только какое-то извращенное удовлетворение, как сдирать корочку с болячки и размазывать снова выступившую кровь, она буквально извергала из себя все это, выплевывая слова прямо в чужое, поблескивающее глиттером лицо – это чертовски приятно. ксюша вскакивает. в глазах плещется ненависть и ещё что-то тёмное, чего настя не в силах разобрать. но она берет себя в руки и цедит: – у тебя ботинки грязные, кстати. настя вспоминает про пепел – не стряхнулся, и мило улыбается: – можешь облизать. – ебанутая, ты просто... – лицо ксюши отвратительно багровеет с шеи. она, не договаривая, идёт к двери, но драматичный уход портит какая-то громоздкая хуйня на полу, о которую одноклассница спотыкается и чуть не уебывается. – под ноги смотри. прокофьева оборачивается, смерив настю уничтожающим взглядом, и уходит прочь как можно скорее. настя насмешливо смотрит ей вслед. а потом устало выдыхает и плюхается на кровать, сбрасывает ботинки и, поджимая под себя ноги в гольфах и вытирая о юбку вспотевшие ладони. и почему-то, сидя именно так, выглядит не уверенной в себе, сильной девушкой, а беззащитной и одинокой. костья садится рядом, обнимает подругу за плечи. снимает очки и смотрит с сожалением. – жёстко ты её. но зря. она знатный манипулятор и просто так этого не забудет. хуевое сочетание. петрова бессильно морщится от отвращения и запускает длинные пальцы в волосы, убирает их со лба и мимолетно сжимая пряди в горсть. – а я уже и без того по уши в дерьме, по-другому не скажешь. но все равно не жалею. *** настя стоит у окна и лунный свет красиво играет бликами на её волосах, а листья, колыхаемые слабым ветерком, отбрасывают странные ажурные тени на ее строгие черты лица амазонки. она такая спокойная и уверенная. и очень красивая. будто прошлая ночь была бредом чьего-то воспаленного сознания, настолько образ той измученной девушки не вяжется с петровой, которая сейчас оглядывала пустой двор за стеклом. кузнецовой было слишком тихо и ей казалось, что на фоне этой тиши слишком громко сбоит сердце. она прижимает ладонь к груди и её собственный лихорадочный пульс пугает. – входи, заебала на пороге стоять, – голос негромкий, но напористый и не менее властный, и, походу, глаза на затылке. младшая входит, аккуратно затворяя дверь. тапочки ей слегка велики, так что бьют её по пяткам с тихими шлепками. настя оборачивается. тьма податливо меняет свое положение, ласково скользя по прядям волос, крепким плечам, пальцам, нервно теребящим воротник, ладонями-тенями, из красивых кружев обернувшихся щупальцами гигантских спрутов, а шея, лишённая даже намёка на мейк и объятая гемморагиями, странно гармонирует с антрацитово-розовой пижамной рубашкой. настя, разворачиваясь, бросает все больше теней на свое лицо, пока наконец, не поворачивается к бэлле: стоит против света и лицо ее тонет во мраке. бэлла, напротив, облита лунным сиянием, как глазурью, большие глаза широко распахнуты, как у ребёнка, коим она и является. она нервно облизывает пересохшие губы. что-то изменилось в её глазах взгляд сыгранной в ящик невинности и наивности, потому что они доверяют насте, стеклянно поблескивая на свету, и одновременно не доверяют никому; кажутся светлее, будто глядя куда-то в глубь, распугивая демонов внутри насти и освещая все уголки так ярко, что больше не остаётся никаких теней-химер, которые не оставляли старшую даже во сне, заставляя её просыпаться от нехватки кислорода, с бешено колотящимся сердцем и постыдным возбуждением, непонятно откуда взявшимся. точнее, так было раньше – сейчас-то насте все понятно. а ещё насте понятно, что ей доверились. как и она сама прошлой ночью. и уже не сдерживается как-то внезапно бэлла понимает, что ей нечем дышать, потому что брюнетка слишком быстро оказывается рядом, ее губы накрывают чужие пересохшие, а зубы прикусывают розоватую плоть белокурой слишком приятно, чтобы прекращать это. тесно, горячо, влажно, сразу захватывая контроль и у бэллы не остаётся даже сил сражаться за право вести. лазурно-обломанные ногти елозят по ткани рубашки, царапая, намекая на то, что младшая была бы не против подышать, но настю едва ли это