Часть 3
26 апреля 2021 г., 14:15
*UNKLE - The Piano Echoes*
***
Чонгук лежит на животе на их с Чимином огромной кровати с белоснежным постельным бельём. Он дремлет, чувствуя на щеках щекочущее тепло полуденного солнца и с нежностью улыбается, ощущая, как любимый подходит к кровати и затмевает собой свет, а затем ложится рядом. Чонгук чувствует на коже запястья ветерок от дыхания и даже сквозь сон его сердце трепещет: он предвкушает скорый поцелуй или объятья любимого. Чимин любил будить его ласками, это была своего рода привычка, и Чонгук никогда не возражал против такого пробуждения: иногда нежного и трепетного, иногда грубого и настойчивого с резким переходом на утренний секс. Чонгук какое-то время выжидал, едва не мурча от распирающих чувств и удовольствия. Утомившись ожиданием, он потянулся в сторону ветерка, чтоб нащупать подушечками пальцев любимое лицо. - Малыш..., - прозвучал словно в самой голове сладкий голос Чимина и Чонгук наконец приоткрыл глаза, всё ещё беззаботно улыбаясь. Пустота. На кровати никого. Там, где раньше спал Чимин, лежит лишь скомканное белое одеяло. Чонгук вздрагивает и резко подрывается с места, примыкая к изголовью кровати. Что, чёрт возьми, это было? В доли секунды реальность вторгается в ослабевший разум Чонгука, заполняя очередное пробуждение напоминанием о том, что его любимого человека больше нет, а все его галлюцинации, которые стали случаться всё чаще в последние пару недель, не более чем настойчивые проявления его скоропостижного сумасшествия. Сиюминутный ужас вскоре сменяет паническая атака и Чонгук начинает задыхаться. Он больше не плачет (видимо слёзные железы истощились окончательно), он просто тихо кровоточит внутри, надеясь, что вскоре не выдержит и сдохнет наконец. Тогда они с Чимином смогут наконец вновь быть вместе. Или не смогут.... В любом случае, это будет уже неважно. Это положит конец этой постоянной, нескончаемой агонии. - Чимин? - взывает Чонгук дрожащим голосом. Чимина нет и быть не может - Чонгук прекрасно это понимает, в этом убеждён его всё ещё функционирующий разум, но вот его сердце почему-то уверено в обратном. Никто не приходит на зов, а значит Тэхёна нет дома, что логично, ведь уже, судя по солнцу, полдень, а он должен быть на работе в это время. Чонгук мельком радуется, что друга нет. Да, он способен на хоть какого-то рода радость, пусть и такую гадкую. Он любит Тэхёна всем своим разбитым сердцем, но не хочет никого видеть в таком состоянии. Единственного, кого он хочет видеть, он не увидит больше никогда.... - Чимин..., - вновь зачем-то зовёт Чонгук и хнычет, скривив лицо в изнеможении. Тишина. Он подпирает коленки к груди и хватается за волосы, истерично пытаясь вырвать их. Бесит! Его вдруг невыносимо бесит всё! Бесит его ущербность и беспомощность, бесит Чимин, который бросил его, бесит Тэхён, который так опекает его, бесят боги, которые позволяют ему жить после всего, что с ним сделали! Им наверное всё это в удовольствие. Они не могли спокойно смотреть на чьё-то счастье, видимо. Волосы вырвать не получается, Чонгук ревёт и бьёт себя по голове: сначала руками, потом кидается на кровать и начинает биться на ней. Он извивается и рычит, лицо покраснело, вены вздулись: со стороны всё это выглядит как сцена из фильма про экзорцизм. - Чимииин! - вопит Чонгук не своим голосом, истекая слюной. Естественно, никто не откликается. Чонгук резко вскакивает на ноги и несётся в ванную. По дороге он едва не падает в обморок, так как ослабевший организм не был готов к такому неожиданному приступу бодрости. Чонгука это не останавливает: он влетает в ванную комнату и бросается к шкафчику, чтоб найти лезвия для бритья. Он покончит с этим! Сейчас же! Просто один правильный надрез и всё кончено! - Потерпи, любимый, я скоро, - причитает Чонгук, судорожно копошась в ящичке, и вдруг ненароком мельком бросает взгляд в зеркало и замирает. Сначала он даже не узнает человека, которого видит перед собой: худой, бледный, с большими, налитыми кровью глазами и потрескавшимися губами. Но дело даже не в лице, а в волосах: некогда чёрные пряди теперь были наполовину усеяны сединой. Чонгук застыл с нелепо раскрытым