Конец Метафизики

      

2

      

      Шумные улицы Виерры с наступлением довольно-таки ранних для поздней осени сумерек медленно погружались в безмолвное оцепенение, свойственное, как правило, глубокой зиме, когда в окна без конца стучится морозная стужа, а семьи готовят к празднеству Вознёсшихся горячий какао. Именно о горячем какао, разумеется, подающимся с душистой сдобой, и размышлял непритязательный путник, шаркая рваными башмаками по торговому кварталу. Мрак уже вовсю пронизывал городские просторы и улочки зигзагообразными лентами кромешной тьмы, окружёнными со всех сторон осиротелыми огоньками. Оранжевый свет фонарей обращал светло-голубоватые при свете дня улицы столицы в бурое месиво мириады тёмных, едва читаемых цветов и оттенков. Одни холодные тона сменяли другие столь незаметно и скоро, что окрестности становились всё более и более неразличимыми, сливаясь в однородную, бесформенную массу. Бездомный господин, однако, шагал весьма уверенно, ориентируясь в серо-буром разнообразии городских улиц каким-то особым, босячьим чутьём. Умело избегая полицейских патрулей, он держал путь от работного дома, откуда десятью минутами позже добросовестно сбежал, повздорив с экономкой. Заявившись в очередной раз пьяным, да ещё с пинтой пива наперевес, господин оказался подвержен чёрной ругани, какую до смерти не любил и не терпел. Он принялся горячиться вслед экономке, пока, не раззадорившись до предела, не пнул прибежавшего на шум дормана с такой силой, что последний покатился с крыльца. И всё, свобода! Бедняга-дорман поначалу собирался было броситься за бездомным господином вслед, вот только его окликнула экономка. Отвлёкшись, он упустил момент, когда бездомный скрылся в одном из переулков Виерры, оторвавшись от всякого возможного преследования.              Теперь же гордый господин, выпятив грудь колесом, насколько ему позволяли уже преклонные года, важно перевалился с ноги на ногу, выискивая приют на ночь. Верно смекнув, что незанятых или попросту заброшенных жилых комплексов на окраинах города хоть отбавляй, босяк, напевая какую-то односложную песенку, двинулся к восточному району столицы. Там обычно собирались граждане среднего класса, разного рода мелкие предприниматели и торговцы. К прочему в тех краях нередко совершались перестройки или перестановки, освобождавшие порой целые кварталы от всякой жилой занятости. Как раз уже на входе в восточный район, господину стало несколько не по себе: то ли ледяной ветер разыгрался, до дрожи в локтях пронизывая тело босяка, то ли хмель начинал потихоньку сходить, открывая дорогу тем физическим ощущениям боли и зуда, каковые были забыты с первой же пинтой сидра в «чайной» на Лиззетском бульваре. Тем не менее путник решил продолжать движение, верно рассудив, что в противном случае закоченеет в одной из узких подворотен столицы.              Набравшись сил двигаться дальше, бездомный господин вдруг услыхал чей-то лёгкий, но отчётливый в сей тихий час топот. Нечто приближалось к нему прямо со стороны восточного района. Сбежавшей босяк непроизвольно вздрогнул и резко отпрянул, когда из мрака аллеи появилась человеческая тень, двигавшаяся в его направлении, однако тут же удивлённо вскинул бровь, потому как бежала молодая женщина, даже девушка, — растрёпанная и уставшая. Незнакомка проскользнула мимо так и застывшего в оцепенении господина, взмахнув при случайном подъёме головы копной алых волос, необычайно ярко отразившихся в свете унылого фонаря, едва освещавшего собственный столб. Девушка вскоре исчезла, проглоченная столичными сумерками, оставив пожилого бездомного в лёгком недоумении. Определив, откуда бежала незнакомка, босяк засеменил по неизвестной ему аллее — признаться, ему показалось даже, будто он впервые видел эти окрестности, пускай был полностью уверен, что исходил весь город вдоль и поперёк — и вышел к большому поместью, сверкавшему мириадами огней. Свет от окон казался чересчур томным и умиротворяющим, он беспрестанно лился из здания, обрамляя собой сады аллеи. Посреди же поместья зиждилась странная, словно вытесненная из единой глыбы, башня, чей шпиль утыкался в укрытое немощными тучами тёмное небо. Каменная башня столь сильно выделялась на фоне поместья и окружавшего последний сада, столь явно не подходила ни стилем, ни архитектурой, что вызывала стойкое ощущение чего-то древнего, в какой-то степени потусторонне древнего — о чём могут рассказывать в мифах, но чего никогда-никогда не встретить при обычных обстоятельствах.              