А ведь это были лишь один взгляд и разговор.

Вернувшись домой Николай получил достаточно свободного времени, чтобы немного расслабиться, привести мысли в порядок и на трезвую голову обдумать всё произошедшее. Ледяной душ позволил успокоиться и даже почувствовать угрызения совести. Черт возьми, не стоило так срываться на нем. Николай почувствовал себя жалким, что, как и сказал Федор, наделал у себя в голове поспешные выводы и сразу же вспылил, даже не попытавшись разобраться в ситуации. Не стоит забывать, что это всё же Лермонтов был, этот бездарь может и напутать чего. Идиот. Какой же он идиот. Простояв под холодными струями воды около пятнадцати минут, Гоголь почувствовал, что ощущение скребущихся на душе кошек немного притупилось. Смог набрать полную грудь воздуха и выдохнуть. На выходе бросил промокшее полотенце в дальнее кресло и сразу же направился на кухню, чтобы сделать чашку кофе. Сил хватило лишь на несколько глотков, после чего Николай завалился на диван в морально убитом состоянии. Он не хотел, чтобы всё так получилось. Пусть Федор и сказал, что они в любом случае поговорят, но вот итог этого разговора никто не озвучивал и не мог гарантировать. Паническая мысль о том, что после устроенного Федор махнет ему белым платочком на прощание заставила в ужасе принять сидячее положение. Нужно срочно думать как всё исправить. Гоголь просто не вынесет разочарования Достоевского. Нельзя, не позволит. Он ведь искренне любит и уважает Федора, да он руки готов ему целовать, лишь бы тот только рядом был. Но зернышко обиды, как бес на левом плече, не давал покоя, что Федор помолвлен. Сама мысль об этом пронзала грудную клетку сотнями стрел с ядовитыми наконечниками. Он умолчал, не сказал о чем-то столь важном, и дал надежду на возможное светлое будущее. Это чертовски обидно и эгоистично. А бес на плече словно успокаивающе нашептывал, что после такого Достоевский не заслуживает прощения.

