Конец Метафизики

Чертя за кругом плавный круг…

Гортанный крик коршуна протяжно разносился над пустынным лугом; в ржавом блеске закатного солнца полувековое дерево отливало бронзой. Насыщенный, густой цвет, будто неаккуратный художник попортил холст грязным мазком. Оловянные тучи, разбрасываясь дождевыми опилками, грузно перекатывались по небосклону. Стоять было тяжело: от круговерти небесных тел, сплетающихся в медленном танце, раскалывалась голова и ломило нервы. Подлунный купол неба напоминал цилиндр со сломанными осями, он словно валился беспрестанно на бок под собственным весом: чуть тронь — и мир перевернётся. Под деревом растянулось упавшее тело. Бурые пятна запёкшейся крови крапинками испещряли ствол и ветви, теряясь в лучах света. На лице мертвеца застыла бессмысленная гримаса: вывернутая наискосок челюсть, торчащие хрящики носа, опухшие ошмётки губ обнажали полуразорванную ротовую полость, наполненную кровавым месивом — содержимым желудка. Правую голень раздробил метательный камень. Руки были неестественно вывернуты, а из левого локтя торчал cкол сломанной кости. Труп этого ребёнка ничем не выделялся на фоне прочих человеческих останков, распластавшихся то тут, то там. Останки принадлежали беженцам, перебитым по приказу властителя рыцарями — пусть клинки обагрились кровью, но с наступлением вечера вражда из их сердец сотрётся, они отправятся на бал, танцевать под шумные выкрики гостей. Да, «нежность смоет кровь» — пожалуй, но только плоть останется гнить. Следовало бы забыть о мёртвых, как забыли уже мечи убийц и те, кто отдавал приказ. Однако он не мог забыть. Память его неисчерпаемая безгранично простирается с усеянных трупами холмов к самой вершине свинцового купола небес, вот-вот готового пасть под собственной тяжестью. Он видел смерть несчастного ребёнка, удар подковы, разламывающий молочные по цвету, мягкие кости голени, видел, как руки выкручивают железными путами, как вздёргивается голова, когда убийца тянет за верёвку. И люди выли. Долго и беспомощно. А затем гортанный крик коршуна разнёсся над пустынным лугом, и солнце, клонясь к закату, живописало в ржавом свете бронзовое дерево, едва заметно запачканное бурыми крапинками. «Ты видишь мощь человеческого гения?» Чей-то умудрённый, гнусавый голос заставил его встрепенуться. Откуда доносился звук? Ах, из приоткрытой двери в столовую. Вон там она, за холмом, где в конском помёте лежала с задранным кверху задом какая-то женщина. Светские мыслители собрались после ужина обсудить дела насущные в государстве. Один пожилой господин, слегка горбатый и на лицо неприятный, всё гнусавил что-то. Видимо, потеряв терпение, повысил голос, и теперь его слова доносились откуда-то из-за усеянных истерзанными трупами холмов. Меж ними, в самой лощине, и находилась дверь, а подле валялись измазанные, испещрённые стрелами тела. «Я говорю: человеческий гений — это техника. Преобразование. Природа крайне немилосердна к своим обитателям, животные вынуждены питаться друг другом для выживания, и когда тотальное изменение через вспомогательные механизмы создаёт новую среду, новую природу, человеку, — только вдумайтесь! — более не нужно, как животному, искать пропитание в природе, напротив, теперь все прочие животные приспосабливаются к человеку, становясь пропитанием. Это и есть техника — преобразование!» В голосе этом отражалась полнота безыдейности и повседневной раздражительности, надуманная обидчивость и рутинная «мудрость», — и он неспешно, отмеряя шаги, направился к выходу. Безо всякой брезгливости он наступил на лицо женщины, зарытое в лошадиное дерьмо. Мерзостная жижа расплескалась, пачкая изношенные сапоги и нижний ярус двери. Потянулся, чтобы ту захлопнуть за собой, как вдруг обнаружил, что, напротив, раскрыл дверцу. Совсем другую, ветхую и приземистую. Вместо залитых ржавчиной холмов и серой столовой обнаружилась узенькая, давящая со всех сторон каморка без окон. Шёл первый час ночи. Настенные часы радостно тикали, словно возвещая нечто безусловно хорошее, нечто вот-вот сулящее наступить. Почему-то его рука сжимала рукоять кухонного ножа. Последний шаг, и вот перед ним спящая девушка, за неимением одеяла закутавшаяся в белокипенную сорочку. Он медленно пробежался стёртыми пальцами по совсем детской коже, потом провёл ладонью по ещё пухловатым щекам и занёс руку. Прозвучали слова, ему не принадлежащие, сказанные совсем чужим голосом. В том звучала полнота безыдейности, что отливала в ржавом свете закатного солнца бронзовым деревом. Удар.