Дверь в поместье оказалась призывно открытой, едва болтаясь на одной петле, а с порога так и лился живительный свет, такой до боли в глазах яркий и манящий. Бездомный осторожно приблизился, одновременно белея от страха и заражаясь с каждой минутой всё большим любопытством, и заглянул. Ничего! — обыкновенная прихожая: полы устланы богатыми шевосскими коврами, колонны обрамлены золотом, а посреди холла стояла монументальная каменная таблица с выгравированными надписями. Словом, и не отличить от именитого и дорогого отеля, куда съезжались бы государственные деятели и зажиточные держатели фабрик. Правда, ни внутри, ни снаружи не видать дормана или метрдотеля, но сей факт ничуть не расстроил и не смутил бездомного господина, нагло зашаркавшего по начищенному до блеска полу. Пройдя мимо стойки регистрации и непонятной каменной таблицы, он вышел к разноцветному фонтану, где звонко плескалась весьма крупная рыба. «Чудеса-а!» — раздумывал господин, бродя по светлым залам с высоким, почти заоблачным потолком. С обеих сторон его окружали многочисленные картины, примеры каллиграфии или музейные образцы. Босяк даже подумывал прихватить что-нибудь с собой, но быстро раздумал, поскольку впереди замаячили башенная лестница и двери с блестящими в свете лампы номерами.              На радостях принялся господин обходить дверь за дверью, потягивая поочередно ручку за ручкой. Припомнив сбежавшую девушку, босяк рассчитал, точно одна из дверей всенепременно должна попасться открытой. Так он и проходил сначала один этаж, потом второй, потом и третий. Поднявшись на четвёртый, он обнаружил распахнутую настежь дверь у одного из номеров и аж присвистнул от удовольствия. Довольно прошамкав нечто невнятное, босяк в два шага очутился подле двери, а на третий был уже внутри. Он быстро прошёлся по скрипящему паркету гостиной и отворил двери в кухню, как тут же чуть не сел на пол. Колени несчастного поджались, и пожилой господин рухнул всем весом своего тела на копчик, тем не менее, боли он словно бы не ощущал. Пред его глазами застыла кровавая бойня: мужчина в чёрном плаще лежал, головой упёршись в стол, а по его местами оголившемуся черепу ползали стайки червей. Из шеи его без конца текла густая, мутная кровь, больше походящая на болотную жижу. Руки некого были ободраны в нескольких областях почти до кости, открывая зрелище на внутренний кожный покров, по которому двигались выпавшие с головы черви. Подле мужчины, у самой стены, полусидела чуть полноватая женщина неопределённого возраста. На её лице застыла глупая, счастливая улыбка. Она будто ухмылялась, показывая сгнившие дёсны, из-под плоти коих вылуплялись мелкие, длинноногие паучки. Выпотрошенный живот почти опустел: верёвку тонкой кишки мерно жевал облезлый пёс без двух задних лап и хвоста. Где-то под лапой раненого зверя валялась то ли поджелудочная железа, то ли печень, — бездомный не мог ни разобрать, ни вообще знать различия на глазок.              Босяка вырвало прямо на порог кухни, после чего он, шатаясь и поскальзываясь на собственной же рвоте, завопил не своим голосом, закричал так, как никогда прежде не орал и не плакал. Сбиваясь на ходу и врезаясь то в стены, то в перила отеля, бездомный выбежал, не закрывая рта, продолжая голосить на все окрестности. Однако нигде даже не зажегся одинокий огонёк. Никто не слышал или не хотел слышать его бессмысленных и бессодержательных выкриков.              Спустя двадцать минут на четвёртый этаж башни поднялся констебль в сопровождении молоденькой горничной. Служанка отличалась необыкновенной для отеля подобного рода униформой — зелено-розоватое платьице с узкой юбкой никак не выдавало привычной для любого приличного заведения изысканности. За слугой следовал и сам бездомный, икая и тяжело дыша. Полисейский отбивал дубинкой по заскорузлым пальцам незамысловатую мелодию и чуть слышно припевал. Истории какого-то нищего босяка он, естественно, не верил ни на йоту, однако ж в его прямых обязанностях значилось всё равно проверить показания и в случае чего поступать по развитию ситуации. Бездомный подвёл горничную и скептически настроенного констебля к некогда распахнутой настежь двери и дрожащим пальцем указал на её номер.              — Monsieur, chambre 448, — с услужливостью подсказала странная горничная, поправляя светлую косу и коверкая слова.              