беспокоит, а потом она перехватывает её запястья, и вовсе лишая возможности двигать руками. бэлла, вязнущая в липкой агонии, готова позорно отключиться в чужих руках, но настя отстраняется и очень вовремя, иначе бы кислородное голодание точно отправило блондинку в нокаут. первая полноценная порция воздуха сопровождается выразительным всхлипом, а от частых вдохов начинает кружиться голова. бэлла цепляется за сильные плечи, как за последний оплот сознания, стараясь не упасть. затуманенный неон глаз совсем рядом и настя видит в них отголоски собственного безумия и не может понять, то ли ей хочется ещё раз поцеловать кузнецову, то ли жёстко выебать, потому что она слишком прекрасна сейчас, со сбитым дыханием и шалыми глазами, чтобы так просто это прекращать. тёплые, сильные руки охватывают талию, пальцы гладят напряженную спину, а большие пальцы, мимолетно пробежавшись по оголенному серым топом животу, упираются в ребра, ксилофонно выступающие сквозь тонкую кожу. бэлла чувствует, какие эти руки сильные и одновременно надежные, но все равно напрягается. настя своим рукам не доверяет, но не может отказать себе в удовольствии ощутить дрожь мелкой в них, уловить, как она чутко реагирует на её касания, а губами в это время прижимается к тонкой, девичьей шее, меняя время на вязко оседающий внутри запах кожи, напоминающий слегка прокуренный бар и лактозное цунами в чьем-то стакане, ловя быстрое биение артерии и ощущение это невероятное – как будто бабочка касается крыльями губ и языка, совсем чуточку – глянцевой глади зубов, в опасной близости, так близко, что хочется прижать её острыми, неровными их краями, а собственное сердце бьется в унисон пульсу тающей в руках кузнецовой, и почти разочарованно отстраняется, проводя пальцами по линии челюсти – к очередному шраму, который абсолютно симметричен, как зеркальный близнец ещё одного, с другой стороны. подбородок подхватывают два пальца и чуть задирают на себя. бэлла смотрит тем же взглядом – глубоким и чистым, но в то же время с вызовом. настя усмехается. вызов принят. она толкает бэллу к стеклу и приподнимает её ноги, закидывая себе на талию, поддерживая за бедро, вторую бэлла закидывает на предыдущую опору. конструкция ненадежная, но настю она устраивает – девчушка слишком лёгкая, правда, одна рука занята, ну да ладно. не будь бэлла тренированной, боевой и любящей пиздиться до потери сознания – она не выдержала бы в этом положении и минуты, но бэлла была этой самой тренированной и боевой, поэтому ей это удалось: обвивая петрову кольцом ног, она впилась в чужие мягие губы. вкус поцелуя отдаёт терпким металлическим вкусом и чем-то пряным. олицетворение насти во вкусе, от которого можно чокнуться. петрова чувствует прохладные, как слегка шипучий бриз, гибкие пальцы на своём пылающем лице и кольца, которые бэлла не снимала – по одному на каждую руку. сейчас эти кольца жгли льдом пламенеющие ее щеки. младшая стонет сквозь поцелуй, губы её прикусывают так остро и так непередаваемо желанно. спина трется о холодное стекло и деревянные балки, чуть не стесывая кожу и бэлла, на мгновение оторвавшись, оглядывается: глухая ночь, конечно, но перед огромным, во всю стену стеклом, ей маленько стыдно. а так похуй, конечно, но границы есть. поэтому вопрос свистящим шепотом срывается с губ сам: – насть, а если кто-нибудь увидит? но настя занята: она никак не может насытиться ощущением нежного тепла на своих губах, проводя кончиком языка по кромке бархатных ушек, целуя шею кузнецовой и упивается вкусом кожи, одновременно спуская беспечные лямки топа, оставляя его болтаться на талии. резинка оного уродливо пересекает мальчишескую фигурку бэллы, источавшую сияние, а окончательно сносит крышу насте её небольшая грудь, тёмные пятна затвердевших сосков над подтянутым животом и поддернутые дымкой возбуждения глаза. проведя языком между нежными полукружиями и касаясь подушечкой большого пальца под слегка влажным местом спайки тела и груди, она чувствует языком ребристую кость грудины, лёгкий запах ромашкового мыла, почти поглощенного ароматом мокрой кожи, слегка поблескивающей в неверном