ртом. Несмотря на то, что потрясение стало его вторым именем, его нынешний внешний вид не оставил парня равнодушным. За какие-то полтора месяца из цветущего молодого человека он превратился в... это. Чонгук остыл. Он больше не рвётся скорей свести счёты с жизнью, не пытается лихорадочно отыскать нужный для этого инструмент. Чонгук вцепился мёртвой хваткой в раковину и залип на своё отражение. - Видел бы ты, во что я превратился..., - тихо произнёс он себе под нос, с презрением перебегая с одного глаза на другой. Что-то неожиданно промелькнуло в отражении позади Чонгука и он резко обернулся. Это что-то не было тенью или полноценным объектом, скорее какое-то движение в воздухе, какое-то искажение пространства или около того, но, тем не менее, оно не было похоже на обман зрения. - Чимин? - сердце Чонгука отбивает чечётку, пока он растерянно хлопает ресницами, оглядывая комнату. Чонгук никогда особо ни во что не верил, его можно было назвать атеистом, если бы не слабая вера в какие-то там высшие силы, которые вроде как каким-то там образом влияют на ход событий и судьбы мира в целом. Чонгук не заморачивался подобными вещами и просто жил своей обычной жизнью, иногда мысленно посылая благодарность этим самым эфемерным силам за удачу, и изредка кляня их же за трудности. Его не волновали экзистенциальные вопросы, проблемы духовного роста и прочая религиозная муть: парень просто хотел жить своей обычной жизнью, заниматься любимым делом и быть рядом со своим любимым человеком. Всё так просто. Было просто. Что происходило теперь, когда вся его жизнь в одночасье пошла насмарку, никак не укладывалось в голове. Он сходит с ума или начинает видеть какие-то вещи, которые другим недоступны? Не обнаружив никаких признаков чьего-либо присутствия в комнате, Чонгук вновь повернулся к зеркалу лицом и начал всматриваться в отражение. - Чимин? - голос дрогнул. Что он делает? Неужели он реально думает, что его парень мог стать призраком и сновать теперь вокруг да около? Нонсенс. У него просто окончательно и бесповоротно поехала крыша. Пора найти наконец лезвие и покончить с этим. "Лезвие". Чонгук открывает нижний шкафчик, вспоминая, наконец, где лежит заветный инструмент для скорейшего избавления от всего этого ужаса. Он достаёт маленькую коробочку и даже криво победоносно улыбается, сжимая её в руках словно Моисей скрижали завета. - Я нашёл, родной..., - шепчет Чонгук, улыбаясь нездоровый улыбкой. - Скоро мы будем вместе. Чонгук закатывает рукав пижамы и подносит лезвие к запястью. Как это лучше сделать? Говорят, что резать лучше не поперёк, как обычно это делают, а вдоль руки. Будто бы это эффективнее. Наверное стоит набрать воды и лечь, чтоб потом меньше возни было с уборкой. Уборка.... Что почувствует Тэхён, когда увидит его лежащим в окровавленной ванне? Каким ударом для него это будет.... Чонгук колеблется, руки дрожат, голова гудит, а сердце колотится так, что звон стоит в ушах. "Ну же, слабак! Всего одно выверенное движение!" - подтрунивает он сам себя и плотнее прижимает лезвие к коже. Грохот и треск. Чонгук вздрагивает и лезвие летит на пол. Кажется, что-то упало где-то недалеко. Парень выходит в коридор и тут же замечает лежащую на полу чёрную рамку с фотографией и кучу разбитого стекла. Он знает, что это за фото, но все равно нагибается и поднимает его с пола. Это был жаркий летний день, в котором всё было прекрасно: ярко светило солнце, пели птицы, благоухали цветы в клумбах, а Чимин был подобен греческому богу в своей изысканной красоте и бурной сексуальности. Они оба улыбаются, смотря в объектив, оба влюблены и источают счастье каждой своей клеточкой. На заднем фоне виднеется загородный дом родителей Чимина, ключи от которого были любезно предоставлены ими парням во владение, чем они регулярно пользовались, иногда приезжая туда, подальше от всех, чтоб отдохнуть от городской суеты и хорошо провести время. Чонгук против воли улыбается и где-то сохранённая, видимо, на этот случай скупая слеза неторопливо пробивает на его щеке мокрую дорожку. - Любимый..., - шёпотом выдавливает он и подносит фото к губам, чтоб оставить нежный поцелуй на изображении Чимина. Сердце