Полисейский внимательно осмотрел дверь на наличие каких-либо следов и, ничего не отыскав, потянул за колокольчик, служивший в отеле звонком. Босяк не переставал вздрагивать от каждого шороха. Несколько минут сохранялась полная тишина — только иногда слышалось мирное напевание господина полисейского себе под нос. В конце концов за дверью раздался какой-то зловещий шорох, пока та не отворилась, а в проёме не показались две фигуры. Первым был мужчина средних лет, одетый до непривычного старомодно в сюртук цвета смоли, носивший очки в серебряной оправе и зачёсывавший волосы по моде давно ушедших денди. Из-под его руки, опёршейся на дверной косяк, выглядывала пожилая, но ещё полная здоровья и бодрости женщина. Облачена последняя тоже по старой моде в негармоничное платье с широкой, пышной юбкой, какое носили в период пёстрых королевских балов. Констебль неуверенно кашлянул и поинтересовался у пары:              — Bonsoir, monsieur. Pourriez-vous me dire votre nom?¹ — голос блюстителя порядка, однако, предательски дрогнул.              Мужчина в ответ неспешно поправил очки и размеренным тоном, будто до этого разговора занимался чтением или каким-нибудь подобным делом, заговорил:              — Avec plaisir, Joshua Fanstein. C'est ma mère, Meredith. Comment puis-je vous aider, mon cher constable?²              — Кхм, — полисейский ещё раз кашлянул, уже для приличия, и ровно произнёс, — не доводилось ли вам не так давно — минутами двадцатью раннее — слышать или же видеть нечто необычное или заслуживающее немедленного обращение в полисейский ярд? Скажем, бездушных тел или крови?              Покуда констебль говорил, ему было невдомёк, как побелел за ним бездомный. Бедняга сразу же узнал в стоящих на пороге те самые мёртвые тела, которое тому не посчастливилось лицезреть. Однако теперь они предстали живыми, полными сил и здоровья, говорящими и понимающими, притом такими… ненастоящими и несуществующими. Ужас пробирал босяка до холодного пота в спине, до трясущихся поджилок и головной боли. Последней каплей стала замеченная в прихожей, позади мужчины в сюртуке, молодая девушка со спрятанными под головной убор алыми волосами. Она с интересом выглянула из-за двери в кухню и внимательно смотрела сначала на констебля, а потом перевела взгляд на бездомного и ни с того ни с сего хищно улыбнулась, точно ей на глаза попалась дичь для охоты.              Коротко взвизгнув, бездомный бросился к выходу, стуча разорванными башмаками по лестнице, а полисейский, горничная с обитателями злосчастного номера в полном недоумении глядели умалишённому вслед. Уже на выходе бездомный внезапно остановился как вкопанный и не без страха заорал, что есть мочи. Выход из поместья перекрывала высокая фигура мужчины, напоминавшая больше силуэт без чётких очертаний. Помимо густой чёрной бороды в нём ничего толком не угадывалось. Зато подле него стояло настоящее чудище, долговязое, длиннорукое, с вытянутой шеей и не в меру огромными глазами, постоянно выпученными и налитыми кровью. Обожжённая, местами гнилая кожа чудовища покрывалась маленькими пузырями, потом лопалась — и так по кругу. Оно протянуло отвратительные ручищи к босяку, и как бы тот не отбрыкивался и не сопротивлялся, противиться воли монстра он не мог. Ему чудилось, будто его разрывают на части, меняют нечто сокровенное в самом центре естества.              Позже констебль отыщет нищего бездомного распластавшимся на полу прихожей и придёт в праведную ярость. «Вот ещё, вздумал спать прямо здесь!» — подумал страж закона и согнал несчастного на крыльцо. Тот ничего не понимал, озирался исступлённо, будто впервые сюда попал и что-то блеял невнятно. «Ну погоди у меня, чернявый!» — пригрозил босяку констебль и хорошенько огрел «нарушителя порядка» дубинкой.              

***

      

      Той же ночью по немым улицам столицы бежала, задыхаясь, девушка в одном лёгком платьице. Подустав, она остановилась у очередного фонарного столба и без долгих размышлений направилась в находившийся прямо напротив публичный дом. Престранную гостью ещё с порога попытался остановить дорман, но хозяин заведения кивком приказал тому не прикасаться к незнакомке. Девушка между тем растолкала танцующих друг с дружкой медленный вальс «девчонок» и твёрдо подошла к прилавку, за коим и устроился щуплый хозяин. Не бросив и малейшего взгляда в сторону щуплого, нежданная гостья схватила заваленную под бульварными романами газету и раскрыла на первой полосе.              — Мадемуазель, — хихикая, обратилась к ней одна из «девиц», — это позавчерашний выпуск.              Девушка не ответила. Она так и простояла с минуту, тупо пялясь перед собой в пожелтевший лист бумаги, покуда щуплый хозяин не заметил на щеках гостьи слёзы.              