свете. бэлла выгибается, будто пытаясь вырваться, но настя заменяет ладонь на бедре поднятым коленом на пояснице, и, освободив руки, до боли выкручивая тугие комочки плоти пальцами, все-таки приближается к моментально покрасневшему ушку, чтобы шепнуть в него: – конечно. они и должны увидеть, – и рывком снимает бэллу с себя, разворачивает спиной, а лицом к стеклу, прижимая грудью к нему, поэтому малая не видит, как петрова улыбается – ну кто их увидит посреди ночи? кузнецова чувствует, что настины руки спускают с нее шорты, которые, перекрутившись, застревают на середине бедра вместе с бельем, прижимают, вдавливая ее в стекло. холод на сверхчувствительных, возбужденных сосках, касающихся стекла и вдавливающихся обратно в молочную плоть груди заставил бэллу зашипеть и удариться лбом о стекло, оставляя на нем мокрые следы от выступившей на лице испарины, горячей, словно кипяток. все возмущения и претензии сразу застряли в горле, а потом благополучно рассыпались и осели жгучими искрами. смазанные следы влаги и дыхания на стёклах казались сейчас высшим искусством. взгляд младшей беспорядочно цепляется за перекладины, о черт, это же то место, где она стояла сегодня утром. думала ли она о таком? разве что во влажных снах. сможет ли она когда-нибудь ещё стоять здесь, не вспоминая это? определённо, нет. длинные волосы насти мажут по спине бэллы, пока старшая целует позвонки под волосами, и она закусывает край ладони, не в силах терпеть эту нежнейшую пытку. руки проводят по ямочкам у поясницы, скользя выше, по бокам – щекотно, – проводят по позвоночной выемке и возвращаются к заостренным лопаткам, беззащитно проступающим на худой спине, но тем не менее, под пальцами настя ощущает тугие переплетения мышц. глубинный страх быть застуканными никуда не исчезает, но почти болезненное удовольствие лишает способности рационально мыслить, хотя блондинке это никогда особо не удавалось, что лишь подтверждает мысль «не жили богато, нехуй начинать», так что кузнецова полностью отпускает себя и чуть прикрывает веки, ведь если закрыть глаза, то можно представить, что и тебя никто не видит и это притупляло удушливую волну смущения. пальцы скребут по стеклу, хватаются за балки, оставляя на них тонкие, блеклые бороздки от ногтей, когда настя проводит горячими пальцами по не менее горячим, влажным складкам девушки. бэлла только жалостливо сводит брови и приоткрывает рот. резкий толчок в неё двумя пальцами едва ли дискомфортен: смазки столько, что она стекает по внутренней стороне бедра, колени подгибаются, внутри слегка печет от внезапного растяжения, но любое движение отзывается вибрациями на чувствительной головке клитора. бэлла пытается подставить под лоб ладонь, чтобы не биться о стекло при каждом движении внутри неё, но петрова буквально втрахивает её в прозрачную гладь и перекладины, тянет за влажно свисающие светлые пряди, наматывая их на вторую руку, так, что бэлла слышит хруст собственного позвоночника. на распахнувшиеся от избытка чувств голубые глаза, открывшие наконец, истерзанную и покалеченную её внутреннюю суть, наворачиваются слезы от того, насколько хорошо и кузнецова уже готова кончить, но настя снова разворачивает её лицом к себе и шепчет на ухо: – хочу видеть твоё лицо, пока тебя трахаю. как бы тебя повернуть?.. бэлла, вспыхивая, хнычет и скрипит зубами, шепча: – блять, ну насть, ты серьезно? вертишь меня по-всякому, я тебе что, шашлык? настя склоняется и тихо смеётся прямо блондинке в ухо: – злишься? а почему твои ушки так пылают? – и слегка покусывает мочку, отчего кузнецовой сразу хочется застонать, но из принципа она плотно сжимает губы, терпя из последних сил чужое пламенное дыхание, которое просто восхитительно обжигает ушную раковину. настя права и бэллу это до чёртиков злит, а злится она оттого, что смущается, но течёт, течёт от одного этого голоса, поэтому дребезжаще хрипит: – похуй, давай на пол. брюнетка не слишком аккуратно приземляет бэллу на пол и садится сверху, на острые колени. ламинат жёсткий и спине больно, но видит господь, которого нет, как же бэлле хочется, чтобы настя ей вставила. уже на все почти