Разум графини и сердце крепостной

Несбывшиеся мечты и ожидания — всё, что остаётся ей сейчас. Мечтать о том, как графиня будет касаться её кожи, ласкать, как только первые лучи солнца едва коснутся промерзшей земли, как она будет смотреть на готовящую завтрак помещицу тайком из-за угла. Ждать её первого шага, хоть и прошла неделя. Ждать извинений, хоть они и тоже были. Ждать хоть какого-то знака, хоть и запретила каждый из них, пока графиня замерзала на снегу, умоляя простить. Что бы сделала она сейчас, если бы могла вернуться? Села бы рядом, не взирая на холод, на снег, который подобно проказнику пытается дотронуться кожи и оставить морозный отпечаток. Притянула бы к себе поближе, зарываясь неподвижными покрасневшими пальчиками в шелковистые волосы графини, в которых запутались снежинки. Шептала бы извинения за собственную малолетнюю дурость, что чуть не стала концом и крахом.

А она и стала…

— Машенька! — она не слышит, что мать кричит следом. В голове лишь голос графини, неустанно кричащий так её имя. И совсем нет разницы для чего: чтобы накричать за открытую дверь в мастерскую, за глупую оплошность с Надюшей, за оставленные и не надетые носки этим утром или простой зов о помощи с эскизом. Или крик, который заглушает все ее порочные мысли, что выходят за рамки приличия и настигают её, лежащую в постели в мечтах о прекрасной жизни с графиней. — Матушка, повторите, пожалуйста! Прослушала… — Третьякова виновато опускает глаза в пол, рассматривая отошедшие друг от друга доски, и пытается вспомнить, с каких пор так обращается к матери. — Маш, все в порядке? Ты сама не своя с приезда. Не хочешь выговориться? Я пойму! — убеждает её мама, вот только девушке так не кажется. Именно поэтому она предпочитает стоять столбом и ждать указаний. Совсем как крепостная. — Что ж, тогда к колодцу сходи. — Мать обречённо вздыхает и отворачивается к тазу с водой, но последние события заставляют вздрогнуть и обратиться к дочери. — Будь только осторожней. Сплетни ходят всякие после произошедшего. — Предупреждает её мама, а Маша не может поверить собственным ушам. Она ведь ослышалась? Как бы не так. — Что? Какие сплетни? — она отодвигает стул и внимательно рассматривает фигуру матери. Та явно что-то не договаривает, стараясь укрыться от пытливого взгляда. — Я вышла во двор на следующий день. А возле соседского забора собрались крепостные. Шепот было слышно издалека, и… — Татьяна умолкает и смиряется с тем, что дочь тот час рванет к любимой, как только узнаёт правду. — Я узнала, что графиня просидела там до самого вечера, пока ямщик не решился к ней подойти. Захворала сильно. А сплетни пошли про неё по всему городу, говорят, даже царь приезжал. — Поясняет она, но в это не верит. Мало ли что скажут? Какое царю до этого дело? Вот только сердце у Машеньки в груди опасно колотится, потому что графиня больна. А царь… Он хоть и добр к ней, но боролся за них не меньше, чем Пушкин. И что? Все бестолку. — А ещë… Поговаривают, что после твоего отказа все прознали о её неприемлимой любви к девушкам и отказались с ней дело иметь. Ох, Машенька, — женщина тяжело вздыхает, желая продолжить разговор. Вот только продолжать не с кем. Машу и след простыл.