3

      

      Первое, о чём узнала Семирамида по пробуждении — это новость об окончании военных действий. После оказалось, будто она несколько раз уже приходила в сознание, однако сильная контузия, ранение головы, а также пагубный эффект нового эквокского орудия мешали девушке как-либо соображать. Потому официально её признали «в себе» лишь сейчас. К этому времени волосы у девушки страшно отросли, спадая на самые лопатки, хорошо хоть ногти заботливая сестра милосердия с явным упорством подстригала. Некоторые раны уже начали основательно затягиваться, пускай при любом движении тела или какого-либо члена в отдельности во всём существе её откликалась тупая, удушающая боль. Пока лейтенант пребывала без сознания, ей провели одну из сложнейших операций — присоединили механические протезы к остаткам ног. Сохранились конечности в разной степени: левая нога была уничтожена почти до самого бедра, правая же — слегка выше голени. В целом девушка не ощущала сильной потери или жгучего чувства нехватки, покуда не попыталась впервые пройтись на протезах. Моментально свалившись на пол в окружении волнующихся сестёр и врача, Сэмми вдруг обнаружила удивительную неподатливость и жёсткость в ногах, поняла, что сигнал доходил до механического аппарата чуть запоздало, и тот неохотно отвечал на импульсы её мозга. Тогда-то она и осознала, чего лишилась — ей представилось, точно она не досчиталась собственного тела. Как пастух, у которого отняли часть стада. Безвозвратно и безнадежно. В ту же ночь Сэм заплакала. Не рыдала и не всхлипывала — только плакала, молча, лёжа в полном одиночестве на чистой кровати. Слёзы бесшумно катились по щекам или, наоборот, скатывались от глаз вбок. Ей всё вспоминалось, как, будучи ещё совсем девчонкой, она мчалась по заросшему кустарником лугу и весело хохотала, невинно и безо всякой на то причины. Потом маленькая Сэмми споткнулась и упала на рыхлую землю, расцарапав коленку. Держатель приюта на неё рассердился и сказал: «Пускай и нефилим, не все твои раны затянутся». Девочка Сэмми в тот момент лишь самодовольно усмехнулась и смахнула всё сказанное в какое-то особое корыто для ненужной информации, каковое держит в голове почти каждый человек. Так и произошло: пулевые ранения быстро затянулись, поражая врачей своей скоростью, а вот потерянные ноги не вернулись, хотя девушка и ждала, может, свершится чудо и отсутствующие конечности сами собою отрастут. Тщетные мечтания. С тех пор солдатка повадилась плакать по ночам в полном безмолвии, уставившись невидящим взором в потолок.              Из утренних газет девушка постепенно обретала всю необходимую информацию; ужасное оружие Эквока привело народы Катаку в ярость, и туземные воители подняли мятеж против колонистов. Несмотря на многочисленные потери при Кайсерлице, Нерании удалось заключить союз с Шевосом. Под угрозой объявления войны от третьей колониальной державы (пусть и бывшей), а также ввиду нарастающих волнений внутри Туманных островов Эквок предложил перемирие. После недолгих переговоров три великих государства — Нерания, Эквок и Шевос — заключили пакт о ненападении общим сроком до пятнадцати лет. Одним из дополнительных соглашений к пакту было требование двух прочих держав к Эквоку предъявить и объяснить действие нового оружия, опубликовать данные о нём и его содержании. «Всё хорошо, что хорошо кончается», — уныло промелькнуло в голове у Сэм за одним из прочтений утренней прессы. Бессмысленная война за колонии, бессмысленные жертвы тысячи женщин. Из прессы ей в том числе стало известно, по какой причине её тело попало в один из специальных госпиталей Нерании, на соседнем с островами Катаку архипелаге. Всех выживших от заряда «Фрии» немедля отвезли в сей госпиталь, дабы исследовать эффекты столь мощного орудия на живых организмах. По этой же несносной причине каждую неделю девушка сдавала анализы. Приходил улыбчивый доктор из исследовательской лаборатории — говорят, испытывавший свои препараты на жене, пока его не сослали на военную службу — замерял температуру, брал кровь и прочие анализы. При таком раскладе скрывать свою идентичность казалось абсолютно невозможным.              Люди узнали о ней. О нефилиме-женщине.              Поначалу её это никак не коснулось, но позже несчастной солдатке и вздохнуть свободно не давали — загрузили постоянными обследованиями. От многих девушка наотрез отказывалась. Однажды и вовсе прибыли какие-то представители Неранийского антропологического общества и важно заявили, что готовы оплатить все счета на лечение, включая подключение механических протезов, если Сэм будет так любезна пойти с ними на важное обследование с публичной речью впоследствии. Девушка, помнится, не удержала бушующее внутри презрение и скривилась, после чего ледяным тоном уведомила досточтимых джентльменов из Виеррской Научной Академии: «Покорнейше благодарю, господа, однако в ваших услугах я не нуждаюсь. Лечение и прочие расходы в конце концов я и сама в силах оплатить». Грубые интонации, тем не менее, должного эффекта не возымели: антропологическое общество не оставляло девушку в покое до самой выписки, а потом и повадилось выведать, в какой город она собиралась уезжать и по какому адресу устроиться. Совершенно естественно, столь значительных сумм, каких бы хватило на оплату всех счетов, у Сэм за душой не имелось. Ничтожное жалование лейтенанта (к тому же сильно урезанное в результате коррупционных сделок начальства) едва ли было способным покрыть даже пятую часть издержек госпиталя. И всё же девушка намеренно избегала всяких как-либо связанных с её происхождением контактов. Благо, за неё вступилась Ветеранская Ассоциация при Военной Академии в Нетлете, великодушно согласившаяся погасить все возможные счета в больнице для Семирамиды и остальных несчастных солдаток.              