Конец Метафизики

      

9

      

      Доколе коршуну кружить?       

      Маркус знал, что одна человеческая жизнь не способна воплотить возлагаемые на неё ожидание от окружающих, но он верил в необходимую «воплощаемость» любой идеи, которую люди хотят видеть в своих сородичах. Он прожил до шестидесяти лет, подвергая собственное учение многочисленным проверкам, но в итоге оказался прав. Горькая то была правда, и, уж размышляя подчас несколькими веками спустя, он всё ещё находил странной открытую им истину. Если и возможно прозрение, то Маркус вне всяких сомнений единственным обрёл его, первым и последним достиг просветления.              Он стоял посреди бойни, учинённой рыцарями соседней империи. Ржавчина заката переливалась в одиноком дереве бронзой, а отбрасываемая им тень шумела медными волнами на свинцовом туловище океана. Среди беспощадно загубленных, среди разлагающихся останков он глядел на разбитые тела, щупал некогда живые и полные энергии лица и члены. Он бродил от трупа к трупу, искал выживших, прислушивался к небьющимся сердцам и пытался раз за разом осмыслить «смерть»; в небесной вершине кружил, нет, плыл могучий коршун, изредка оглашая земную твердь гнетущим криком. Не в силах прийти к истинному осознанию Маркус пал на колени и воздел непокорной когда-то головой к небу.              — Если истинный Бог и существует, то это Ты, — и слова его отозвались согласным воплем коршуна. Птица перестала нарезать круги над полем брани и её силуэт в скорости растворился в пасмурном небе. — Бог и есть Смерть, а Смерть и есть Бог.              Позже его мысли вызвали смех у Азраиля. Ангел смерти дёрнул плечами и задрал подбородок черепа, синий блеск глазных огней заблестел ярче прежнего:              — И действительно, смертный, Вайхаршан бесспорно существует. Это всё к чему пришёл твой гений?              — Глупец, — покачал головой Маркус и задал первый вопрос: — ответь же, ангел, актуально ли сущ твой господин?              — Вайхаршан сущ лишь постольку, поскольку сущ и Миноар, и Шеол, смертный.              За ним последовал второй вопрос:              — Коли твой господин сущ не более, нежели сущи Миноар и Шеол, значит, его сущее ограничивается другим сущим? Так или неверно?              — Воистину. Сущее Вайхаршана ограничивается другим сущим, как то — другие боги. Иодор и Вайхаршан суть не одно, и никто из них не более сущ, нежели иной.              Наконец прозвучал финальный вопрос:              — Скажи, Азраиль, раз твой господин актуально сущ не более других и ограничивается сущим других богов в той же степени, что и те ограничиваются его сущим, то принадлежит ли Смерть сущему Вайхаршана, раз он бог смерти, либо же Вайхаршан не сущ в смерти, но Смерть суща сама по себе?              — Смерть, бесспорно, суща сама по себе, но неотделима от имени Вайхаршана, смертный.              — Но разве это так? Суща ли Смерть в гибели Иодора в той же мере, сколь суща смерть под властию Вайхаршана над смертными?              — Не в одной и той же мере. И то есть также бесспорно.              — В таком случае, ангел, ты признаешь Смерть сущей самой по себе и не ограниченной в сущем ничем иным, пускай то будет и бог смерти, и бог возрождения. Что более суще тогда — Смерть али твой господин?              — Смерть.              — И ответь же ещё: по какой причине боги считаются богами над смертными? Не потому ли, что те сущи более смертных, кои зависимы от их сущности?              — Воистину так.              — Разве не будет Смерть тогда верховным и посему единым божеством над всеми смертными? И не будет твой господин сам по себе не более, чем ещё одним смертным для этого Бога?              — Будет. Пожалуй, ты победил, смертный, но ответь мне вот на какой вопрос: что ты подразумеваешь под Смертью? Уж явно не конец физического существования.              Маркус тяжело поднялся и подошёл к ангелу. Солнце продолжало светить куда-то в сторону, укрывая истерзанные тела в прохладе густого мрака. Монах посмотрел прямо в глаза Азраилю и молвил:              — Смерть не может быть физической кончиной, ангел, поскольку ни одна смерть не описывает конец натурального в полной мере, но живёт и дальше в созданном ей каноне. Сей канон есть инструмент, претворённый бессознательной массой умов. Его материя столь бестелесна, сколь близка к истинному ничто, притом она обладает существованием многим больше любого реально существующего предмета. Человеческие связи в своей целокупности и формируют то великое Божество. Почему же оно зовётся смертью? Лишь поскольку оно интенционально, ангел. А что наделяют человеческую жизнь направлением?              — Смысл.              — И смысл в смерти, ангел, смысл в смерти. В акте отчуждения реального и присвоения оного при снятии сего отрицания.              — Выходит, смертный, ты желал спасти человечество от смысла?              Маркус улыбнулся. Наверное, впервые его чело скривилось в некое подобие того выражения, каковое люди и впрямь зовут улыбкой. И в последний раз уж точно, поскольку более тёплые чувства никогда не посещали его сердца — ни до, ни после.              — Да… Азраиль. Только нам, возможно, удастся спасти их! — и он развернулся к горе бездыханных тел, выросшей вдвое, покуда он говорил. — Смотри, сколь много их скопилось за время истории. И вот так осмысленно окончилась их судьба? Нет, их истории заставляют обретать смысл. Смысл в матушкиных слезах над потерянным сыном, смысл в праведной мести за убитого брата, смысл в переживании ухода близкого человека из жизни, смысл в обретении понимания их исчезновения из нашего существования. Смысл. Смысл. Смысл. Смысл. И снова смысл! Не видишь ли ты? Здесь нет и никогда не было никакого смысла: никогда не погибал ни сын, ни брат, а близкий человек не уходил из твоей жизни, ничто не пропадало из ничего — всё лишь ваше желание найти смысл. Давай покончим с этим. Раз и навсегда.              — Раз и навсегда, Маркус! — отвечал ангел и в знак признания ударил сияющим мечом смерти о щит из костей. И сей разнёсшийся над полем брани гул вернул силуэт коршуна на небеса.              