***

Гоголь и не замечает, как успевает задремать на некоторое время. Приподняться на локтях его заставляет входящий звонок на телефоне, что он оставил поблизости на журнальном столике. Нажимает не глядя и почти сразу жалеет об этом, как только до его слуха доходит спокойный голос Федора: — Ты дома? — Э... да, — не сразу соображает Николай. Настойчивый сон не желает его отпускать, а потому суть происходящего доходит довольно медленно. — Я приеду через десять минут. И всё. Ни слова больше. Федор отключается сразу, Гоголь лишь недоумевающе пялится в экран телефона, параллельно борясь с желанием немедленно завалиться обратно спать. Он и сам не понимает, как оказывается в такой неуютной ситуации. Достоевский и вправду приехал ровно через десять минут, а он толком и прибраться в доме не успел. Повисшая тишина давит прессом до боли в висках. А волнение в груди растет прямиком параллельно с нервностью. Федор нарушает тишину первым: — Я даже знать не хочу, как ты узнал о том, что мы обсуждали помолвку, но я не скрываю её существование. Я встретился с Агатой только для того, чтобы расторгнуть её. Она именно для этого прилетела в Петербург из Лондона. Император и её родители заключили её, когда мне было пятнадцать. И даже сейчас я не был заинтересован ни помолвкой, ни самой Агатой. — Тогда почему ты мне просто не мог сказать об этом? — Потому что я так и не ответил на твоё признание, ведь так? — взгляд Федора смягчается, когда он поворачивается. Сердце замирает лишь от того, что на его бледном и уставшем лице виднеется легкая, почти вымученная, но искренняя улыбка. — Я хотел уладить этот вопрос, чтобы мне более ничего не мешало. И только после этого ответить тебе. Я не хотел тебя беспокоить, поэтому хотел разобраться во всем сам. — Как ты можешь быть так уверен, что тебе удастся разорвать помолвку? — Потому что мы оба против неё. Не то, чтобы она была такой уж обязательной. Мы лишь немного расстроим её родителей и императора, но проблемой это не обернется. — Даже будь оно так, ты должен был мне сказать об этом! Ты собирался оставить навсегда это от меня в тайне? Так я тебя разочарую: я бы узнал об этом! Но тогда мне было еще больнее от того, что ты столько времени скрывал это от меня! Ты не должен всё решать в одиночку, иначе какое может быть между нами доверие?! Я просто... просто... Достоевский продолжает сохранять ледяную неприступность и непробиваемость. Терпеливо ждет. Чертовски собранный даже при очевидной усталости. Бесит. — Прости... Ты был прав. Я сделал поспешные выводы и наговорил тебе столько грубостей. — О, нет, это моя вина. Мне стоило сказать о помолвке. В конце концов, я заставил тебя волноваться. Это было слишком эгоистично с моей стороны. Я просто... ранее не сталкивался с подобным. И действовал, как считал нужным, исходя из того, чему был научен. Я учту для себя это недоразумение. В какой-то момент Николай не выдерживает. Сдержанный, но искренний короткий смех раскатывается по всей комнате. — Боже, ты знаешь, что выглядел сейчас чертовски мило? Он зачесывает волосы назад, поражаясь, насколько же абсурдной и глупой кажется ему сложившаяся ситуация. Федор лишь переводит на него непонимающий взгляд. Право слово, как ребенок. Взгляд Гоголь смягчается, он поднимается с дивана, немного разминая руки. — Кажется, в морозилке было фисташковое мороженое. Будешь? — Да, пожалуй, не откажусь. Николай возвращается с кухни довольно скоро вместе с двумя порциями мороженого в треугольных рожках, передает один Федору и получает в ответ короткую благодарность. Достоевский с некоторым любопытством рассматривает мороженое и делает первый надкус. — Весьма необычный вкус. Мне нравится, но, кажется, оно вовсе не местное. Я прав? — Ты прав. Это итальянское джелато. Атмосфера наконец разряжается. Все произошедшие недомолвки растворяются и более не побеспокоят. Гоголь украдкой поглядывает на Федора, которому очень даже по вкусу пришлось иностранное лакомство, что не сдерживает нежной улыбки и уже вскоре справляется со своим мороженым, дожидаясь, когда закончит Достоевский. — Что-то не так? — спрашивает Федор, повернувшись к внезапно притихшему Николаю. — Нет, я лишь нахожу крайне милым, с каким воодушевлением ты ел мороженое. Достоевского такая прямолинейность не трогает, к несчастью Гоголя. Он лишь скептически приподнимает бровь, но не более того. — Останешься? — интересуется Николай. — А ты хочешь? — Приму это за согласие, — нарочито сдержанно произносит Гоголь и под недовольный взгляд проходит к шкафу, откуда достает два огромных мягких пледа, и передает один Федору, попутно выключая в комнате свет. Федор принимает плед, расправляя и накрывая им ноги, и готов уснуть сию же минуту, пока в комнате висит такая приятная темнота и тишина. Но действия Николая напрочь сметают все мечты. Одним нажатием кнопки на пульте висящий на стене телевизор начинает показывать новости, а после каналы сменяют друг друга, пока на экране не высвечиваются настройки. — Я вижу, что ты жутко вымотан, поэтому предлагаю просто включить что-нибудь, пока не заснешь. Есть пожелания? — Согласен на всё, кроме ужасов и боевиков. — Я сделаю тише. — Нет. — Как скажешь. Гоголь устраивается на подушках и жестом предлагает Федору ложиться рядом, однако сразу же получает отказ. Достоевский как упрямец располагается на другом конце и первые минуты правда следит за фильмом, вовсе не замечая на себе недовольно-скептического взгляда. Николай сдержал себя не подорваться в ту же секунду и самостоятельно притянуть упертого наследника, видя и понимая, что тот ужасно хочет спать, но при этом продолжает строить из себя недотрогу. Он терпеливо дожидается, когда Федор все же уснет, и притягивает его на свою сторону, поудобнее устраивая подле себя. Накрывает своим пледом, а следом и вторым, и только после этого позволяет себе сомкнуть глаза под умиротворяющую мелодию из фильма.