***

Хмурое небо над её головой отражает душу. Там так же тоскливо, паршиво и гадко. Но у Третьяковой нет времени на ненужные разъяснения собственных чувств, ей надобно только побыстрее домчаться до графини и помочь хоть чем. Все, что попросит. Ведь её желание — закон для Машеньки. И как это иронично. Староватая лошадь, стоящая в загоне, похоже, понимает тревогу хозяйки и скачет быстрее, пачкая копыта в снегу и кое-где видневшейся слякоти с прогнившими листьями. Маша спешивается с лошадки и даже не тратит времени, чтобы отдышаться. Забегает на порог и колотит оледеневшими костяшками в дверь. Мучительные минуты и на пороге стоит донельзя удивленная Ольга. То сменяется шоком, а потом она и вовсе гневается на Марию за столь безрассудные решения. — И как ты посмела сюда явиться? — неожиданно огрызается она, осматривая гостью. — Знаешь, что про барыню говорят? Убирайся, она тебе не будет рада. — Пухленькая девушка собирается закрыть дверь, небрежно закидывая полотенце на плечо, но Маша цепляется за край двери, смотря на Ольгу чересчур грозно. — Мне нужно к ней! — грубит Третьякова и резко тянет на себя деревянную дверь. Ольга отходит назад, обреченно хмыкая и пропуская бывшую знакомую. — Она спит, — бросает повариха и уходит в столовую. Маша поднимается слишком медленно. Одна ступенька — одно воспоминание. Перед глазами картинки прошедшего. Словно не здесь, не в этой жизни, а совсем-совсем давно это случилось с ней. Помнит, как впервые поднялась на третий этаж, помнит, как впервые зашла в мастерскую, как чуть не вылетела из-за своего любопытства, как ссорилась с графиней из-за её излишней вспыльчивости и неумения держать язык за зубами. Да оно ей и не нужно было. Помнит, как спустилась в свой день рождения в столовую, смотря на готовящую завтрак графиню и несвойственно волнующуюся, когда Маша открывает коробку с подарком. Помнит, как Лаура узнала о причине её шрамов, помнит, как успокаивала, ведь они не так ужасны и поэтому можно надеть то платье, что безбожно потопло потом в грязи. Вспоминает про дуэль. И сколько же было пролито слез, когда она увидела Лауру на полу, в луже собственной крови, тщетно пытавшуюся защитить свою любимую от врагов. Помнит, как таяла в её руках после ночи пыток, когда помещица осторожно касалась её повреждённой кожи, стараясь не причинить ещё больше вреда. Помнит, как Лаура стащила с себя окровавленную темную рубашку, чтобы обнять. Впервые за долгое время. Помнит, как податливо себя вела, горя от прикосновений графини и как беспрестанно умоляла двигаться ниже, быстрее и нежнее. А что было дальше… То вспоминать ей не хочется. Ступеньки закончились. Их история, похоже, тоже. Заветная дверь и лишь шагов тридцать до нее. — Девушка, вам сюда нет ходу. — Голос совсем тихий, испуганный. Маша разворачивается, замечая перед собой незнакомку со светлыми тепло-карими глазами. И опасная догадка бьёт по больному. — Как тебя зовут? Кто ты? — нападает на неё Третьякова вопросами, потому что эта бесстыжая девка посмела сюда подняться. И должно быть она важна для графини, раз ошивается здесь. — Катерина, личная служанка графини Лукиной. — Представляется девица с чёрными волосами за спиной, заплетенными в косу. Коридор перед глазами Маши плывет и она прикрывает глаза. Не может этого быть! Не может! Но станет ли ей врать эта неопытная личная? Марии плевать. Её выводит только присутствие Катерины на третьем этаже. Бывшая крепостная не находит нужным представиться, сказать хоть слово из мер приличия. Молча обходит очередную причину испорченного настроения и спешит в спальню Лауры. — Вам туда нельзя! Я же сказала! — повторяет она чуть грубее прежнего. — Мне здесь, — Маша указывает вокруг, — можно куда угодно. — Убеждает она Катерину и скрывается за дверью спальни. Тепло и уют — её окружение на ближайшее время. Как же она соскучилась. Каждый уголок стал родным, исследованным «от» и «до». На кровати мирно спит графиня, сложив руки на животе, и лишь изредка поводит бровью, чуть хмурясь от снов. Маша замирает у её ног и рассматривает черты лица. Никогда она не видела её в простой белой ночнушке в пол. Видимо их разлука не идёт на пользу вкусу графини. Хлопковая ткань намокла у самой шеи от жара тела. Испарина на лбу, на подбородке и влажные волосы у висков. Лихорадка из-за простуды, и Бог знает, что ещё. Она присаживается в кресло, что они тысячу раз клялись выбросить. Слишком много бед от него. И Маша точно избавится от него, если они помирятся. Откидывается на спинку стула, грея ладони между ног. Как же она привыкла к этому. Скидывает шубу и вновь опускается в местечко раздумий. Когда-то так сидела Лаура, стараясь сдержать злобу на жалкого подонка, посмевшего пытать её девочку. И через что они только не проходили… И после этого отдалиться? Перестать общаться? Глупость, да и только. Тепло комнаты постепенно пробирается под её платье, заставляя расслабиться. Хватка ног ослабевает, потому что ладони согрелись. И сама Маша с головой окунается в сновидения, где все по-прежнему прекрасно.