вновь щемит и словно впрыскивает яд в кровоток, отчего голова вновь нещадно кружится, а картинка перед глазами начинает расплываться. Чонгук отдал бы всё, чтоб вернуться туда, в тот день, и чтоб он длился вечность. Он бы так хотел, чтоб у жизни была кнопка перемотки. Он бы всё исправил, не позволил бы Чимину погибнуть. Он бы не купил виски накануне их годовщины, они бы не напились и Чимин не опоздал бы на работу.... Это он! Он виноват в смерти любимого! Новое откровение неприятно ударяет в голову, заставляя Чонгука с остервенением сжимать фото в руке. Он кривится от душевной боли, распирающей изнутри и начинает медленно сползать на пол, потому что ноги отказываются его держать. Осколки стекла от рамки больно вонзаются в стопы, но Чонгуку плевать: он чувствует полную опустошенность и изнеможение, желая только поскорей провалиться в беспамятство и исчезнуть.***
- Чонгук! - пробуждение под обеспокоенный зов баритона становится для Чонгука новой тенденцией. Парень с трудом размыкает веки и видит перед собой размытое пятно, отдалённо напоминающее лучшего друга. - Ты в порядке? Какой глупый вопрос. Естественно он не в порядке, он уже давно не в порядке, что было бы очевидно даже слепому. Чонгук позволяет Тэхёну взять себя на руки и отнести на кровать: учитывая тот факт, что за последний месяц он потерял половину своего веса, это не составило особого труда. - Ты так напугал меня, - Тэхён плачет. Чонгук не видит его лица, потому что намеренно уставился в потолок, но он слышит, как голос друга дрожит. При других обстоятельствах он бы чувствовал себя виноватым, стал бы извиняться за то, что заставил друга переживать, но не теперь. Сейчас он, кажется, не способен хоть что-нибудь чувствовать. Он настолько морально истощен, что напрочь лишился любых эмоций. Но Тэхён чувствует иначе: ему больно, он устал от не самой приятной работы, постоянного стресса, и переживаний за друга, у него нет в жизни никого, на кого можно было бы опереться, он давно забыл, что такое чья-то забота и ласка, а уж тем более любовь.... Никто не знает и не интересуется, каково ему, но он и не привык жаловаться. Он твердит себе каждый божий день, что должен держаться ради Чонгука, должен позаботиться о нём, вытащить его из ямы во что бы то ни стало. Он не должен думать о себе и своих нуждах.... Чонгук лежит неподвижно, скрестив руки на груди как покойник в гробу и продолжает таращиться в потолок остекленевшим взглядом. Он чувствует только лёгкую боль от порезов на ступнях и слышит, как Тэхён копошится в комоде наверняка в поисках перекиси и бинта. Аптечка в ванной, Чонгук знает об этом, но надеется, что в рану попадёт инфекция, а потому желает, чтоб поиски Тэхёна заняли как можно больше времени. - Чонгук, где у вас пластырь? - голос Тэхёна всё ещё дрожит. Чонгук чувствует настроение друга, словно кожей ощущает его боль, будто стал каким-то радиоприемником, который принимает только низкочастотные сигналы. "У вас..." Нет больше никаких нас. Есть только призрак во плоти, которому мерещится призрак того, чья плоть покоится в земле. Чонгук молчит. Тэ не заслужил такого отношения, он самый лучший друг на свете, подобных которому днём с огнём не сыщешь, но Чонгук не может заставить себя не быть эгоистом. Он всё ещё хочет умереть и никак не может выбросить эту затею из головы. Тэхён не обижается и, недолго думая, идёт в ванную. Проходит какое-то время и Чонгук ощущает прикосновение к ступням, а затем и резкую боль. - Прости, Чонгук..., - Тэхён извиняется. Извиняется за то, что хочет спасти друга, за свою любовь и преданность, за заботу и самоотверженность, а Чонгук тихо его ненавидит, потому что не хочет, чтоб о нём заботились, не хочет, чтоб его любили, не хочет быть обязанным ради кого-то сохранить свою жизнь. Тэхён же словно чувствует, что Чонгук не хочет, чтоб он был рядом, и понимает, что оставлять его одного опасно, но не знает, что делать, потому что не может бросить работу. Кто-то должен кормить их обоих. - Что произошло? - забинтовав чонгуковы ноги, Тэхён присел на край кровати. Он не надеялся услышать ответ, но решил все равно задавать вопросы, полагая, что они хотя бы немного отвлекут