1

Витающие столбы пара застилали взор. Тело неторопливо возвращалось к жизни, обильно изливая накопившийся пот. Genuß приподнялся и тяжело выдохнул, вновь забивая лёгкие паром. — Сон? — бросил он в пустоту, вовсе не рассчитывая на ответ, хотя последний не заставил себя долго ждать. — Да, — прозвучало гнусавое ворчание из приоткрытой двери в столовую. На сей раз та находилась не среди трупов, но на высоте нескольких метров, среди металлических труб, свесившихся с потолка. Пожилой господин продолжил говорить, но Genuß уже его не слушал.

***

Сэм плохо знала свою жизнь. Если записать все мало-мальски точные сведения, собранные в течение непродолжительного существования, то скудная биография едва бы насчитала больше двух листов. И то, там бы в основном значились физические характеристики, каковые обыкновенно дают новорожденным в Нерании: рост, вес, цвет кожи и глаз, угол вытянутости черепа (поди ж не эльф какой-нибудь!) да тому подобное. Так иногда случается, что человеку с самого рождения не везёт оказываться в неблагоприятных обстоятельствах. Тогда целые куски жизни будто пропадают в никуда, исчезают выброшенными в немую пустоту вселенной, откуда возврата можно не ждать. Здесь-таки Сэмми и не свезло. Интересное, кстати, имечко; долговязый воспитатель приюта на севере от Шевоской границы — необыкновенно тощий старик, чуравшийся всякого бранного выражения и белевший мертвецом от малейшего вида крови, — не придумал ничего лучше, чем назвать всученную ему белобрысую сироту Семирамидой. Имя принадлежало святой деве из Писания, отличавшейся главным образом ненавистью к полукровкам всех мастей. Говаривали, что имена святых пророчат своим избранникам нрав своих прежних носителей. «Что ж, — вздыхал настоятель, — хоты бы по части взбалмошного темперамента, как выяснилось, то — правда». К совершеннолетию окончив гимназию и первые два курса университета (на дальнейшее обучение сиротские гранты не распространялись), Сэм держала экзамен на преподавателя изящной словесности, как то было принято большинством недоученных барышень, и по вручении диплома перебралась в портовый город Тиль-Андрас. В то время торговые связи во внутреннем море Нерании наконец наладились, потому бывший провинциальный городок процветал как никогда прежде. Сэм без труда обзавелась должностью личной учительницы родного языка для дочери одного влиятельного буржуа: работёнка непыльная, жалованье достойное, а сама подопечная отличалась не по годам развитой усидчивостью и жалобной робостью, и только в присутствии отца она становилась смелее, даже приобрела известную среди детей наглость корчить рожицы, покуда широкая спина родителя укрывала её от пристального взгляда Сэм. Хватало пары резких слов — необязательно бранных — у девочки тут же наворачивались на глаза слёзы. Сэмми в свою очередь с отрочества росла своевольной и наглой, даже слишком бесстрашной, оттого исключительно послушная ученица вызывала у неё видимое отвращение. Благо, родители на уроках не присутствовали, да и желания не выказывали. Так уж заведено среди успешных предпринимателей: владельцев заводов, фабричных или логистов, — всякое образование являлось для них вещью потребления единственно престижного капитала, скорее разумеющегося по размеру, нежели действительно необходимого их детям для дальнейшего существования. Делать, однако, было решительно нечего: Семирамида откровенно скучала. Едва уроки с непутёвой подопечной подходили к концу, Сэм оказывалась наедине с почти неисчерпаемым источником времени, которое как-то приходилось коротать. Первое время Сэм много гуляла; подолгу останавливалась на набережной и рассматривала витрины, откуда весело и безжизненно глядели богато одетые манекены. Ближе к вечеру по центру города разливались чарующие огоньки и разноцветные искры, оживляя безлюдную набережную, и немые манекены приобретали особенные лоск и энергию, не читающиеся при свете дня. Просто глядеть скоро наскучило. Тогда Сэм начала заглядывать, ходить по музеям и посещать выставки: брала без разбору первые попавшиеся билеты, не считаясь с ценой, и невыносимо долго блуждала в отделанных золотом залах, вдоль стен, единообразно увешанных картинами. Сэм отчётливо помнила, как в одном из выставочных помещений увидела памятник повстанцам — широкая грудь мужественного Ворона, боровшегося с благородными господами во имя народа, выглядела исполинской, наверное, даже чересчур огромной. Расслабленная поза его никак не соотносилась с напряжением мышц рук и груди, а застывшее выражение