      

Акт 1

      

             Клод Муне сидел в кресле, красноречиво расположенному спиной к стойке портье (как всегда, никем не занимаемой), и с превеликой аристократической душевностью курил дорогие папиросы. Подле него покорно стояла горничная в сизо-зелёном платье, держа в руках поднос с чаем. Алюминиевый блеск её кожи выдавал гомункула по природе и по характеру, вернее, полному отсутствию оного. Клубы серого дыма гарцевали у люстры, пополняемые всё новыми и новыми затяжками. В сей час было столь спокойно и уединённо, что из-за тишины Клод как никогда громко слышал биение своего сердца. Бессмысленный стук оглашал, казалось, залы с музейными экспонатами, разносился над гигантской каменной глыбой.              Маг бесцельно бродил взором по едва уловимому танцу дымовой завесы и вкупе с оглушительным биением в его уме всплывали картины прошлого. Вот он нелюбимый в семье мальчишка, а вот уже школяр, старательно переписывавший красивым почерком буквы и всё потому, что учитель как-то раз похвалил его за «усердие». А вот виднеется и университетская скамья, с которой неудобно обозревать кафедру, да то и не требуется — всегда интереснее общаться с другими студентами, а в особенности студентками. Как ведь точно: в Академии Чаротворства, единственной во всём мире, преподавали в бакалавриате и магистратуре совместными по полу классами. Во всех прочих заведениях и пансионатах девушки и юноши учились порознь. И засматривался же на утончённых девиц он в своё время! Чудесные, иногда полноватые, иногда худощавые, но всегда чрезвычайно милые и осторожные, притом смеявшиеся обыкновенно кучно и шумно — ах, женщины. Учёные женщины! И Клод бы наверняка пользовался популярностью — в конце концов никто не мог отрицать его талантов в магии, — если бы не этот шеолов Фанштайн. В сущности, последний не отличался такими уж глубокими знаниями и даже не смел похвастать большим гением, чем у Клода, но смазливое, симпатичное лицо с непременно хмурыми бровями и фиалковыми глазами — дамы были от него без ума. И ладно бы только дамы — нет же! — профессора, доценты, и паршивые студенты пьяницы, вечно занимавшие у него серебряный на лишний стаканчик. Ну почему?! Отчего именно Фанштайн, выдавшийся лицом, но имевший наихудший нрав. Да чего в нём смогли отыскать?              Клод не разумел, как и не понимал, по какой же причине в итоге стали превозносить весьма посредственные результаты Фанштайна в алхимической лаборатории. Не удержавшись, он выкрал диссертацию сего выскочки и внимательно изучил, проверил рецепт и теоретическое обоснование — шеолова пошлость, а не академическая работа. Почему же? Может, он действительно не разбирался в людях? Может, старание и не заслуживало похвал и вознаграждений? С начала университетской поры Клод не оставлял Фанштайна в покое, преследовал его везде и выводил из себя. Кончилось тем, что архимагус Парменидос признал их обоих достойными. Разве только у Клода имелись весомые научные прорывы в экспериментальном гомункловедении по части выведения скрещенных и невозможных типов, в то время как пресловутый Фанштайн ограничился полностью теоретической работой о природе логических закономерностей в протекании алхимических реакций. И такое в самом деле вызывает хоть у кого бы то ни было восхищение? Но самое унизительное, прямо вымораживающее все возможные нейронные связи оскорбление ему нанесли, когда Фанштайн отказался от гербаризации физической оболочки. Этот отвратительный прохиндей решил, будто он выше всякой прагматики, словно даже великодушное предложение архимагуса для него — пустой звук. Самовлюблённый глупец. Впрочем, он за это поплатился с лихвой.              С тех пор, как Фанштайн отказал архимагу, Клод работал в лаборатории, потом получил предложение от университета в Эквоке и переехал туда. Позабытый всеми, никем не любимый, несмотря на великий талант. Он добился величайшего успеха по скрещиванию и выращиванию искусственных форм жизни, доселе не виданных даже в Эпоху Богов. Он воссоздал из плоти мёртвого нефилима и некроманта единое существо, пускай оно и прожило не более трёх часов, скончавшись в ужасных муках, тем не менее, то был ошеломительный успех. Генетическая преграда между ведьмами, некромантами, магами и нефилимами преодолима при помощи инженерии намного более высшего порядка, нежели техническая.              