друга от тяжких мыслей. Чонгук ожидаемо молчит, продолжая гипнотизировать потолок. - Чонгук..., - голос опять дрогнул. - Я не могу позволить тебе сделать это. Тэхён всхлипывает и сглатывает боль. От него буквально фонит болью и у Чонгука начинает кружиться голова от этого их общего ядовитого коктейля. - Тэ..., - Чонгук заставляет себя заговорить, но всё ещё не смотрит на друга. - Можешь отвезти меня кое-куда? Тэхён от неожиданности перестал лить слёзы и уставился на друга с отвисшей челюстью. - Куда? - В загородный дом, - с необычайным хладнокровием пояснил Чонгук. - У меня всё ещё есть ключ. Тэхён в полной растерянности. Он не ожидал услышать что-либо подобное и ничего не может поделать с сиюминутно закравшимися подозрениями относительно того, что Чонгук намеревался делать в том самом доме. Отказать, тем не менее, он ему не может. - Хорошо, - Тэхён позволяет себе прикоснуться к Чонгуку, хоть и прекрасно понимает, что сейчас для этого не самое подходящее время. Он бы хотел лечь рядом и обнять его, прижать к сердцу и не отпускать, но не может позволить себе подобное, так как друг явно не настроен на тактильные отношения, и Тэхён чувствует это. - Спасибо, - Чонгук на самом деле не чувствует благодарности. Он вообще ничего не чувствует, но всё равно произносит это слово на каком-то автомате. Прикосновение Тэхёна на ладони обжигает кожу, но ему всё равно. Пусть трогает, если ему так легче. Чонгуку не легче. И никогда уже не полегчает.***
Солнце светит так же ярко, как на фото, цветы всё так же благоухают, а птицы всё с тем же великолепием напевают свои жизнерадостные мотивы. Всюду свет и тепло, но Чонгуку холодно, у него в душе тьма, вокруг всё источает энергию жизни, а Чонгук чувствует, что в нём жизни больше нет, её отняли вместе с человеком, который был для него всем. Чонгук стоит перед невысокой металлической оградой и смотрит пустыми глазами на загородный дом родителей Чимина. Позади него, у своего старого чёрного мерседеса уже несколько минут стоит Тэхён и не решается хоть как-то потревожить мрачную медитативную сессию друга. Чонгук не знает, зачем попросил Тэхёна привезти его сюда, не знает, что он намерен делать в этом доме, так как, судя по всему, он не может даже решиться войти внутрь. Он чувствует почти животный страх и не понимает, чего ещё может бояться после того, как совсем недавно намеревался вскрыть себе вены. - Чонгук-а? - Тэхёну показалось, что они простояли у ворот целый час. Он ещё меньше Чонгука понимал смысл их поездки, да ещё и с учётом того факта, что ему пришлось отвоевать выходной для этой цели. Но, в то же самое время, он был готов исполнить любую, даже самую странную прихоть друга, если от этого ему станет хоть немного легче. - Сможешь забрать меня через пару дней? - неожиданно спросил Чонгук. Тэхён недоверчиво уставился на чонгуков затылок. Что он задумал? Оставлять друга одного в безлюдном месте в таком состоянии представлялось сомнительным решением. Чонгук же прекрасно понимал, что Тэхён не захочет оставлять его одного, но отчего-то вся эта затея виделась ему какой-то важнейшей (если после смерти Чимина что-то вообще можно было назвать важным) задачей. - Пожалуйста, Тэ, - Чонгук повернулся наконец к другу лицом и неожиданно для того вцепился в его красивые большие ладони своими исхудавшими бледными пальцами. Тэхён вздрогнул, не зная, что конкретно вызвало у него мурашки: холод ледяных рук друга или его жуткий, какой-то почти нечеловеческий взгляд. Чонгук смотрел долго, не моргая, отчего Тэхёну становилось дурно даже на физическом уровне. Он не знал, что делать: было очевидно, что Чонгук абсолютным образом не в себе и неизвестно что может натворить, но, в то же самое время, хоть малейшая вероятность того, что это пойдёт ему на пользу, всё же занимала небольшое место на другой чаше весов. Тэхён колебался, сжимая ладони Чонгука в ответ и пытаясь их обогреть, пытаясь поделиться с любимым другом своим теплом, уж если солнце на это оказалось неспособным. - Тэ..., - прошептал Чонгук со слабой мольбой. На самом деле ему было плевать, если тот откажется, так как он был настроен категорично в любом случае. Просто у него не было