глаз в беспокойном сознании Сэм скорее выдавало убийцу, чем героя. Впрочем, помимо неё более никто не находил пустые склеры давнишней статуи чем-то жутким или хотя бы заслуживающим пристального внимания. В одной из галерей Сэмми познакомилась с братией молодых художников: случилось однажды полному юноше с едва проглядывающими усиками и его весьма симпатичному товарищу попасться ей на глаза. Компания необычная, если не сказать из ряда вон, – первый бросил юнкерское училище, о чём говорил с видимой гордостью и без зазрения, а второй отличался длинной шевелюрой, чем поразил Сэм. В конце концов лишь фамильным магам вне зависимости от пола дозволялось носить волосы любой длины… А тут обыкновенный парень, ничем не выдававший страха сойти за ведьму или какую-нибудь мерзкую метаморфозу оной. Торжественная смелость сквозила как во внешнем виде парочки, так и в горячих речах. Не даром же они пришли «посмеяться с презренного конформизма». Сэмми таких слов не знала, потому, словно зачарованная, приблизилась к молодым людям и спросила, чего последние имели в виду. Полный юноша, достав папиросу прямо в здании музея и вовсе не чураясь своих привычек, важно закурил и приосанился. Он пропустил дым через ноздри, после чего принялся говорить каким-то молодецки надменным тоном, тотчас же покорив бунтарское сердце Сэм. Рассказывал, впрочем, он о вещах, в которых ничего не смыслил, даже будучи сам художником, но впечатление производил грандиозное. — Я вам говорю, сестра! — да, юноша непременно называл её «сестрой», блистая эмансипационной самоотверженностью. — Древние люди использовали дар своего гения для преобразования природы, а не ради тщедушного ей подражания. Вот, к примеру, взгляните на это «полотно»! — и художник указал на портрет бывшего короля Нерании, выполненного с исключительной точностью, вниманием к деталям. — Фи! Такое можно разве что ставить на первую строку в учебном пособии для гимназистов. Это подлое предательство всякой художественной ценности во имя каторжного труда. Должно быть, вы не верите. Ах! Бедняжка! А ведь на эту картину — простите, заказ — Эрнст Бахель потратил более полугода. Представляете себе? А всё ради чего? Что он передал этим портретом помимо пижонской напыщенности аристократической власти? Ха, какая глупость, прости нас Иодор! А ведь есть дураки, в самом деле считающие эту каторгу искусством. Знаете, как древние люди звали вот такие вот «порисульки»? Семирамида неуверенно помотала головой и покорно поинтересовалась: — Нет. И как же они это звали? — Неудивительно, что вы не знаете! — ещё более раззадорился юный теоретик искусства. — τέχνη! «Ремесло», «умение». Слышите, как звучит? Тӭ́хнэ! Техника, Мирвала его подери. Большего оскорбления нет для художества, чем зваться «техникой»! И она прониклась. Выращенная в относительной строгости провинциального монастыря с угрюмым воспитателем, Сэм чувствовала за бессмысленной бравадой стремящегося понравиться юноши нечто иное, противоположное привычной жизни. Ей захотелось свободы. Свободы бросить юнкерское училище и не стыдиться того прилюдно, и, может, свободы отрастить длиннющие патлы и в ус не дуть, что сочтут ведьмой, что будут таращиться на улице, – чего доброго, ещё и задержат. Ну и пусть! В груди билось желание забыть о бесконечных догмах, о всякой до тошноты приторной морали и приличиях. Ах, везде эти шеоловы приличия! «Руки на стол не клади, голову строго между плеч держи, не думай склоняться или облокачиваться, читай лишь поучительные истории, слушай только большие оркестры, где десятилетиями играют одни и те же классики»! И Сэм, разумеется, пошла с художниками. Ей показали совершенно новую для сироты салонную жизнь. Молодые люди, обременённые бедностью и бездарностью, собирались на квартирах у более состоятельных товарищей и проводили длинные светские вечера. Громко говорили о политике, о бестолковой императрице Юстиниане и не менее бестолковых заседателях в палате общин. «Эти идиоты вот уже третье собрание выносят пункт о внутренних ценах на шерсть! Крестьяне — люди крайне смышлёные, пока не тянутся рассуждать об экономике!» — часто слышался от кого-то упрёк, пускай и сидели в палате общин далеко не крестьяне. Много болтали о весёлом: о телесности, о женщинах, о мужчинах. Говорили и о социальных преобразованиях, разнородных социальных формациях и социальных структурах, прибавочных продуктах и ещё о многих вещах, начинающихся со слова «социальный». Впрочем, иногда речь заходила и об искусстве. Вот тут-то Сэмми узнала много