плевать, пусть ламинат не являлся постелью, пусть тугие резинки одежды впиваются в тело и мешают, пусть хоть полный состав школы леди врывается сюда, кузнецовой будет это до алмазной пизды. настя жадно изучает лицо младшей: светлые ресницы слиплись, бесцветные брови слегка сведены от напряжения, нижняя губа дрожит, доверчивые, влажно поблескивающие глаза заглядывают в душу и кажутся еще больше, светлые волосы разметались по полу, как золотистые молнии. старшей, пожалуй, даже жаль, что бэлла не злится, ведь ей так идёт злость во всей её красе, бушующая и пламенная, но кузнецова – человек-эмоция и злость прошла быстро, осталось только чистое, концентрированное возбуждение. она безбожно солжет, если скажет, что бэлле идёт оно меньше. И пока старшая наблюдала за гримасками на лице светловолосой, она улыбнулась и чуть приподнявшись, лизнула тату на напряженной шее насти, слегка тронутой загаром. «help» отдает чернильной горечью, кожа солёная, а языком бэлла чувствует мурашки и мягко гладит шею, но недолго: холодные пальцы неожиданно становятся жёстче и сильнее: сдавливают, перекрывают кислород, стараются выбить из лёгких последний глоток воздуха и петровой от этого сносит крышу, боже ты мой. горло предсказуемо горит, осколочно корябая слизистую, в глазах знакомо плывут чёрные кольца-круги и это невероятно заводит, но не больше, чем бэлла, у которой такие холодные руки (несмотря на то, что они холодные, как и у внутренних демонов, это не страшно нисколько) и взгляд ебаного ребёнка. её хочется жёстко брать, но прежде всего любить. в горле спирает от нехватки воздуха и от того, как же хочется попробовать её на вкус. но она медлит: проводит пальцами по сочащейся плоти, задевает набухший клитор, а бэлла сучит удивительно белыми на фоне пола ногами, пальцы предсказуемо ослабляют хватку, неловко цепляясь за рукава рубашки, а тихий голос звучит так жалобно и немного капризно, как у истинного дитя: – блять... н-настя! собственное имя дрожит на чужих губах, но брюнетка ничего не говорит, только пальцы кружат вокруг немного растянутого входа, будто издеваясь. в голове младшей темнеет от неконтролируемого вожделения и она сама пытается насадиться на дразнящие пальцы и вкусить больше и глубже. – а как же попросить? – ну и чего ты, – бэлла выгибает спину, касаясь пола только головой и прижатыми настей бедрами, когда она задевает влажные складки половых губ подушечкой большого пальца, – бляяяять... – чего я хочу, ты хотела сказать? бэлла кивает, а глаза почти закатываются, кто бы дал сил не вырубиться – она не знает. – хочу чтобы ты сказала «трахни меня, настя». блондинка усмехается, хоть и с трудом: – ты ебнулась? настя только поднимает брови и уже собирается встать, как руки бэллы тянут её так резко и так сильно на себя, что она не удерживает равновесие и падает прямо на неё, распластанную по полу, но кузнецовой все равно, потому что она горячечно, невнятно шепчет куда-то в ключицы брюнетки и шёпот её похож на шелест сахара, растворяющегося в горячем чае – уже сдалась, но показывать, насколько ей сладостно, не хочет, прячась за грубостью, зарываясь в отвороты рубашки так, что настя видит только светлую макушку: – ты куда-то собралась? – да, что-то вроде того, – настю ведет от близости бэллы и она глубоко вдыхает душистый запах чужого шампуня и взмокших от пота волос. – блять, петрова, трахни меня, отьеби, отымей, да как угодно... блять, отдери, возьми, но только не бездействуй, мать твою! ненавижу тебя! настя чувствует, как промокает её собственное белье и пижамные штаны от того, как мешаются эти слова с дыханием бэллы, а внизу скручивается тугой, горячий узел и хищный оскал прорезает лицо почти против воли: даже дышащая на ладан от возбуждения, она умудряется выебываться. кровь от этого шумит в ушах и бессвязные бормотания и вовсе становятся отдельными звуками и словами. – не верю. ты любишь меня. пунцовые пятна румянца на щеках бэллы бесстыже палит луна, но впрочем, настя бы и так поняла, потому что нежная кожа оных обжигает её губы чуть не до волдырей – так ей стыдно, а это вовсе не немного. и резко вводит пальцы внутрь