Радость, однако, длилась совсем недолго: вскоре на переднюю полосу газет стали пробиваться скандальные заметки какого-то военного корреспондента. Некто месье Равиль не вполне легально присутствовал при некоторых баталиях кампании Туманных островов и написал множество нелестных, а порой и даже оскорбительных пасквилей и замечаний. «Начать с того, уважаемые леди и джентльмены, — гласила одна из его статеек. — что Неранийская армия в этой злосчастной кампании показала себя в наихудшем свете. Помимо очевидных недостатков командования на местах, высшее штабное начальство не озаботилось необходимым финансированием. Так я смел наблюдать, как во второй роте до десяти молоденьких дамочек гуляли в прозрачных от постоянного дождя рубашках, а уважаемый капитан не знал, откуда достать им пускай бы и поношенный китель. Но это ещё «цветочки» (если позволите так выразиться) по сравнению с тем, как в четвёртой роте какая-то несчастная крестьянка истёрла в первый же день сапоги и ходила впоследствии чуть не босой, от боли еле держась на ногах. Когда б, благородные сэры, вы могли углядеть схожую картину с «мужскими» кампаниями? Той, например, в Шевосе тремя годами раннее? Ни в коей мере! В Шевосе всякий неранийский солдат был сытым, выспавшимся и свежевыбритым. Кроме того, смею заверить всех неравнодушных к нашей родине, что командование как в зоне боевых столкновений, так и в штабе отличалось в высшей мере порочным дилетантизмом. Представьте-ка себе, некая лейтенантка — упаси Иодор! — из первой роты приказала своим дамам умывать винтовки в прилегавшей к их лагерю реке! Мало того, что эта выскочка сама марширует похуже дворового мальчишки, так ещё и мнения о своей персоне столь высокого, потому как ни раз я имел несчастье быть свидетелем многочисленных пререканий с её стороны по отношению к высшему по званию капитану. Что же до «проколов» (простите за выражение, господа) штабного начальства!..» — далее Сэм уже не читала, поскольку руки её не произвольно сжались столь резко и крепко, что от газетного листа оторвался кусочек. От негодования у девушки проступила на шее жилка; она тряслась всем своим существом, до боли закусив губы. Возможно, если бы не неожиданный врачебный обход, то бывшая солдатка могла бы и откусить собственную же губу вместе с десной. Право, она и сама в том не могла быть уверена, но ей виделось столько беспричинное нанесение себе уже ущерба вполне в её духе. Когда ж доктора закончили обход в её палате, девушка с размаху запустила тем выпуском газеты в противоположную ей стену. В полёте хлипкая конструкция офсетной прессы разлетелась на несколько отдельных, тонких листков и медленно завальсировала в воздухе, покуда Сэмми, тяжело дыша, пыталась успокоиться. Её грудь с чрезмерной силой поднималась, стоило лишь ей вспомнить о нахальных заметках какого-то глупого репортёра. «Идиот! — зло выдавила она в пустоту палаты, потом ненадолго затихла и наконец добавила. — Чванливый толстозад!»              Между тем ей самой не казалось до конца ясным, отчего её раздражали подобные глупости и кляузы. Девушка никогда не отличалась патриотическими настроениями, либо же самой банальной привязанностью к другим людям, каковая позволила бы ей оскорбиться на замечания о сослуживцах. Может, её разозлили произведённые к ней укоры, но Сэм в том искренне сомневалась. Она гораздо более любого журналиста являлась осведомленной в бесконечных погрешностях и нарушениях, которые претворяли солдатки столь бесславной кампании Туманных островов. На этом вызванные репортёром неприятности не окончились.              Получив широкую огласку, заметки о «войне домохозяек с эльфийскими бабуинами» произвели небывалый по охвату фурор среди неранийских масс. Каждый благородный человек — от буржуа до седовласого джентльмена — поспешил сей час же выразить свои негативные впечатления и жалобы к Министерству Войны и Мира. Один влиятельный лорд даже опубликовал короткую статью, где призывал «неравнодушных и благочестивых» принять в скорейшем времени необходимые меры, поднять общественный резонанс. Потому как «подобное поведение недостойно страны благодостной и процветающей, как недостойно джентльмена терпеть узды неполноправного государства». Под всеобщим давлением парламент не выдержал и выслал администрации Юстианны требования к проведению военного трибунала. Военный суд поначалу ещё старался выгородить своих штабных и полевых офицеров, однако с прямым приказом её величества императрицы пришлось оную затею бросить.              