интересного о художестве, о чём прежде и не догадывалась. Об эскизах, о композиции и пропорциях, о визировании… Волшебное какое слово — визирование. Поначалу ей нравилось в новой компании, нравилось внимать и слушать. И всё же очень быстро стало надоедать. Темы для разговоров у салонных мыслителей исчислялись пальцами одной руки, да и ничего принципиально отличного они не рассказывали. Рассуждали всегда однообразно, точно бы им кто-то написал шаблон, по коему все заучивали наизусть вместо словосочетаний лозунги. Сэмми попыталась как-то поспорить с одной изумительно некрасивой художницей, держательницей целой студии, так её подняли на смех. А полный юноша, некогда рассказывавший про «технику», покачал головой и горько заключил: «Вы меня сейчас та-ак разочаровали, сестра!» Сэм сделалось обидно, захотелось сейчас плеснуть тому в лицо дешёвым вином, стоящим как раз подле потенциальной жертвы. Тем не менее она не смогла: в окружавшем её напыщенном смехе она вдруг почувствовала себя совсем беззащитной и одинокой, не способной зацепиться хоть за кого-то. Она не имела друзей из приюта — ни с кем в детстве не хотела иметь дела — и не нашла приятелей в Тиль-Андрасе помимо деятелей современного художества. Так и осталась Сэмми стоять с понурой головой, беспомощно опустив руки, выслушивая всё более звонкий хохот. От природы чуть волнистые, белые волосы лезли ей в глаза, клубились на плечах и невольно щекотали правое ухо. Сэм это вдруг показалось неестественным. «Вот бы постричься налысо, под стать восточным монахам», — зло подумала она. Ей сделалось абсолютно наплевать: всё равно, что теперь подумают. Она пристрастилась к алкоголю. Всякий раз, возвращаясь домой после работы, Сэм брала в соседней винной лавке самого дешёвого алкоголя. И пила… всё пила и пила. Однажды притащила бутылку паршивого эля в дом ученицы и тут же была замечена озабоченной кухаркой. Старушка всполошилась, собравшись бежать и докладывать работодателям, — пришлось Семирамиде пригрозить той, схватить за чепчик и насилу (а Сэм повезло родиться физически чрезвычайно мощной) прижать испуганную до смерти кухарку к стене. «Одно слово, — ледяным тоном сообщила «учительница», — и ты пожалеешь, что до сих пор не скончалась». Несчастная старушка так и осела, а глупая Сэм недоумевала, дичилась саму себя. Оттого начала пить ещё больше. И чем стыдливей ей становилось, тем заметнее увеличивалась порция алкоголя, а с теми множились и пустые бутылки в её комнате. Салоны она продолжила посещать, но в общую беседу перестала лезть — Сэмми приходила ради бесплатного и обильного алкоголя. На одной из встреч она потеряла невинность: беспорядочные связи были не редкостью до такой степени, что даже не обсуждались и не вызывали никакого интереса (почти каждый участник салонных встреч успел пускай бы раз, но сблизиться с другим), и Сэмми знала об этом, но сама долго не решалась лечь с кем-либо в одну кровать. Первый опыт случился с одной современной поэтессой. Та как раз отличалась изрядной любвеобильностью, спала с несколькими мужчинами или женщинами одновременно, да и к Сэм иногда приставала, – увела однажды за собой неуверенную, но пылавшую желанием жертву в туалетную комнату. Ласки поэтессы были грубыми, неумелыми, однако ей удалось довести до предела неопытную девушку. И с тех пор она сторонилась поэтессы. А уже через неделю она впервые узнала близость и с мужчиной. По иронии судьбы тем оказался давний знакомый с шевелюрой. Странно, его имя как растворилось после той ночи. Животные, едва ль ни хищные толчки, сравнимые с мартышечьей мельтешнёй, вызывали сплошную боль. Длинные волосы, будто кобелиная ленька, то и дело путались да липли к телу, вызывая отвращение. Бёдра и ягодицы стенали, подвергаемые постоянным хлопкам. Пенис не держался в лоне, выпадал и попадал мимо в потугах вернуться обратно, но партнёра это никак не заботило, ему хотелось поскорее кончить и ощутить мимолётное блажентство, сжимая гибкие ноги Сэм. Когда он удовлетворился, то не удержал распиравшие тело газы, и по помещению разлился смрад, противный, с каким-то приторно сладостным привкусом. В полутьме тонула люстра, горло одолевало жжение, в животе сворачивалась боль, и от витавшей в комнате вони отчего-то хотелось в туалет. Последняя эта мысль, звериное желание помочиться из-за чужого запаха, привела Сэм в ужас. Она вскочила и внезапно осознала, что из одежды на ней осталась одна сорочка. За окном завывал суровый морской ветер. Волны вздымались на морщинистом лике океана. Дверь в помещение