И боги наконец заметили его. К нему явился сам мессия — мужчина с клочковатой бородой, переживший смерть души — в сопровождении самого ангела смерти. «Твои успехи в самом деле впечатляют, Клод, — сказал тот. — не желаешь ли ты пустить свой гений на задачу такой сложности, какую оный заслуживает?» Разумеется, он согласился. А как иначе? Прозябать никем до самой кончины, а посмертно стать типографическим портретом в учебном пособии, который разрисовывали дерзкие школяры? Ну уж нет! Клод пал на колени, пребывая почти в религиозном экстазе, и ему поведали план столь великий, что и он поначалу усомнился, но вскоре дал своё слово и приступил к работе. Он создал женщину-нефилима: потребовал доставить тело недавно погибшего нефилима, коим оказался какой-то солдат из кампании Туманных островов, погибший от магозаряженной бомбы Эквока, а вслед тому попросил доставить женскую оболочку достаточно крепкую, дабы выдержать пересадку. Ихариус — так звали мессию — принёс ему двух женщин и наказал использовать обеих. Первая была полуэльфийка, а вторая некромантка. Здесь Клод схитрил: полуэльфийка послужила основным материалом для пересадки и перекачки нефилимских внутренностей, а воспоминания детства и юности он забрал у некромантки, связав их вместе столь органично, что сама девушка никогда бы не отличила фальшивых воспоминаний от настоящих. Некромантку, впрочем, пришлось оставить — добавили больше воспоминаний. Некоторые конфликтовали с реальностью, однако Ихариус убедил его, что всё будет в порядке. И в самом деле мессией оказался куплен некий мелкий репортёр, получивший благодаря Ихариусу службу в крупной военно-ориентированной газете. Этот «месье Равиль» добавлял в свои заметки никогда не существовавшей лейтенантки, и влияние статей превзошло все ожидания. Ихариус купил и секретаря в военном совете — так из списка погибших исчез нефилим и появилась новая лейтенантка. Сей обман, в сущности, лежал на поверхности, однако общественность уже в него уверовала, посему редкие и слабые возгласы оппозиции попросту заглушились всеобщим убеждением и гамом. А после Клод пригнал своё безупречное творение в госпиталь. Так миф стал реальностью. Мало кто, тем не менее, ведал, чем именно представлялся сей обман общественности и с какой целью он был сделан.              Клод желал всего двух вещей: совершить великое деяние и расплатиться с Фанштайном. Второе уже даровано ему в изобилии, первое же скоро завершится — построенная им система гостиницы Гештальт воплотит самого Бога! Как же скоро он станет тем, кем с самого отрочества страстно мечтал стать — грандиозной фигурой, достойной поклонения и трепета. Очень скоро.              На очередной клуб дыма в холл ворвалась полисия. Вооружённых крупнокалиберным оружием констеблей вёл сыщик Эштон Барт — один из приверженцев Фанштайна. Сыщик тут же остановился на пороге и взвёл курок, приказывая Клоду немедля поднять руки и сдасться на благо расследования. Какой нелепый арест. Впрочем, раз заявилась полисия, значит снаружи уже стояли инквизиторы. Проблема заключалась в том, что прядильщицам было приказано охранять территорию лишь от войск инквизиции, посему никчёмные люди из полисейского ярда смогли беспрепятственно проникнуть в Гештальт.              В самом деле из не запертой констеблем двери слышался лязг и грохот настоящего сражения. Мелькали белесые огни, прерываемое болотистым сиянием и отвратительной вонью прядильщиц. Клод отдал мысленный приказ горничной, связанной со своим создателем ментально — полмозга пришлось для сего удалить, — та, не произнеся ни слова, выронила поднос. Чашка смачно разбилась на несколько особо крупных осколков, а чайник разлился просторной, лиловой лужей под креслом Клода. Когти с поразительной быстротой отрасли у горничной, и служанка бросилась с остервенелой яростью на непрошеных гостей. Ей, однако, удалось ранить всего одного из них, и то в плечо. Крупнокалиберное оружие вывело гомункула из строя дюжиной выстрелов, изрешетив голову и грудь горничной до такой степени, что нос провалился в шею, а ухо так и повисло на тонкий нити из плоти. По зале разметались светлые волосы, и бурая жидкость мозга украсила стены. «Надо же! От полисии есть какой-то толк в бою!» — зевнув, подумал Клод. Потом неторопливо приподнялся.              — Значит, отряд бесполезных полисейских ищеек — вот чего я достоин? Так, по-твоему, судьба? — тяжко вздохнул он и активировал нумерологическое заклятье с правильным многоугольником, выглядевшим один в один с окружность. Огнестрельные орудия вспыхнули фиолетовыми вспышками, распадаясь на обгорелые запчасти и обжигая руки их державшим. Клод встал против перепуганных полисейских и, покрывшись мантией из разрядов пурпурного тока, неприятно усмехнулся: — Так не дайте мне заскучать хотя бы, ничтожные обезьяны!              Громыхнуло. Стоявший чуть далее от остальных констеблей поймал заряд фиолетовой молнии, такой же, какая покрывала тело Клода, и неизвестная сила разорвала его изнутри. Он разлетелся бесчисленными кровавыми ошмётками, перемешенными с кровью, мочой и калом, с водой и сероватыми жидкостями головы и туловища. Желтоватые бугорки некогда отлично служившей желудочной железы алели на искривлённом ужасом лике сыщика, обрамлённого кровавым гноем, как аристократы обрамлены в алый шёлк.              