Состоялся военный трибунал, где рассматривались многие обвинения уже повсеместно известного репортёра. Сэмми тоже заставили явиться на судебное разбирательство как одну из повинных, едва её выписали. Девушка угрюмо сидела на скамье подсудимых в столь же печальной компании разного рода увальней. Как оказалось, штаб не имел право присваивать столь скоро многие воинские звания, какие давались женщинам во время кампании. Двух офицеров за то осудили и понизили в должности, звания же у бедных солдаток отняли. Дошли и до Семирамиды, однако впервые странность её происхождения сыграла ей на руку. Пресловутое антропологическое общество выступило с речью в защиту подсудимой. Теперь нефилимская кровь девушки стала достоянием общественности. От обиды и творящегося произвола Сэм снова захотелось плакать или беситься, швырять в напыщенных идиотов, от решения коих зависели целые жизни, подручными предметами, но она сдержалась. Военная комиссия меж тем признала «героические заслуги» девушки и списала все замечания корреспондента Равиля на неопытность и недостаточную выучку, каковой и быть не могло по понятным причинам. Семирамиде оставили воинское звание лейтенанта и даже разрешили хранение и пользование малозарядным и малокалиберным оружием в мирное время, если она заполнит соответствующие формы согласно законодательству республики. От прожжённого канцеляризмом и надутым пижонством воздуха хотелось тошнить, однако девушка продолжала держаться. Чудеса стойкости, выученные на войне, позволили ей высидеть унизительную и в край обременительную судебную процедуру, в воображении девушки соседствующую с копанием в её грязном белье при аудитории в целый стадион — хоть сейчас выводи на сцену гладиаторов.              Ходить на механических ногах оказалось гораздо тяжелее, чем ей прежде представлялось по заверениям врачей. Доктора убеждали, будто уже через несколько месяцев она не отличит протезы от родного тела — преувеличение чрезвычайно и чрезвычайно смелое и вместе с тем безалаберное. Магозаряженные механизмы и аппаратура встречались девушке не впервой. Так, часть вооружения в войсках республики обладало малой магозаряженностью по циркуляционным системам Ойлсберга–Ширы. О том Сэм знала ещё со времен университетской скамьи, правда, не разбиралась в конкретном действии описанных систем. В упрощённом понимании все живые существа в той или иной степени изливают части оболочки своей души, несколько заряженной чистой магией. При установки сложных систем есть возможность не терять эти излияния, а преобразовывать в маленькие заряженные снаряды, служившие топливом многим инструментам и механизмам.              Ступни протезов вместо человеческой скорее напоминали две овальные клешни с небольшой выемкой посредине. Плоские ступни не делали, видимо, по той же причине, по какой многие полноватые и самоуверенные врачи называли плоскостопие новой эпидемией среди молодых людей.              Наконец оказавшись вольной идти куда бы то она ни пожелала, Сэм подала аппликацию на ношение при себе револьвера, получила в кассе ветеранского ведомства Военной Академии Нетлета почитавшуюся ей выплату за совершение «героического подвига» вместе с крохотным значком. На нём изображалась гибкая фигура девушки с алеющим знаменем. Под ногами её лежал поверженный демон с выходящими из рук клинками. Обратная стороны значка гласила: «Pro virtu et audacia». Сэм опять не удержалась и скривилась прямо на глазах у выдававшего ей деньги кадета. Впрочем, вскоре со всеми неудобствами оказалось покончено. Сэмми вышла на обдуваемую с юга тёплым ветром железнодорожную платформу и взяла первый же рейс на Виерру.              Разумеется, докучливое антропологическое общество вкупе с заинтересовавшейся Церковью не оставляли девушку, поскольку через одну станцию ей принесли письмо от какого-то джентльмена, державшего при себе лабораторию в Лиззет-холе, что как раз располагалась на Лиззетском бульваре столицы. Сэм предпочла бы, конечно, выбрать местом своего обитания менее оживлённый город, откуда не происходили все её многочисленные преследователи разнообразных научных сообществ, однако особого выбора она не имела. Сумму ей выдали не очень большую, а пособие вышедшим на пенсию ветеранам хоть и способно обеспечить фривольное существование, не решало вопрос с отсутствием постоянного жилья. В Виерре же находилась старая квартирка бывшего держателя приюта, скончавшегося перед началом кампании Туманных островов. Пускай и без каких-нибудь надежд, но Сэм решила попытать счастья в деле о наследстве и заручиться в собственность этой квартиркой.              К сожалению, бывшего лейтенанта ожидало пренеприятнейшее известие о том, как некий владелец чертёжного бюро успел перекупить названную квартиру. С разочарованием вздохнув, Сэм заняла комнату в недорогой гостинице и принялась искать новое жильё. Уезжать из столицы ей к тому моменту не хотелось, ведь она решила для себя пойти в музыканты и защититься в консерватории на скрипача. Ещё на салонных встречах девушка начала увлекаться музыкой, в особенности скрипкой и стала брать первые уроки. Разумеется, пристрастие к алкоголю и обучение юной госпожи препятствовали сильному развитию, однако уже на армейской службе лейтенант (тогда еще капрал) обнаружила за собой прирождённый талант. С активным началом кампании ей удалось через адъютанта протащить плохонькую скрипку, не прожившую до Кайсерлицкого побоища, всё же Сэм имела уверенность в своих умениях. В больнице она возобновила редкую практику, и сейчас подумывала, что за два года на пенсионном пособии ветерана более чем способна выучиться и держать экзамен.              