безо всякой на то причины скрипнула, но не отворилась. Зато в окне почудилось чьё-то лицо. Густая, клокастая борода, мертвенно неподвижные глаза, острые скулы, — страшный мужчина глядел призраком из отражения в стекле. Сэм сперва подумала, будто видит это жуткое лицо впервые, покуда не вспомнила. Она видела его всегда. Вне всяких сомнений, он был на салонных встречах! Сидел поодаль от остальных, голоса не подавал, однако с каждым разом, с каждой встречей оказывался всё ближе и ближе, словно терпеливая рептилия, подступающая к ничего не подозревающей добыче. От ужаса, охватившего все фибры души, Сэм завизжала не своим голосом, много тоньше обыкновенного. На отчаянный крик сбежались революционные мыслители и критики искусства, выпучивая на полуголую девушку глаза. Та махала руками, точно с кем-то боролась и не переставала кричать, роняя крупные, детские слёзы. Вызвали врача — тот явился через час с походным чемоданчиком и грубо осмотрел бедняжку на наличие повреждений. «Башкой не билась?» — деловито поинтересовался доктор и, получив в ответ отрицательное покачивание, тяжко вздохнул. Сэм привезли в больницу и продержали в палате два дня. Не обнаружив толком никаких странностей, врач проверил анализы и не поверил глазам: сочная, алая кровь блестела в колбе, так и излучая невидимое сияние. «Нефилимская кровь?» — переспросил себя медик и почесал седую голову. «Ба-а, да быть того не может! Должно быть, та идиотка-фельдшерица опять попутала анализы. Ну и устрою я этой лентяйке!» С таким и вправду не шутили. Семирамида знала о нефилимах — древних потомках ангелов, вынужденных за грехи своего сородича бродить по земле среди прочих смертных. Знала очень хорошо: их души отличаются великой чистотой — лишь соприкоснувшись с серебряными металлами, они вызывают святое пламя Иодора, поражающее всякую нечисть. Нефилимы от рождения прекрасны и молоды, их тела практически не стареют и не изнашиваются, сохраняя живительную бодрость до самой кончины. Их кровь обладает целительной способностью заживлять раны как себе, так и другим. Тем не менее проклятье рода обрекло нефилимов на паразитическое существование: ангельские отпрыски рождались единственно мужчинами и для размножения прибегали к связям с человеческими женщинами. Оттого долгое время пребывали потомки ангелов под гнётом человеческой церкви, платили за грехи перед создателем своим Иодором, покуда их терпение не иссякло. Нефилимы подняли бунт и организовали собственную общину, когда же люди стали им докучать и пытаться захватить, то ангельские сыны построили светлый град из серебра и вознеслись на небеса, отделившись от остальных смертных. Немногие нефилимы остались на земле. Пришлось тут людям пересмотреть взгляды на ангельские учения и замаливать уже самим преступления против воли Иодора. В этой достаточно популярной версии, кою знала и Сэм, существовало множество огрехов, позволяющих всякому пыткому до скепсиса уму находить всю вышеизложенную историю неправдоподобной и мифологичной. И так уж вышло, что Семирамида по крови была нефилимом. Впервые об этом узнали в приюте. Воспитатель не пожелал кому-либо о сём рассказать и настоятельно велел девочке скрывать принадлежность к нефилимам. «Узнавши, побоятся люди!» — сказал он наконец, страшно и отрывисто. «Старайся не прикасаться к серебряным металлам, свою кровь не давай никому! Не злись и не возбуждайся — глаза нефилимов выдают вожделение», — с этих слов и начались первые догмы в её жизни, первые секреты и первая ответственность. Сэмми думала, будто побег к свободолюбивым художникам поможет стряхнуть груз, даст возможность избавиться от вечно преследующих мыслей и начать «жить». Как же страшно становится, как невыносима эта «жизнь, чтобы начать жить». И всё равно она так и не начала «жить». Пыталась, честно старалась, но всё испортила: связалась непонятно с кем, перестала читать и заниматься собой, вечерами утешаясь одним лишь алкоголем. Такой она жизни хотела? Сэм бежала. Большая часть жалованья ушла на счёт для оплаты больницы. Прознав, что учительница словесности пила и кутила в сомнительных кругах, родители ученицы оборвали с Сэм связи и вежливо попросили «больше и носа не показывать» у них дома, иначе дело перейдёт в полисмейский ярд. Сэм осталась без заработка с грошами за душой. Уныния она никакого не испытала: в конце концов, прежняя жизнь была невыносима. Потратив последние деньги на поезд до Регила, находившегося аккурат на границе с Эквоком, она подала заявление в добовольческий призывной пункт.