сил на сопротивление. Тэхёну больно и Чонгук чувствует это, но не хочет воспринимать. Всё, чего он хочет - скорейшего уединения в этом доме, пусть даже в нём не было смысла. - Хорошо, - наконец выдавил Тэхён, сглатывая подступившие к горлу эмоции, которые никому не нужны. - Но я заеду проведать тебя завтра. Пусть заедет. Маленькая уступка ради того, чтоб скорее отвязаться. Чонгук мельком в очередной раз пропускает мысль, что его самый лучший на свете друг не заслуживает такого пренебрежения, но он ничего не может с собой поделать. Он до болезненного зуда хочет скорей очутиться в этом домике, будто переступив его порог, он сможет чудесным образом вновь перенестись в тот прекрасный день, где они были так счастливы с Чимином....***
В ноздри вторгся лёгкий аромат древесины вперемешку с до сих пор витающими в воздухе отголосками сигаретного дыма. Чимин позволял себе много курить в этом небольшом помещении, не выходя во двор, так как не нужно было переживать по поводу соседей, а потому окружающие предметы основательно впитали в себя запах табака. Чонгук, бывало, выражал своё недовольство тем, что его любимый человек так много курит, вредя своему здоровью, но теперь ему все эти замечания казались нелепыми. Он сделал глубокий вдох, всё ещё стоя на пороге, и подумал, что теперь уже не имело никакого значения, сколько курил Чимин, потому что его больше нет, и виной тому отнюдь не сигареты.... Чонгук словно врос ногами в пол: вход в комнату, где они совсем недавно с Чимином были вместе, находился в нескольких шагах, но он не мог заставить себя сдвинуться с места. Он смотрел на слегка приоткрытую дверь с тем же выражением животного ужаса, с каким накануне пялился на Тэхёна: ему отчего-то казалось, что Чимин всё ещё там, вальяжно лежит на старом диване и смачно затягивается, украдкой бросая на Чонгука кокетливые взгляды. Чонгук вновь испытывал страх. Этот страх был связан с тем, что ему будто каждый день заново приходилось осознавать то, что Чимин никогда уже не появится, не вернётся вдруг домой и не скажет, что всё это было розыгрышем, Чонгук не проснётся однажды утром с осознанием того, что всё это было всего лишь кошмаром и нет ни малейшего шанса, что Чимин находится сейчас за этой дверью.... Чонгук несмело кладёт ладонь на бронзовую ручку и медленно толкает вперёд. Дверь с лёгким скрипом податливо ползёт в сторону, с каждой секундой обнажая всё больше болезненных деталей и впуская в лёгкие и сознание воздух, пропитанный сладко-горькими воспоминаниями. Чонгук вновь задыхается (панические атаки стали для него новой нормой жизни) и сползает на ближайшее кресло. Зачем? Какого черта он здесь делает? К чему он принял решение ещё на несколько дней продлить эту агонию вместо того, чтоб покончить с этим раз и навсегда ещё там, в ванной? Чонгук глубоко дышит, пытаясь избавиться от противного ощущения давления в груди и головокружения. Он знает, что паника не убьёт его и это только ещё больше бесит, потому что если бы было иначе, ему бы не пришлось накладывать на себя руки.... Сбоку что-то мешает сидеть, и когда Чонгук решает выяснить, что это, приступ тахикардии накрывает его с новой силой. Лиловая рубашка Чимина - та самая, в которой он был в последний день, что они провели в этом доме вместе. Чимин выглядел в ней великолепно, настолько великолепно, что у Чонгука буквально кружилась голова всякий раз, когда он видел его в ней. Та ночь была насквозь пропитана безумным сексом, а эта рубашка была вещественной тому уликой: на ней до сих пор оставались следы засохшей спермы. Руки Чонгука задрожали. В памяти вмиг начали проявляться картины того страстного вечера: Чимин улыбается с бокалом сухого в маленькой руке, усеянной кольцами и смотрит на Чонгука с вызовом, дразнит его, якобы невзначай проводя пальцами по влажным пухлым губам, слегка тут же их покусывая, теребит верхние пуговицы на этой самой рубашке, запрокидывает голову в очередном приступе заливистого звонкого смеха, вызванного шуткой Чонгука.... Чонгук слышит этот смех прямо сейчас в своей голове. Он резко встаёт на ноги и подходит к дивану, всё ещё держа перед собой вещь любимого с таким трепетом и осторожностью, будто