***

Белый потолок встречает её совсем не приветливо. Тело ломит, а голова нещадно болит, угрожая расколоться. В горле першит, она бы и попила, вот только больно глотать. А личный врач твердит, как попугай: «пару дней и температура спадет.» И Лаура готова послать его в ад, потому что пользы, как от козла молока. Хочется повернуться на другой бок, но в постели совсем неприятно находиться. Нужно позвать новую личную служанку, чтобы перестелила. Она и собирается это сделать, вот только взгляд падает на женскую фигуру, уснувшую в кресле. Машенька. Здесь. На душе так легко и спокойно, но только до момента, когда она вспоминает о царе, его неустанных нотациях, о слухах и сплетнях, что обвили её дом коконом грязи. — Поднимайся! — хрипит графиня, глупо надеясь закричать, как прежде. Маша не реагирует на её сиплый голос и продолжает спать. Лукиной ничего не остаётся, кроме как потрясти её за плечо и выставить из поместья. Да, она будет грубой, бесчувственной и воюющей за свою репутацию. Не пристало какой-то девчонке портить ей карьеру. И лишь где-то на краю сознания шатается правда. Не нужна ей и даром эта карьера, известность, нескончаемый поток заказов. Нужна эта строптивая девица, из-за которой её хотят сжечь на костре. Да, крестьяне так не образованы и бестолковы, что становится страшно. — Вставай! Ну же! — Лаура теребит её по плечу, и Третьякова соизволяет открыть заспанные глаза. — Что здесь забыла? — Лукина хватается за горло, потому что трудно говорить. Ищет глазами графин, наливает в граненый стакан и жадно глотает горячий чай с малиной и лимоном, хотя ожидала воду. — Я хочу поговорить… — и всего-то. О чем? Маша понятия не имеет. — Мама сказала, что про тебя ходят разные слухи. Они про нас? — Мария не осмеливается подняться с кресла и подойти. Мало ли… В неё полетит тот самый стакан. — Нет никаких «нас», глупая. Меня хотят сжечь на костре за любовь к девушке, а Александр Павлович… Хочет меня лишить статуса за разорение с тобой будущего брака. Про Пушкина я и вовсе говорить не стану. — Она мучительно улыбается и усмешка не покидает лицо. — Дураки… И все, как один, что-то нашли в тебе. И я — такая же дура. — Лаура ставит стакан на тумбочку со всего маху и разворачивается к Маше. Разговор ничем хорошим не закончится. Обе это понимают. — Лаура, прости… — Маша поднимается с кресла, набравшись смелости. Подходит ближе, но не чтобы смотреть в глаза. — Я могу это как-то исправить? — надежда плещется на дне печальных малахитовых глаз и Маша теребит рукав платья. Совсем как раньше, когда робела от одного взгляда графини. А ничего и не изменилось. — Нет, — шепот и тишина. Графиня непреклонна и не собирается её прощать. Вот только гнев и злоба где-то потерялись. Маша думает секунд семь и опускается на колени, склоняет голову и ждёт приказа. Не крепостная, но верная, доверчивая. — Не нужно, Машенька, поднимайся! — холодные пальцы скользят по подбородку, а бывшая крепостная вздрагивает. Как же давно её так не называла Лаура. — Все закончилось. Ты свободна, а я буду лишена титулов к концу зимы. — Горькая усмешка трогает её потрескавшиеся губы. — Я не жалею ни капли о том, что было. Спасибо тебе, Машенька! Я… тебя люблю и всегда буду. Тебе пора, — она мягко касается её плеча, в последний раз запоминая нежность её кожи и хрупкость тела. Маша теряет голову и напрочь забывает, что приходила помочь, приходила все исправить. — Я… тоже тебя люблю! Н-наверное, так будет лучше? — снова этот взгляд, полный надежды, от которого глаза графини мгновенно наполняются слезами. Она неуверенно кивает и прикрывает глаза. Маша уходит прочь из поместья, и, только когда лошадка скрывается из виду, Лаура позволяет эмоциям взять верх и умолчать, что только Маша может спасти её от потери всего, что графиня имеет.

Но поздно. Ничего уже не исправить. Хотя так ли думают они на самом деле?