Виерра встретила гостью блеском и лоском самого модного города на континенте: изящный классицизм центрального района с величественными арками, цветущими парками и острыми балкончиками жилых зданий, сияли витражи многочисленных храмов, искрились в лучах солнца пики усадебных заборов, мелькали сетки из металлических прутьев, охватывающие грациозные исполины музеев и академий. То тут, то там вздымались беломраморные колонны, поддерживая на себе обременительные купола монолитных зданий. Ознакомившаяся с простеньким путеводителем, Сэм сразу же увидела главную достопримечательность северного района помимо Международного Вокзала — Серебряный Собор, раннее служивший основным местом вселенских соборов и резиденцией матриарха Церкви — Белой Леди. После долгой борьбы с нефилимами и их скоропостижным уходом в небесные страты в собственном граде, администрация Церкви претерпела сильные изменения. Более не избирались ни матриархи, ни собрания кардиналов. У нынешней иерархии в церкви не осталось более наивысшего чина, а ведомственной политикой занимались Святейшие Консулы. Огромное здание храма, казалось, упиралось шпилями в небеса, окружённое башнями и множеством переходов от одной башни к другой. Посеребрённые стены и крыши отливали на солнце белоснежной пустыней в пору метелей. Напротив Храма, в западном районе преимущественно аристократической наполненности возвышалась часовая башня первого университета Нерании — Академии Наук и Чаротворства, переживший уже многие столетия. Путеводитель красочно описывал древнее сооружение университета с его ветхим, но донельзя приятным строением, с перекликающимся поскрипыванием досок и бесчисленными аудиториями внутри. Южный и восточный район не имели таких же веских достопримечательностей, однако и там хватало местечек для обхода и воскресного отдыха.              За осмотром окружающих красот Сэм вдруг нашла себя посреди пустынной аллеи, с одной стороны, выходящей торцом к храмовому комплексу Вознёсшихся, с другой же — к чёрному ходу большего жилого дома, сдававшегося, по всей видимости, на квартиры. Пребывая раннее в полной задумчивости, девушка не заметила, как вышла на эту улицу и куда идти, неся за плечом походную сумку. Заблудиться в первый же день пребывания в столице — дело тоскливое, но исправляться как-то нужно. Сэм бодро зашагала по мостовой, отбивая чёткую дробь военными берцами, с которыми порешила не расставаться более никогда в жизни, как бы на неё ни смотрели окружающие. Всякие пошлые приличия девушка отбросила ещё в армии и не спешила пока к ним возвращаться. Сколько бы ни шла она, однако расстояние никак не сокращалось, а выход из аллеи продолжал маячить где-то вдалеке. Сэм ускорила шаг, но и это не помогло. Тогда, уже начиная выдыхаться, Она приподняла юбки и хотела уже пуститься в сторону выхода лёгким бегом, как позади неё вдруг мелькнула чья-то тень. Семирамида в ужасе уставилась на приближающегося мужчину с клокастой бородой. Он был не так далеко — в метрах пятнадцати — и становился с каждым шагом всё отчётливее виден. Морщинистое, усталое лицо не выказывало никаких эмоций помимо гробового спокойствия, коему могут позавидовать люди с железной выдержкой. Странные, горящие глаза застыли неподвижно, словно слившись со склерой глазных яблок. Чёрный плащ, отличающийся излишней старомодностью, лениво болтался при ходьбе его грозной, высокой фигуры.              Тот самый!              При его виде девушка всегда пасовала; её обгладывал липкий, всеобъемлющий страх. Все чувства с инстинктами так и кричали в медлительный разум: «Беги! Срочно беги!» И Сэмми послушалась. К Шеолу позабыв о спрятанном в её сумке револьвере, она бросилась бежать вдоль по мостовой, громко цокая грохочущим железом механизма о булыжник аллеи. Неизвестный не стал прибавлять ходу и по-прежнему надвигался с чудовищной неизбежностью. Сбиваясь с ног, не слыша барабанящего обо все стенки сосудов и соседних органов сердца, обливая спину холодным, противным потом, Сэм вырвалась-таки из ущелья жуткой аллеи на шумную набережную. Тут же, откуда-то сбоку послышался страшный звон колоколов, отчего девушка боязливо вздрогнула и, запутавшись берцем в юбке платья, со смачным шлепком пала на мостовую. Прохожие с некоторым недоумением и лёгким испугом обходили ненормальную, бросая через плечо подозрительные взгляды.              Семирамида вздохнула с облегчением, отдавшимся в беспорядочно колотящемся сердцем какой-то резкой умиротворённостью. Чудеса анатомии нефилимов, что тут сказать. Между тем, во всём теле она ощущала предательскую слабость. Девушка попыталась подняться, но члены не хотели слушаться, одни механические протезы исправно хватали своими клешнями воздух. Внезапно Сэмми подул свежий ветер в лицо, некая сила оторвала её от земли и ловко поставила на ноги. Рука, за которую бывшую солдатку так резко и вместе с тем нежно потянули, не переставала пульсировать — то ли от боли, то ли ещё от какой ерунды.              — Je vous demande humblement pardon, mademoiselle! — в Сэм точно бы ударил невероятно звонкий и чистый голос, похожий на речное журчание, столь же естественное и при том звучное. Она видела перед собой невысокого, но и не приземистого джентльмена, который являлся выше девушки даже в берцах, правда, всего на несколько сантиметров. Его жизнерадостные глаза отливали проснувшимся на рассвете фиалковым полем, чудно переливающимся в утренней росе. Светлые волосы сходились у затылка в лёгкий, даже воздушный хвост, по какому удалось без труда определить фамильного мага — лишь тем доводилось вне зависимости от пола носить волосы любой длины. Несколько поджатый подбородок напоминал об аристократическом происхождении, когда как остальные черты лица оставались нейтрально-правильными, будто у античной статуи. На тонких губах играла располагающая улыбка. Одет джентльмен был в уличный плащ и краповую накидку хоть и без эмблемы Сообщества Магов, однако по цвету накидки девушка догадывалась, что незнакомец принадлежал к алхимической кафедре. Так Сэмми и простояла с полминуты неподвижно, пока не вспомнила — она же не подала руку. Её неуклюжесть могла поставить джентльмена в тупик. Девушка уже поспешила стянуть дорожную перчатку и протянуть руку, как незнакомый господин вдруг словно очнулся ото сна и приветливо заметил. — Снова хотелось бы попросить прощения, мадемуазель. Я опять задумался на ходу и чуть в вас не врезался, благословите нас Вознёсшиеся! Увидел, вы оказались в неловком положении, потому со всей стремительностью поспешил подать вам руку. Если же я показался вам грубым — примите ещё одно моё извинение. Я бы обязательно осведомился у вас о необходимости помощи, коли не обратил внимание на замыкание в механизме вашего протеза.              Поначалу хорошее впечатление, но оно стало быстро сходить на нет, как только девушка не без ужаса поняла, что незнакомец обошёлся с ней вне всяких приличий и вполне заслуживал немедленного назидания. Однако господин и не думал останавливаться.              — Позвольте пролить небольшой свет на общее состояние подобного рода механизмов. Чуть ниже голени в них установлены поршни попеременного сжатия, обеспечивающие необходимое давление на искусственные суставы при ходьбе, тем не менее, им не хватает эластичности человеческих тканей, потому от переутомления, например, при беге или резком скачке поршни вполне способны раздуваться больше положенного им размера, а это уже ведет к временному замыканию в системе. Должно быть, вы потеряли равновесие и не могли найти сил подняться. Всё верно! Слабость передаётся и остальному телу, посему я хоть и выхожу за рамки установленных приличий, вынужден настоятельно вам рекомендовать не перенапрягать свои протезы. Аппарат аппаратом, но и он недолговечный. Помните: ars longa, vitae brevis. К величайшему сожалению, vitae относится не только к живым нашим телам, но и к технике как таковой.              — А-м, — Сэмми попыталась вставить слово в так и льющуюся ручьём монолог незнакомца, но опять не смогла. Молодой джентльмен проговорил:              — Понимаю, вас сейчас обуревают самые полярные эмоции, однако ж не имею больше наглости испытывать терпения. Знаете, я и сам виноват: вот уже третий день наблюдаю за траекторией одного джентльмена.              — Т-траекторией?.. — едва слышно выдавила Сэм, и каким-то чудом маг её услыхал.              — Верно! Понимаете ли, какая «пикантная» ситуация — не так давно я напал на один примечательный случай бесовства — в простонародье одержимости — и за исследованием оного на конкретном господине был вынужден следовать его каждодневному маршруту в попытках разузнать что-нибудь новое. Город большой, и я, к собственному стыду, несколько заплутал, покуда вновь не заприметил оговоренного нами господина на этой площади. Видимо ж, не судьба мне сегодня прийти к каким бы то ни было выводам, поскольку наблюдаемого я упустил, зато хоть оказался вам полезен. Что ж, не буду более докучать пустопорожней болтовнёй. Вы, наверное, знаменитая женщина-нефилим и, судя по всему, гуляли по окрестностям после снятия номера в недорогой гостинице?              — К-как вы?! — у Семирамиды чуть не отвисла челюсть, благо правила хорошего тона хотя на каплю в ней остались, и такой выходки она не допустила.              — М-м, вижу, вас несколько тяготит револьвер в дорожной сумке, в конце концов дамы нынче с такими не разгуливают. Думаю, скромная смена обстановки поможет вам прийти в себя и обдумать тщательнее свой наряд. Однако спешу откланяться! — и он хлопнул в ладоши ровно три раза. На третий хлопок воздух подле его начищенных штиблетов задрожал и вспыхнул потусторонним сиянием. На свет материализовался чудовищных размеров кот, наверное, сравнимый с небольшой рысью, лилового окраса. Чёрные, без зрачков глазищи выдавали в нём демоническую сущность. Незнакомый джентльмен тоже не остался без странностей. Достав из ниоткуда крохотную шляпу Сообщества Магов, он неторопливо водрузил её на макушку, а потом достал из рукава плаща трость с золотой клюкой и, слегка склонив голову девушке, быстрым шагом побрёл вдоль набережной. Лиловый кот махнул пару раз хвостом и растворился в воздухе. — Ох, и вот ещё что. Опасайтесь по ночам призраков. В столице нынче неспокойно.              Сэмми осталась одна в полнейшем недоумении созерцать людную набережную.