Клод удивлённо разинул глаза и рассмеялся:              — Ах-ха-ха! Нет-нет, так не пойдёт! Простите великодушно, джентльмены, я так устал, что использовал заряд куда сильнее, чем оно того требовало. Видите ли, слишком много энергии тратится — нехорошо, ах как нехорошо. Обещаю — ваша смерть будет выглядеть гораздо скучнее и приземлённые. Оставим же сему старине право на красивый «уход»?              Клод осклабился — он начинал говорить без просторечий, практически как прохиндей Фанштайн.              Полисейские не оказали должного сопротивления: двое попытались сбежать, где и нашли свою погибель — двери резко захлопнулись и раздавили их. Другой констебль набросился было с ножом больше от отчаяния, нежели в ясном уме и памяти и проследил, как его руку сначала покрыли цифры — единственно чётные, — затем жеруку скрутило вслед воронке чисел на оной. За рукой свернуло и предплечье с шеей и ключицей. Бедняга успел продолжительное время покричать, в последние минуты и вовсе пища от боли, словно пятилетний мальчишка. Ещё один полисейский умер от обыкновенного, даже «посредственного» удушения. Несчастный пучил глаза и откатывал губы, бессильно махая перед собой полными ручками. Остался один Эштон Барт.              Клод активировал другой многоугольник-окружность, на сей раз прямо на отвесной поверхности булыжника. Сыщика увело притяжение, и он плашмя ударился о гигантский камень. Клод подошёл и, хохоча, похрюкивая, стал долбить голову сыщика о стенку булыжника. Он перехватил Эштона поудобнее — за волосы — и принялся методически и даже как-то монотонно бить полисейского, с удовольствием отмечая нежный хруст костей.              — Ну же! Ну же! Уж больно крепкий у тебя череп, ищейка! Сколько ж потребуется ударов, дабы раздолбать его уже наконец?!              Задорный смех Клода вдруг прервало чьё-то вкрадчивое, до жути знакомое всем фибрам души замечание с неуклонно профессорским тоном:              — Вижу, за время моего отсутствия, Клод, ты ничуть не изменил себе привычки в плохом вкусе. Впрочем, сомневаюсь, что ты бы позволил себя хоть раз ей не последовать — такова уж судьба всех «сутенёров».              Маг выронил голову давно потерявшего создания сыщика и медленно, не веря собственным ушам, обернулся к источнику звука. Он ожидал любой иллюзии или страшного призрака, уродливого мертвеца, игру воображения в конце концов — нет! — журчание голоса, обворожительная улыбка, сияние фиалковых глаз, изящно собранный хвост, утончённый костюм и прямая осанка, трость с золотой клюкой и шляпка алхимической кафедры, неизменно им ношенной. Эвель Делакруа Фанштайн. У Клода пропал дар речи — из уст вылетали лишь жалкие то мычащие, то мяукающие звуки. Он затрясся в коленях и локтях, его кожа неестественно побледнела. Он всё водил головой в отрицательном жесте, словно бы отказывался принимать реальность, находящуюся перед ним. Запоздало в нём зародилась скользкая идея: Клод взмахнул рукой, собираясь активировать оставшиеся на полу нумерологические ловушки, однако все его действия носили столь медлительный, очевидный характер, что пуля тут же прошила насквозь его кисть, оторвав безымянный палец и распоров остальные до кости, а перед взором у Клода замаячила фигура багрового демона, щерившегося разряды алого тока. Маг заверещал, плача от нестерпимой боли, и беспомощно схватился на раненую кисть. Требовалось срочно бежать в лабораторию, делать пересадку — словом, спасать конечность, однако ситуация не позволила, потому Клод чувствовал всё повышавшееся в нём напряжение наряду с тупой, колющей болью.              Делакруа щёлкнул затвором и убрал пистолет. С ним, как оказалось при ближайшем рассмотрении, был и сравнительно небольшой чемодан. Он мягко улыбнулся раненому противнику и кивком предложил Клоду усесться в кресло. Разъярённый маг заскрежетал зубами и отказался.              — Ба, дружище, да ты и не рад вовсе меня видеть! — Делакруа театрально поджал губы.              — К-к-к-как?! Т-т-ты же, Д-д-делакруа?..              — Единственный и неповторимый. Скорее оное утверждение относится, право, к моей фамилии. Однако факт остаётся фактом.              — К-как? Как, мать твою?! Я же видел собственными глазами! Я же проверил…              — Ах, не переживай, дружище, вам с приятелем в самом деле довелось лишить меня жизни.              — Тогда — какого шеола! — мать твою, ты здесь стоишь?! — Клод не выдержал и взорвался. Не столько гневом, сколько бессмысленным лепетом и отчаянием. Он разразился не то рыданием, не то воем: — Какого хера ты посмел вернуться сюда?! Какого, сиин тебя дери, шеола?! Проклятый прохиндей! Отвеча-ай! Отвечай сей час же!              Делакруа сокрушённо покачал головой, а потом задумчиво изрёк:              — Я просто сделал то, что должно было исполнено мной ещё годы тому назад, Клод. Всего лишь последовал совету Парменидоса. Правда, в моём… достаточно специфичном стиле. Вчера, коли мне не изменяет память, я обратился к старику Моне и заплатил с остатка своих средств…              — Ты сделал свою марионетку-у?!              — Иодор тебя сохрани, — молодой маг поморщился, — куда ты так торопишься? Терпение, дружище, терпение. Нет, я не приобрёл марионетку — Ихариус бы сразу догадался, он ведь способен видеть ἀρχή, саму первооснову, составляющую бытие вещи. Пришлось пойти на куда более, м-м, хитроумную уловку. Мы обменялись фамильными гербами со стариком Моне. Несчастный давно потерял желания пребывать в состоянии деревяшки, посему уже несколько лет просился стать мною, пускай и на один день. Пересадка герба, как видишь, оказалась успешной — он взял мои вещи, фактически присвоив себе и моё ἀρχή. Мы также делили общую память некоторое время, отсюда я владею всей необходимой информаций. Должен, однако, признаться — предприятие крайне неприятное: голова до сих пор ходит кругом. Но в целом чувствую себя вполне неплохо. Понадобилось, право, придать мне кое-какое время надлежащий вид — отец Исраиль обнаружил меня в состоянии мало подобающем, как ты догадался. Кстати, он будет тут с минуты на минуту. Ах, а вот и он!              Действительно из распахнутой двери ступил грузный инквизитор, поправляя чёрный плащ и горящую булаву-жерло в правой руке. Его фигуру сопровождал парящий череп, запряжённый эльфийском кровью — глазницы горели белесыми огоньками. На поясе у него болтался пистолет-огнемёт из литого серебра, носимый практически всей инквизицией.              — Добрый вечер, юный Муне, — поздоровался нефилим, отряхиваясь и поправляясь. Маг же в страхе отпрянул, продолжая что-то бессвязно бормотать.              — П-почему вы?!              — А, так вот как им удалось держать под присмотром стольких прядильщиц, — отец Исраиль с интересом осматривал булыжник позади Клода.              — Всё верно, отец Исраиль. За этим они и поставили его в центр всей композиции. Крайне умно: прядильщицы считали, будто сие здание — их новый дом. Великолепная идея. Думаю, она принадлежала Ихариусу?              — Сиин вас подери! Я что, пустое место для вас?! — закричал во всё горло Клод и жалобно заныл, поскольку рука отдалась сильной болью.              — Вовсе нет, дружище! — Делакруа обворожительно улыбнулся, отчего у Клода сердце пропустило удар. — Раннее я никогда не держал на тебя обиды, пускай ты и пытался вечно уязвить меня. Однако на сей раз тебе и вправду удалось задеть мою гордость. Хотя какая гордость — ты сумел вызвать во мне настоящие бешенство. Прости, но я не смог сдержать чувств после того, как узнал о происхождении Сэм, её истории и тому, что непосредственно вело к нашей встрече. Я поступаю дико и более чем иррационально, тем не менее, мне попросту не удаётся тебя простить — ни за преступление над Сэм, ни за преступления над десятками других людей, из коих некоторые пришли из далёкого прошлого! Сколь много жизней ты поломал своей конструкцией? И всё ради чего? Убить меня? Потешить своё эго? Может, раньше я бы и плюнул на тебя… но — это прозвучит до одури банально и неразумно — мои чувства по отношению к Сэм не могут оставить тебя на сей раз ненаказанным. Ты понесёшь кару за всё содеянное, Клод. Кстати говоря! — тут молодой маг обратился к нефилиму. — Отец Исраиль, это правда, что перед нами сейчас находится преступный маг, следовательно не подпадающий под юрисдикцию Сообщества?              — Ч-что вы… — залепетал Клод, но его никто не слушал.              — Верно, юный Фанштайн. В таких случаях Церковь имеет право распоряжаться доставшимся ей гербом фамильного мага.              — Позволите уплатить взнос за приобретение этого герба? Мой был уничтожен, а герб Моне дико слаб по сравнению с большинством современных магов?              — Разумеется, юный Фанштайн. На твоё имя выпишут чек.              — Превосходно! — Делакруа улыбнулся ещё шире своему противнику. — Ну-с, дружище, ты всё слышал.              — Д-да какое право вы… — Клод хотел было вновь пуститься в крик, но резко запнулся и поник головой, после чего взглянул на Делакруа исподлобья и заявил: — Да мертва твоя Сэм! Ихариус с ней уже покончил. Плевать уже на меня! Ты зря сюда заявился, прохиндей. Может, меня ты и убьёшь, но его!.. С ним никто из вас не справится!              — В-вот как? — безэмоционально промолвил тот и прикрыл глаза. — Благодарю за информацию, а сейчас… С вашего позволения, отец Исраиль… — раздался звонкий скрежет замков, и чемодан отворился: из недр его вынырнули склизкие, огромные щупальца с бесчисленными рядами присосок и мелких ротовых полостей. Мрачное гудение слышалось из чемодана, словно чей-то голодный желудок беспрестанно гудел. Щупальца, гулко скользя по плитам пола, вцепились в отчаянно бьющегося и ревущего Клода, после чего быстро затащили свою жертву в недра чемодана. Как только трепыхающееся и зовущее о помощи тело скрылось во тьме, крышка сама собой закрылась, щёлкнули задвижки. Помещение погрузилось в изредка нарушаемую звуком работающего лифта тишину.                     