археолог только что найденный артефакт. На тумбочке возле дивана лежит заурядная стеклянная пепельница с парой окурков, а рядом открытая пачка любимой марки сигарет Чимина и пустая бутылка из-под того самого сухого белого вина. Чонгук медленно приземляется на край дивана и ещё медленнее подносит рубашку к лицу. Он не может противостоять этому непреодолимому желанию и втягивает в себя запах рубашки так маниакально, как наркоман заветную дозу. Всё ещё ощущаются нотки цитруса и моря и ещё чего-то, что буквально прошибает Чонгука насквозь словно электрошоком, вырывая намученный судорожный стон. Это запах самого Чимина... Спустя столько времени, он всё ещё здесь, запечатлён на куске материи в то время как его носитель больше не существует. Чонгук внюхивается яростнее, мычит и что-то лепечет, вжимаясь в ткань так, словно в ней портал, через короткий он сможет вновь вернуться в тот вечер. Чимин.... Чимин.... Чимин! Чонгук рычит, сжимает рубашку уже не столь трепетно, а агрессивно, яростно. Запах сверлит дыры в его лёгких, выжигает мозг и сердце как какой-то химический реактив. Разъедает душу. Чимин! Больно невыносимо. Снова больно. Боль переходит на новый уровень, совершенствуется, эволюционирует. Чонгук скулит, всё ещё вжимаясь лицом в тряпку и вновь втягивает. - Чимиин..., - Чонгук с нежностью проводит тканью по щеке. - Любимый.... Чонгук внюхивается как умалишенный, боясь, что запах ускользнет, исчезнет. В этом маниакальном состоянии он пребывает так долго, что не замечает, когда наступил вечер. Чонгук сходит с ума, где-то краем сознания он понимает это, но ему абсолютно всё равно. Ничто больше не имеет значения, и все его жалкие попытки уцепиться за крупицы наследия любимого человека - лишь временное отступление от плана покинуть этот мир, своего рода прелюдия, ритуал. Ненадолго оторвавшись от вещи, Чонгук замечает краем глаза прямоугольную диванную подушку, лежащую у подлокотника, и бредовая идея проникает в его мозг раньше, чем он успевает осознать степень её бредовости. Плевать. Он хочет сделать это всем своим жалким существом, какой бы дикостью и отчаянием оно ни казалось: Чонгук берёт подушку и "одевает" её в рубашку. Он никогда не был склонен к каким-либо проявлениям фетишизма, но теперь его суть приобрела вдруг особый смысл. На какие-то доли секунды Чонгук ощущает спокойствие, иллюзорное удовлетворение, когда крепко прижимает подушку к груди и утыкается в неё носом. Словно измученный мозг позволяет ненадолго обмануть себя ради кратковременного забвения, мнимого ощущения благополучия. Будто Чимин вновь рядом, в его объятьях, цел и невредим, вот-вот произнесет какую-нибудь нежность, прижмется сильнее и поцелует. Эти фантазии мимолетны. Чимина нет, а бесплотная материя хранит молчание, не отвечая взаимностью. Лицо Чонгука искажает очередной приступ боли. Его скручивает изнутри, обжигает, он яростно сминает подушку в руках и безмолвно всхлипывает, тревожа звенящую тишину маленькой комнаты лишь прерывистым дыханием. Слёз нет, и боль от этого словно конденсируется, не находя никакого выхода, и разъедает внутренности. Теряя последние силы, Чонгук ложится на бок и, прижав подушку к сердцу, погружается в анабиоз. Такое с ним случалось теперь регулярно и могло длиться весь день: он просто тупо лежал на какой-нибудь поверхности и пялился в пустоту невидящим взглядом. - Чимин..., - зов бессмысленный, как и множество других, просто ещё одна очередная попытка ухватиться за крупицы, произнести вслух любимую комбинацию букв как посильную манифестацию чувств. Чонгук на мгновения проваливается в забытье. Тёмная бездна под веками словно утягивает в огромное пустое ничто, соблазняя иллюзией несуществования, и Чонгук поддаётся ей, всё глубже погружаясь в забвение. - Малыш..., - ласковый голос Чимина обволакивает пустоту, эхом разносясь по уголкам сознания. - Я здесь, малыш. Чонгук ещё крепче прижимает подушку и мягко касается губами ворота чиминовой рубашки. - Чимин..., - вновь произносит он, но из груди не вырывается ни звука. - Я с тобой..., - прозвучало где-то совсем рядом и Чонгук ощутил, как нечто похожее на ладонь аккуратно опустилось на его плечо.
