Забытый Имперским городом

Ноги гудят после длительного перехода. Расстегнув меховую куртку, Гран наслаждается прикосновениями ветерка, непривычно тёплого после сиродильской стужи Месяца заката солнца. Не размыкая век, устало прижимается спиной к холодному неровному камню пологой горы и вытирает липкие ладони, остро пахнущие железом. Чуть выше над головой есть небольшая пещера, благодаря его же усилиям ставшая тихой и безопасной. В умиротворяющей тишине вечернего Ввандерфелла звучит короткий смешок. Обитавший в пещере выводок никс-гончих обеспечит запасом пищи и Грана, и Цилиндрика. Как оказалось, сырое мясо индрики очень даже едят: ещё спасая будущего питомца от контрабандистов, Гран это заподозрил. Индричье строение морды очень уж похоже на псовое или волчье — то есть, хищничье. Сверху доносится сочный хруст: по пологому склону Цилиндрик поднялся в пещеру, и теперь подтверждает теорию на практике. — Ешь, не обляпайся, — бурчит Гран. Тело сковала приятная ленность — зачем куда-то идти, когда здесь и сейчас так хорошо? Гран любуется огромным рыжим грибом, широкую шляпку которого то и дело задевает длинное щупальце покачивающегося в воздухе нетча. Гран наблюдал бы за пасущимся нетчем и дальше, пытаясь вспомнить: шесть щупалец — это у самца или у самки, но усилившееся головокружение вынуждает закрыть глаза. Сильный запах огромных грибов поначалу кажется приятным, но со временем нос закладывает, а в виски отдаёт назойливая пульсирующая боль. Когда волос касается что-то тёплое, пусть въедливый, но всё же аромат грибов перебивает куда более резкий запах сырого мяса. — И я тебе рад. Гран наощупь находит пернатую шею. Гладит осторожно, помня о бороздах шрамов, оставленных дравшими кожу шипастыми цепями, и грустно улыбается. Нордско-имперский полукровка и лазурный индрик — более чужих этим красивым, но суровым землям существ трудно отыскать. Привстав, Гран обнимает шею Цилиндрика обеими руками и касается щекой мягких перьев. Чуждость поднимает со дна разума волны страха, и Гран тонет в них крохотной щепкой. Десять лет назад он был здесь своим. Он мог остаться и жить в этом удивительном краю, как хотел того на самом деле, но вместо этого сбежал, даже не попрощавшись. Сбежал ради чужой войны, в которой потерпел поражение. «Я недостоин быть принятым обратно». Цель — рядом, в нескольких часах пути. Указанный на карте маршрут Гран выучил наизусть, но вместо того, чтобы следовать нужному пути, он продолжает прятаться в пещерах, загнанный переживаниями. «Как я буду смотреть ему в глаза? Какими словами объясню побег и возвращение?» Днями и ночами Гран думает над этими вопросами, прерываясь на заботу о Цилиндрике. Когда ты нужен ближнему, зацикливаться на самом себе последнее дело — даже если мир разлетелся на осколки, а вместо новой картины получается бесформенная масса. Помогая Цилиндрику Гран и сам чувствует себя лучше. Нет сейчас большей радости, чем видеть, как медленно, но стягиваются длинные раны. Настороженность сменяется доверием: Цилиндрик всё чаще подходит, чтобы Гран почесал его промеж рогов, погладил шелковистые перья или чем-нибудь угостил — даже если полчаса назад индрик точно был кормлен. — Как думаешь, есть у меня хоть малейший шанс вернуться? — Вуп! Цилиндрик то ли пить хочет, то ли чтоб за нижним правым ухом почесали. Ведомый порывом рвануть в путь и решить уже вопрос, Гран поднимается на ноги, но поворачивается к дороге спиной. Не сегодня. Скоро ночь, и н`ваху с лазурным индриком путешествовать в темноте слишком опасно. «Но завтра точно отправлюсь», — обещает он себе в который раз. Гран не успевает открыть глаза, а его уже приветствуют тошнота и головная боль. Из носа льёт так, что небольшая пыльная тряпочка становится мокрой насквозь. «Скамповы грибы, ненавижу!» — Гран заходится оглушительном чихе. О том, чтобы предстать перед Наримаром в таком виде, не может быть и речи — надо подождать хотя бы пару дней, пока организм привыкнет к дурацким грибам. Мысль разумная, но додумав её до конца, Гран поднимается на ноги и собирается в путь. Страх будет вечно сдерживать его, каждый раз применяя новые оковы. Переполненный неверием и тревогой, Гран отправляется в путь. Сидя верхом на индрике, то и дело проводит ладонью вдоль пернатой шеи, и от ощущения живого тепла становится легче. Гран думает. Шеренги фраз выстраиваются в парадные речи — одна складнее другой, но все пустые. А правильные слова... их нет. Имперцы, любители красноречивых выражений и бесконечных руководств, не составили ещё памятку о том, как признаваться в чувствах, которые десять лет прятал от всего мира, и в первую очередь от самого себя. За пологим холмом виден бежевый забор. Тело окутывает жар. Теперь не существует ни головокружения, ни насморка. Мир сжимается до высоких ворот, пройти через которые — это хрупкая, бережно хранимая мечта, превратившаяся в цель. Гран спешивается. Чем меньше остаётся шагов, тем сильнее страх сдавливает горло. Тело будто сковано парализующей магией — ватное, непослушное. Сочащиеся паникой мысли оглушают пронзительным звоном. Десять лет — слишком долгий срок. Чувствам, спрятанным в далёком тайнике, следовало сгореть, истлеть, исчезнуть, но с Граном этого так и не случилось. Случилось ли с Наримаром? Узнавать страшно, а жить в неведении больше нельзя. «Слишком долго я любил. Любил в тайне не только от тебя, но и от себя самого. Дашь ли ты мне слово спустя столько лет? Позволишь ли раскрыть все секреты?» Так или иначе, пути назад больше нет. И сделав глубокий вдох, Гран с силой стучит в запертую дверь. Спустя целую вечность ему открывают.