Акт 2

      

      

      Лиз с трудом разомкнула веки, обнаружив себя лежащей ничком в пустом, незаполненном ничем пространстве. Последнее походило на полый сосуд с прозрачными изнутри стенками — прекрасно виднелись изгибы стен и барьеров, однако куда ни посмотри, везде глаз упирался в одну непроницаемую, бесконечную залу, в коей витал подозрительно вязкий и тягучий, белесый туман. Девушка озиралась, выискивая хоть какие-нибудь зацепки, дабы прояснить, куда её внезапно занесло. Тем не менее оглядывания ничего не принесли — Лиз всё ещё не понимала ни где она, ни как сюда попала. Она привстала, находя своё тело удивительно тяжёлым, будто за время сна кровь её заменили свинцом, и постаралась шагнуть вперёд. Нога пронзила молочный туман и увязла в нижней поверхности залы, какую нельзя было назвать «полом», не покривив тем душой. Липкая плоскость сразу облепила её стопу, и пришлось приложить немало усилий, чтобы попросту выдернуть ногу, а для дальнейшего шага — тем более.              Таким образом, поочерёдно отдёргивая ноги и сгибаясь в бёдрах, Лиз дошла до первого барьера — она буквально упёрлась в невидимую стену пред собой. Не зная, куда идти дальше, девушка собиралась вновь завертеть головой, как на глаза ей попался чей-то далёкий и неразборчивый силуэт, составленный точно бы из неровных, дрожащий штрихов. Неизвестная тень, поймав внимательный взгляд Лиз, начала потихоньку удаляться, призывая девушку следовать за собой коротким жестом. Лиз немного поразмыслила и решилась двигаться за незнакомой тенью — в конце концов она и так, должно быть, мертва, раз очутилась здесь: Ихариус наверняка совершил насилие и над ней, как раннее убил и Сэм. Ход, пускай и вдоль стены, продолжал затрудняться склизкой поверхностью залы, оттого девушка двигалась весьма медлительно и неповоротливо. Силуэт непрестанно держал между ними приличную дистанцию, мелькая постоянно у горизонта, свободно паря над «полом». Когда требовалось заворачивать за прозрачную стену, он указывал жестом, куда и как это делать, где стоит ступать, а где нет. Долго или коротко ли Лиз вышла в крохотное помещение, сдавленное со всех сторон низким потолком и узкими стенами. Едва, однако, Лиз ступила за тенью в середину сего помещения, её нога провалилась в неизвестность, по инерции завлекая и всё остальное тело. Девушка попыталась удержать поначалу равновесие взмахами распростёртых рук или схватиться за стену, но было уже поздно. Несколько пролётов во мраке туннеля, и Лиз больно ударилась локтем, пав с высоты в четверть человеческого роста.              Она тут же вскочила и осмотрелась: вылетела бедняжка из большой трубы, чьё назначение оставалось загадкой, поскольку та выходила посреди комнаты и смотрела желобом в пол. Тем не менее, труба показалась девушке достаточно широкой, дабы в ней без какого-либо труда умещался человек средних размеров. Судя по стоящей вокруг ледяной прохладе и вязкой сырости, помещение было подвалом, либо же находилось под землёй, но весьма близко к поверхности. Глухие выщербленные стены и плиты с дорожками от стекавшей воды и жирными разводами то тут, то там, создавали гнетущее впечатление, будто Лиз засунули в куб без входов и выходов. Тем не менее худшее ещё находилось впереди: вся комната, казалось, была завалена стеклянными плашками или бочками — из-за кромешной тьмы не видать ни зги. Лиз осторожно лавировала между таинственными склянками, громко звеневшими, стоило ей случайно задеть такую. Она шла вдоль стены по уже выработанной привычке, как внезапно не упёрлась в вытянутый рычаг, торчащий из какого-то автомата. Навалившись всем весом, девушке удалось нажать на рубильник, и тогда помещение заполнилось ослепительным, электрическим светом, что уже само по себе являлось диковинкой: получение электроэнергии — занятие крайне трудоёмкое и наукоёмкое, по большей части оное добывали из магозаряженных конструкций. Откуда, интересно, Лиз о том ведомо? Впрочем, она тряхнула головой, Сэм тоже каким-то образом выучила эльфийское наречие.              Свет развеял завесу мрака и открыл раннее невиданное глазу: звенящие склянки оказались, к ужасу Лиз, сравнительно небольшими сосудами, в коих покоились головы, мозги, а иногда и миниатюрные человеческие фигуры в позе эмбрионов. Сотни, а то и тысячи жутких вместилищ валялись как попало, занимая всю имевшуюся площадь в помещении. К каждой из них тянулись с потолка проводы и трубки. Бледноватая жидкость заполняла склянки с подписями на верхней стороне, где как раз смыкались провода. На горе из сосудов высился трон с восседавшими на нём останками — от тела не осталось почти никаких членов: часть туловища и голова с пробоиной поддерживались сотнями подключённых приборов и труб. Мумия скорее напоминала не царя, но пленника. Пустые глазницы наполнялись болотистым свечением, однако и одного взгляда хватало, дабы понять — оно неживое. Изредка вместилища с головами и мозгами выпускали клубы пара в воздух, перекрывая вид на потолок, состоящий, по сути, из тех же склянок, но подвешенных и множества проводов.              