растягивая узкие, но податливые и восхитительно пульсирующие стенки, заодно надавливая на плечо, насаживая глубже, плотнее, а у бэллы глаза расширяются и странно поблескивают, словно та сейчас расплачется и даже опровергнуть настины слова не получается, выходит какой-то смешной скулеж, но она балансирует на такой тонкой грани, что, семафорит насте не просто выражением лица, а всем своим существом, подаваясь навстречу, что наконец выдавливает почти неслышное: – бы... стрее... – не могу, – задыхающаяся от собственного жара настя и правда не может: малая настолько сильно сжала её пальцы, что двигаться сложно, а стенки пульсируют так быстро, что вообще хочется вколачиваться без раздумий о том, что кузнецовой будет больно, но все-таки, слегка замедлив движения, загибает пальцы внутри, зная, что так будет лучше, и бэллу трясёт – до боли сладко, до сладости больно, секрет крупными каплями стекает по внутренней стороне бедра и по костяшкам, а слезы младшей – по её щекам. ощущается оргазм, как ток, прошивающий тело на электрическом стуле судорогами: болезненно, тягуче, во рту приторно до ужаса, а разум будто горит синим пламенем, плавя нервные окончания до жидкого серебра перед глазами. бэлла не кричит, лишь тихо воет и мотает головой, словно яростно что-то отрицает, впрочем, в своём стиле, оставляя кровавые царапины от ногтей. настя закусывает губу, лишь бы сдержать вскрик, это пиздец как больно, когда ногти блондинки выцарапывают на её лопатках и боках узоры, известные ей одной, прямо сквозь тонкую рубашку. гранатовые пятна украшают настину рубашку с двух сторон, будто темноволосая была ангелом, у которого жестоко вырвали крылья из спины. чтобы хоть как-то приглушать бэллу, а заодно и себя, настя впивается в дрожащие губы жёстким поцелуем, властно сминая и терзая пышный полудетский рот, приоткрытый в несдержанных хрипах, чувствуя на языке медный привкус. последняя судорога пронзила блондинку и она затихла, все ещё насаженная на настины пальцы. своими икрами брюнетка чувствует, как ножки кузнецовой дрожат. светлые волосы налипли на мокрые щеки и клейкие от запекшейся слюны и крови губы, на шее проступила тень от настиной ладони, вспухшая, тёмная и большая, как паук, а ломанное: – насть, вытащи... совершенно лишает настю контроля, хватает всего лишь взгляда и двух движений через белье, чтобы выгнуться, кончая, и тихо простонать куда-то выемку ключицы бэллы, кусая её за шею, чтобы хоть чуть заглушить последний, неожиданно громкий всхлип, ощущая подрагивающую ладонь на своей голове, гладящую её по волосам. *** настя чуть отрешенно водит кончиками пальцев по влажной от пота мраморной груди, вычёрчивая спирали и черточки, а бэлла продолжает гладить голову старшей, прижимаясь к ней щекой и раздувая короткие волоски носом, когда они лезут в лицо. – ты уйдёшь? – бэлла смотрит вниз, пытаясь взглянуть в лицо и видит, что взгляд карих глаз девушки направлен в окно. бэлла хотела было в шутливой форме ответить, что на дрожащих ногах она не дойдёт до своей постели, но настя сказала это таким серьёзным тоном, что у младшей перехватило дыхание. – нет, не уйду, – слегка хрипит бэлла сорванным голосом и, чуть поморщившись, добавляет: – и ты не уйдёшь. тут настя вспоминает, что завтра выгон. впрочем, пока рядом бэлла и верит в нее, это не пугает. в любом случае, если это была прощальная ночь, то настя ни о чем не жалеет. – кто же тебя так изувечил? – она поднимает глаза на лицо младшей, легонько очерчивает ногтем шрам у века, ощущая неровности мягкой кожи и, подтянувшись, касается этой ряби сухими губами. – а если и ты не уйдёшь, то расскажу, – сонно тянет бэлла, обвивает руками настю поперёк талии, прижимаясь так отчаянно и искренне, тихо шепчет куда-то в воротник, который пахнет испариной с напряженной шеи, кровью, глаженным шелком и запахом насти, таким потрясающе сладким и терпким, – постарайся, насть. сознание накрывает вуалью прозрачной дремы, но петрова заставляет себя перенести в кровать уже сопящую бэллу и самой лечь рядом. все подождёт до завтра. подождёт ведь?.. *** настя вытягивается в струнку на хрустящих простынях, чувствуя, как