***

В то время шла затяжная борьба между республикой Неранией и королевством Эквок за господство во многочисленных колониях. Хотя речь прежде всего шла об островах Катаку и о «малом» материке Сталосе, война развернулась на всём побережье Внешнего моря. Некогда в океане властвовала Шевоская армада, но ввиду внутренних неурядиц Шевос оказался более не способен поддерживать власть метрополии, тут-то в игру и включились две давно противоборствующие державы. В отличие от Эквока Нерания переживала демографический кризис: война с Шевосом и оспа унесли жизни большей части мужского населения, вынудив парламент принять неслыханное по нынешним временам решение — открыть женский призыв на фронт. Решение парламента сопровождалось множеством скандалов и пересудов; в газете на передний заголовок попала карикатура конституционной императрицы Юстианны, махавшей всем жёнам, дочерям и падчерицам шёлковым платочком и призывающей домохозяек к оружию. Впрочем, Сэм больше позволения держать винтовку и просить не смела. Ей хотелось бежать от обычной жизни в принципиально иной мир. Судьба привела к призывному пункту, где заявление моментально приняли и сразу же вручили поношенную форму. Хотя и формой это было назвать сложно: просторная рубашка, дырявый на груди китель и штаны на два размера больше. «Monsieur, permettez-moi…» — попыталась возразить такой выдаче Сэм, на что недовольный адъютант коротко ответил: «Non». «Вы, мадам, поаккуратнее с обращениями, — поспешно добавил толстогубый сержант. — У нас не в ходу всякие «сеньоры» и «моншеры», правильно будет «сэр», ясно?» Она неуверенно кивнула и прижала полученный комплект к груди, чтобы скрыть волнение. «Постарайтесь к вечеру привести вашу форму в порядок. Инструменты для шитья спросите у кладового», — продолжил сержант чеканить за словом слово. Недостаток финансирования, коррупционные сделки и, откровенно говоря, паршивое командование сказались на всём ведении войны. Первой ошибкой администрации Юстианны стала попытка сократить расходы на новую униформу для женщин за счёт использования «непригодной» к эксплуатации в адъютантском корпусе. К счастью, вооружения подобные решения не коснулись. На обучении тоже посчитали нужным сэкономить — к обязанности привлекались демобилизованные ранее по собственному желанию офицеры, многие из которых уже находились в возрасте. Однако поделать с тем ничего было нельзя: женских офицеров требовалось только-только обучать и набирать, посему для первого женского полка на командующие позиции назначались мужчины. Администрация императрицы опять не видела в том никакой проблемы, потому как «старики не станут гоняться за юбками». Отчасти они оказались правы, ведь большинство вновь мобилизованных беспокоилось о сохранении своей жизни с суеверной тщательностью. Так, отвечавший за строевую подготовку отставной старший лейтенант Мозелье всего раз позволил себе пренебрежительное высказывание о девицах из первой роты. «Audiable, vous ne pouvez devenir qu'une cuisinière!..» — проворчал он как-то, но в тех словах читалось больше грусти и сочувствия, нежели какого бы то ни было презрения. На боевые приготовления, включая обучение основам военного ремесла, женщинам из первого полка отвели вдвое сокращённое время. По мнению правительства, чем быстрее несчастных бросят в бой, тем скорее покажет эффективность политика по женскому набору. А показать эффективность администрации Юстианны требовалось, и как можно скорее, дабы сохранять и дальше лидирующее положение среди представителей парламента. К стрельбе у Сэм обнаружился природный талант: она не промахивалась, как бы инструктор ни тужился увеличивать расстояние. К тому же она первая выучила внутренний состав винтовки и могла пересобрать образец в рекордный срок. А вот маршировка никак не давалась — шагала она, широко расставляя ноги и глупо взмахивая при ходьбе пятками. Сколь ни силился несчастный Мозелье приучить бывшую учительницу к правильному маршу — тщетно! Наконец он бросил потуги и посоветовал «стараться повторять за остальными по мере возможностей». В былые годы он бы тут же выпорол любого кадета за такие неуспехи, но с годами старший лейтенант сделался мягче и даже добрее. Да и времени возиться индивидуально не имелось: ходит — и то славно! Хуже всего среди первой роты, где как раз служила и Сэм, шла техническая подготовка. Бывшим прачкам и кухаркам никак не давались длинные и забористые названия технических характеристик многочисленной аппаратуры военных. И тут Сэмми была единственной преуспевающей, благодаря университетскому образованию и привычке к постоянной зубрёжке. Успехи порадовали высшее командование, и