Лиз вновь увидела неровный силуэт, отлично выделявшийся среди мрачной и тусклой зелени общего фона. Девушка осторожно приблизилась, и тень указала ей нитевидным пальце на один из сосудов. Лиз замялась, но в итоге присела и развернула склянку с плавающей в ней сетью нервов и большим, шишковидным мозгом без второго полушария. Прикованная медная табличка гласила: «Джошуа Фанштайн. Роль: сын Мередит». Лиз брезгливо выпустила склянку из рук и та гулко, оглушительно зазвенела, но даже не поцарапалась. У неё перехватило дыхание, пускай она и догадывалась, что с её давним другом, здесь поселившимся нечто не так, осознание всё равно весьма больно ударило, доводя её до слёз.              — Всё верно, Сэм, — обратился к ней силуэт, — наши души были изъяты и помещены сюда со своими физическими носителями. Живущие сверху тела повинуются грёзам, которые видят наши несчастные, спящие души. И те отвратительные создания будут восстанавливаться день ото дня…              — День ото дня, — подхватили и другие тени, вдруг ставшие вырисовываться из клубов пара. Каждый из них стоял подле своего сосуда, и все они без исключения вперились взглядами в заплаканную девушку, — день ото дня.              — Я-я не понимаю… — покачала головой она, утирая слёзы. — Отчего ты меня назвал Сэм? Как я сюда попала?..       — Тебя поглотил Гештальт, как он уже поглотил другое твоё тело с нефилимской кровью. Всякое создание, умерщвляется Гештальтом прежде, чем слиться с его фактурой, — говорил ближайший к ней силуэт, — однако, поскольку вы обе являлись девушкой по имени «Сэм», произошла ошибка и Гештальт тебя не тронул. Посчитал, что «Сэм» уже убита, посему тебя можно не трогать.              — Да почему ж Сэм? Что вы говорите?! — ответом ей стало нерешительное молчание: тени переглядывались между собой, а потом единообразно указали на конкретный сосуд, стоявший подле самого трона. Лиз недоверчиво осмотрелась, немного потопталась, однако всё-таки полезла по горе из склянок к мумии. Чуть отодвинув ножку трона, она вытащила нужное вместилище. В нём плавала крохотное человеческое тельце, напоминающее куколку, а надпись гласила: «Констанций. Роль: тело «Сэм». Рейвен. Роль: тело и душа «Сэм». Лиз повертела ещё сосуд и подозрительно взглянула на тени: — Ничего не понимаю. Причём здесь…              — «Сэм» есть гомункул, — отозвался какой-то силуэт, позади всех остальных, — слепленный из двух смертных: нефилима и человека. Однако вместо Рейвен по ошибке заняла душа Лиз. Тем не менее, то была не сознательная часть души, а лишь общая. Между тем и общая часть души хранит воспоминания. Работавший над нами учёный обманул Ихариуса: он разделил Сэм на двух человек. Обыкновенная скупость и стремление к безукоризненности не позволили ему выкинуть оставшийся материал после создания «Сэм-нефилима». Он использовал пустующую оболочку от Рейвен с душой Лиз как опорой и поместил туда остатки «Сэм». Так и вышло, что один человек оказался создан двумя обличьями. Ты же здесь находилась столь долго, что порешила, будто и есть Лиз — забыла о своём первоначале.              — Н-но!.. — Лиз попыталась оспорить говорившего, но тот оборвал её жестом и подлетел поближе. Тень прикоснулась к её лбу и словно бы нажала на нечто.              Лиз внезапно очутилась посреди съёмной квартиры — видимо, одного из номеров гостиницы. В столовой обедали Джош и его мать Мередит, о чём-то мирно беседуя. «Я вернулась!» — раздался чей-то звонкий голос, на который Лиз боязливо обернулась. Вошла девушка, но не красноволосая, а точь-в-точь Сэм. Она невинно улыбалась и без умолку трещала о пустяках. Её выслушивал преимущественно Джош, весело кивая на каждую неуклюжую попытку пошутить. Потом вся семья о чём-то говорила, поначалу непринуждённо и свободно, потом как-то недоверчиво, а вскоре ссорилась. Ссорилась столь сильно и стремительно, что Джош в ярости избивал собственную мать Мередит, а та вонзала ему нож в горло, после чего отправлялась в комнату к Сэм. Девушка в страхе сжималась в комок, покуда её закалывали. Когда Мередит убеждалась в смерти Сэм, то с печальной улыбкой на лице пронзала уже себе шею и падала замертво. И так происходило каждый день. По неизвестной причине с наступлением вечера всё начиналось сызнова. Одни