саднят царапины на спине, но это в какай-то степени даже приятно. ещё размытое, сонное солнце только что перевалило за горизонт, осторожно облизывая листки деревьев, пробуя вяжущую зелень на вкус. водянисто-голубое небо усеяно клочками облаков. слабые лучи падают на кровать насти, но на этот раз щекочут аккуратный нос самой младшей из учениц школы леди, браслеты на её руках отбрасывают солнечные зайчики на стену. лёгкая улыбка растягивает губы петровой, ведь на такую бэллу невозможно смотреть без улыбки. но карие глаза отмечают припухшие от поцелуев губы, отпечаток на шее от руки, при свете выглядевший ещё страшнее, цепочку следов-кровоподтеков, которая ярко выделялась на бледном теле и заканчивалась где-то под одеялом, синие следы на кистях в форме наручников, оставленные пальцами насти. она, сожалея, осторожно целует тонкое запястье, прижимая холодную руку к своей горячей щеке. кузнецова чуть шевелится, просыпаясь. – привет, – хриплым со сна голосом бормочет младшая, потирая сахарно-белой ладошкой левый глаз и петрова думает, что лохматая бэлла со складкой от подушки на щеке – это то, на что хотелось бы смотреть каждое утро. – сколько времени? настя пожимает плечами и лезет под подушку, доставая наручные часы. глаза её округляются, едва взглянув на циферблат: – вот блять. полчаса до подъёма. – а в мыслях «даже не успев сказать важнейшие слова, ты обходиться простым «времени мало». лаконично и кратко, хули нам, леди.» время не стало ждать, ты уж прости бэлла в шоке и абсолютно голая чуть ли не слетает с чужой постели и тут же вскрикивает, хватаясь за поясницу: – вот же блядство! – что? – настя выгибает бровь, и бэлла жалобно смотрит на нее, а между её бровей залегает неглубокая морщинка: – больно. спина отваливается. – «похуй, давай на пол», – передразнивает её настя, смотря, как нежно покрасневшая младшая ковыляет по комнате, собирая свою одежду, и тяжело вздыхает, – дурочка ты, кузнецова. да и я тоже. – я не дрался, а тело болит, – бэлла позволяет себе легкую усмешку, но до тех пор, пока не смотрит в зеркало, то самое, возле которого они сидели вчера и глаза её ошарашенно распахиваются, одежда выпадает из рук, а горлом она в возмущении клокочет: – блять, насть, ну мы точно трахались или ты меня пиздила тут?! – она деланно хмурится, но в глазах сверкают весёлые огоньки. – точно, – настя тихо шепчет на ушко, мягко прижимаясь сзади, скрещивая руки под чужой грудью, – а ты что, забыла? не хочу тебя отвлекать, но нам сейчас не до лирики и даже не поваляться, как всем влюблённым и не поговорить обо всякой хуйне, вроде «тебе было хорошо»? бэлла открыла свой очаровательный рот, собираясь съязвить – просто по привычке – но настя её прервала: – знаю, что было, и не пизди, что это не так. у тебя пятнадцать минут, чтобы слепить из себя человека. дуй в ванную. сама все замажешь? – чтобы замазать, надо сначала попросить! с тобой, петрова, не знаешь, за что хвататься! *** настя натягивает водолазку, расправляя складки ткани на груди и застегивает на талии юбку. сегодня выгон поправляет жакет, возможно, в последний раз цепляя на него брошь и осторожно проводит по её серебристой глади костяшкой пальца. у нас так мало времени заплетает волосы в причудливую косу, которая так идёт её серьёзному лицу античной богини, и перекидывает её кончик на плечо. а на самом деле, его не просто мало – времени вообще нет но когда тонкие пальцы, холодные и нервные, сплетаются с её собственными, дыхание перехватывает и она не может ничего сказать, лишь только ловить чёрных мушек перед глазами, и сжимать чужую руку своей, липкой от непросыхающего пота все сильнее. её личная панацея, бэлла кузнецова, обнимает её, целует в татуировку на шее – ей так похуй на привкус наташиной тоналки, и настя чувствует, как кожу немного покалывает в месте, где к ней приникали губы младшей, как она своими касаниями будто вынимает горчащие кусочки стекла из её истерзанного горла; слабо улыбается и прикрывает веки, тёмные ресницы отбрасывают тень на щеки. стрелки на её часах всегда замирают, когда бэлла рядом. с ней легко поверить, что время ещё есть.