уже через два месяца Сэм повысили до капрала. Лычки выдавал тот же сержант, который сделал замечание на призывном пункте. Лицо его побагровело, губы он закусил до крови и прятал руки в карманах, скрывая дрожь в пальцах. «Я… прошёл три кампании, а ты даже шагать не научилась по-человечески. Гордись, что ныне в почёте курицы…» — бросил он через плечо и ушёл прочь. Однако дерзкий характер Сэм вновь дал о себе знать, поскольку она, сама не понимая, что творит, нагнала ушедшего сержанта и крикнула ему в спину: «За оскорбление чести и достоинства солдата в должности унтер-офицера полагается наказание, сэр. Так что будьте добры извиниться!» Военный остановился и медленно повернулся к ней вполоборота. На красном лице сверкали влагой серые, почти бесцветные глаза. «Я жизнь положил за родину… — дрогнувшим, слабым голосом ответил он. — Пережил настоящий ад. Остался без любимой и без ребёнка… Какое право меня поучать ты имеешь?!» Сэм собиралась было ответить, однако слова застряли в горле и вырвались непроизвольным кашлем. Когда же она вновь посмотрела перед собой, то сержант уже исчез. Стыдно. Ей снова стало стыдно и за себя, и за вспыльчивый характер. Оставшуюся часть кампании она провела, стараясь ни с кем лишний раз не общаться и никого не стеснять. Поначалу первый женский полк, состоявший из четырёх рот, делал успехи по переприсвоению островов Катаку. Ещё до прибытия на основное место боевых действий женщинам пришлось форсировать побережье для высадки. Туземные воины с эквокскими винтовками в ужасе отступили, когда осознали, кто именно их атакует. Моральное давление сохранялось долгое время: не ожидавшие прибытия целого полка из вооружённых до зубов женщин, народы островов не выдерживали на поле боя и бежали, покуда в ход не вступила кайсеровская артиллерийская батарея, прибывшая по первому зову из Эквока. Сэм отчётливо помнила первый обстрел, которому подверглись укрепления: отовсюду грохотало, почва уходила из-под ног, в воздухе густели клубы дыма, а небо словно съехало набок. Несмотря на азы артиллерийской подготовки, уши заложило мгновенно. Сэм не слышала более ни команд, ни многочисленных криков вокруг. А крики, искривляя в звериных гримасах рты, отпечатались на лицах нерадивых солдаток. Несчастные, кажется, визжали, затыкая уши пальцами, растирали грязными руками слёзы, ползали по земле да выискивали куда бы спрятаться. Какая-то крупная и молодая женщина свернулась калачиком в кустах. Подле валялась чья-то ещё фигура, дрожащая в припадке, напоминавшем Сэм об эпилепсии или проказе. Офицеры бессмысленно пытались призвать к дисциплине: наступил хаос, кончившийся с прекращением обстрела. Притом никто не погиб, разве что укрепления пострадали — залп был скорее предупреждающим. Женщины и мужчины в полку восприняли тот краткий беспорядок как поражение. Недостаток подготовки и финансирования сказался в пехотном столкновении с войсками кайсера. Третья и четвёртая рота оказались погребены под вражеским огнём и вскоре погибли бесславной и страшной смертью. Женские тела с перекошенными от ужаса лицами со хлопками бились оземь, корчились в конвульсиях, жалобно молили пощады, пока снаряд ни отрывал им конечности, али того хуже — пока ни перемешивал их ошмётки с грязью. Сэмми видела как-то несчастную раненую, чьи руки в результате повреждений остались без костей, при этом кожа и мясо продолжали свисать, будто тесто при готовке. Первой роте повезло куда больше: никто особенно не пострадал, более того, женщинам удалось отбить нападение вражеского батальона, экипированного куда лучше. За время кампании Сэм познакомилась со многими простыми девчонками, такими же провинциалками, такими же брошенными судьбой сражаться, потому как более они не смогли найти себе нигде применение. Одна из этих неудачниц, Равенн, служила в мед-отряде, происходила из семьи магов, но не потомственных. Ей повезло родиться с одним из некромантских даров — как их ещё называли даров Вайхаршана — с мистическими глазами. — Говорят, некроманты могут видеть души? — спросила однажды Сэмми у Равенн. Выдалась тёплая, безветренная ночь, и сон всё не шёл, потому она подсела к державшей наряд подруге и завела разговор. — Это правда? — Ох, — Равенн в ответ заметно засмущалась и по привычке принялась наматывать локон на указательный палец, — к-как сказать. Бабка моя — царство ей Иодорово на вотчине Вайхаршана — вот она была полноценной жрицей смерти. Право, и мёртвых умела поднять, и как в самую душу глядела… А я… да что я… — Значит, не видишь? — Почему… что-то вижу. Разумеешь ли, но души не похожи на огоньки в сердцах людей и нелюдей, как нас учат по Писанию. Скорее они напоминают вены. — Вены? — не без очевидного скепсиса переспросила Сэм и задумчиво упёрлась подбородком в кулак. — Как это? В крови что ли душа содержится? — Н-не совсем. Вообрази-ка себе лучше полный круг кровообращения в человеке, только сотканный из крохотных ниточек. Нитки-то эти от головы спускаются по всему телу. Чем сильнее человек, тем больше ниточек. Приходилось мне видеть таких, чьи нити чуть ли не закрывали лицо. Сэм попыталась представить. Выходило плохо: как может быть кровяной круг из нитей? Тем не менее разочаровывать подругу не хотелось, и она притворилась, будто всё поняла и даже вообразила во всех существующих красках. — Выходит как-то неудобно, — вынесла она, наконец, вердикт, однако Равенн тут же медленно покачала головой. — Наоборот. Выходит порою, нити повторяют очертания кровеносных сосудов или нервов, и тогда в моей работе становится много проще. Чистой воды жульничество — всё равно, как если на экзамене по географии держать перед глазами карту со всеми обозначениями. — Х-м, — Сэм крепко задумалась, каково это вообще видеть каждую единицу времени очертания человеческих душ прямо на физических телах. Сумела бы она к такому привыкнуть? Пожалуй, нет. — А мою душу видишь? Какая она, интересно. Слабая али сильная? Некромантка некоторое время пристально разглядывала собеседницу, после чего сдержанно улыбнулась и вздохнула: — Ах-ах, — неловко хихикнула она, стараясь скрыть смущение, — чего-то мой дар сегодня работает неважно. Отчего-то твоя душа выглядит как нефилимская. Слышала про нефилимов? Потомки ангелов да прочая. Вон, устала я, право… — Не-ет, ты права, — тихо проговорила Сэмми и печально улыбнулась, но в глаза подруге более не взглянула. Через месяц произошёл бой за Кайсерлиц — сражение первостепенной важности. Объединённые силы двух Неранийских полков вышли против народного ополчения Катаку и нескольких батарей Эквока. Штаб в победе не сомневался: на стороне Нерании был и численный перевес, и выгодная позиция, вот только никто не ждал, что отчаявшийся Эквок испытает первое оружие массового поражения в той битве. Магозаряженная бомба климатического воздействия — «Фрия» — впервые использовалась по приказу кайсера в битве за Кайсерлиц. Семирамида точно не представляла действие бомбы, но отчётливо помнила, как небеса вдруг разверзлись над полком, и гигантская, пузырчатая сфера пала куда-то посреди острова. Электрический взрыв ударил по ничего не подозревающим солдатам, разнося живые, упругие тела в кровавые ошмётки. Находившиеся в передних рядах превратились в натуральный фарш, развалившись на куски прямо на глазах Сэм. Стоявшим чуть поодаль повезло сгореть заживо без лишних страданий, а вот все находившиеся в тылу были обречены на медленную и мучительную смерть. Сэмми оттолкнуло взрывной волной, потому она лишилась одних только ног, в то время как стоявшая подле неё солдатка осталась лежать без кожи и глаз, не в силах вдохнуть без боли. Сэм лежала лицом вверх, к тягуче синим небесам. С неба спускались ленивые снежинки. На тёплых островах отродясь не видали ни снега, ни морозов, однако «Фрия» привнесла с собой ледяные ветры севера и чёрные тучи, осыпающиеся белоснежными хлопьями. Сэм постаралась повернуться, но не смогла. Перед ней стоял высокий мужчина с густой, клокастой бородой и мертвенно неподвижными глазами. В его руках блестел на болезненном солнце длинный кухонный нож. Людвиг Рихард Ихариус Фанштайн. — Natura naturans, — с его уст слетала почти беззвучная, но необычайно твёрдая молитва, — Ars magna. Alle Kraft kommt von der Technologie und alle Technologie kommt von der Kraft. Слова стекали с его губ густыми каплями крови, что растворялись в ржавом сиянии закатного солнца, и голос тот звучал с полнотой безыдейности, отражаясь в отливной бронзе дерева сиянием света. Взрыв! Небо Кайсерлица завертелось юлой, кружась всё скорее и скорее, точно бы собравшись взлететь в бездонную тьму вселенной. Сэмми водрузили на носилки и понесли через обстреливаемые укрепления. Снег лениво оседал пушистыми хлопьями на угрюмых винтовках и хмурых артиллерийских орудиях; вдалеке противное жужжание мух перекрывал грохот стрельбы, и разносился по усеянному выжженными ошмётками плоти берегу гром разрывающихся снарядов. У Семирамиды, помимо отсутствующих ног, было несколько сквозных ранений, благо жизненно важные органы не задело. Ещё она чрезвычайно сильно ударилась головой. Позже врач сочтёт последнее основной причиной многочисленных провалов в памяти. Так лейтенант первого женского полка, первой женской роты республики Нерании — Семирамида Форбс — в ходе героической защиты форпоста оказалась контужена и ранена.