и те же события, одни и те же слова. Дружба, ссора, смерть. Дружба, ссора, смерть. Бессмысленно и беспощадно. Лиз с ужасом наблюдала как в очередной раз, мать убивала избивавшего её сына, отряхнулась и направилась к дочери, когда вдруг растворилась дверца, и в квартиру вошли мадам Фанштайн с другой Сэм, которую обеспокоенным взглядом провожал Делакруа. Едва дверь за ними захлопнулась, мадам куда-то исчезла — растворилась в стенах здания. Вызванная тем заминка, однако, позволила прежде всегда умиравшей Сэм взять инициативу и толкнуть Мередит. Женщина покачнулась и пала, ударившись головой об угол стены. Откуда-то выбежал пёс и набросился на женщину. За псом следовал его хозяин, в не меньшей степени поражённой наличием двух одинаковых девушек и растерзывавшего свою жертву пса. Хозяин — по виду обыкновенных босяк отшатнулся и побежал, а всегда умиравшая Сэм бросилась за ним. По дороге она схватила вошедшую с мадам Фанштайн свою копию, и девушки вместе исчезли, оставив дверь незапертой.              Лиз очнулась от наваждения и почти сразу осела, ощущая физическое бессилие, распиравшее её члены. Девушка свесила голову, и когда локоны спутались на её лице, она заметила — они и не были красными. Белоснежные волосы, чуть заострённый нос. Лиз казалось, будто она сходит с ума. Разум отчаянно пытался справиться с нахлынувшим потоком информации, но всё тщетно — только голова гудела.              — И это… моя жизнь? — спросила Сэм, считавшая себя некогда Лиз. — Это бессмысленная череда убийств и одно всего-навсего бегство?.. Сколько я провела вне этих клятых стен? День, два? У меня вообще есть хоть что-то своё?! Кто я?! Кто?! — девушка было закричала, но стоявшая рядом тень обняла её. И в этом неловком и неуклюжем объятии она узнала Мередит. Едва же она узнала одну тень, как личности всех прочих стали для неё известны. Теперь Сэм глядела не на сборище неявных силуэтов, а на сотни призраков со молящими взорами, собравшихся для выражения всеобщего желания.              — Ни у кого из нас нет жизни, — сказал один дух, поддерживаемый другими, — мы все оказались её лишены. Но лишь тебе повезло.              — Всякое живое существо, входящие через дверь в номер становится частью нового временного цикла, — отозвался другой, — конденсированное время Гештальта распределяет хронологию крайне несоразмерно, посему в твоей «игре» закралась ошибка, и ты сумела сбежать.              — Сейчас наш единственный шанс, — выпалил третий, — мужайся, Сэм. Стань нашей волей и неси её глагол.              — Ч-что вы от меня хотите?.. — Сэм переводила болезненный взгляд с одного призрака на другого. — Вы и в самом деле думаете, будто я после всего услышанного способна к чему-то? Да я бы лучше умерла! А что толку? Ни жизни, ни даже собственной судьбы. Я провела целый день вне стен и посчитала себя другим человеком! Убейте меня, прошу… убейте…              — Нет, — громогласно отказали духи, — но твоё желание является для нас общим. Мужайся.              Какой-то дух низенького мужчины приблизился и сунул девушке в руку чёрный камушек. При ближайшем рассмотрении тот оказался фрагментом от гарды, видимо, разбитого на осколки меча.              — Эту реликвию маг из Фанштайнов даровал другой Сэм, пока те находились в стенах Гештальта, — тут же разъяснили духи, — и она наша единственная надежда. Помоги нам выйти из цикла — разруби этот порочный круг. И мы все, включая тебя, наконец обретём покой. Не стеснённый более сим никчёмным, бессмысленным существованием, на кое нас обрёк Ихариус.              Девушка ничего не ответила. Она долго сидела, погружённая в собственные мысли в тревожной, тягостной тишине. Ни один из духов не проронил за те минуты ни единого слова. Сэм вспоминала незнакомых людей, которых «любила и знала», вспоминала бесконечную череду убийств, вспоминала улыбку Делакруа и блеск глаз другой Сэм, вспоминала никогда не существовавший эпизод во время кампании Туманных Островов — она сидела вместе с Сэм и звали её тогда Равенн. Подруги болтали о ерунде, покуда Равенн не заметила, что Сэм похожа душой на нефилима. И последняя призналась. Что же случилось далее? Хоть убей не вспомнить. Одно нынешняя Сэм знала наверняка — пускай и фальшивое, но воспоминание принадлежало именно ей. Нет, им обеим.              Сэм решилась.              Ей подали нож, некогда раннее вонзённый в шею Ихариуса, духи помогли ей дойти до лифта и нажать соответствующую кнопку. Всё это они проделывали в безликом молчании, никем не нарушаемом. Когда кабинка лифта захлопнулась и неторопливо скользнула по туннелю вверх, Сэм села, прислонившись к стенке, достала из кармана обломок гарды и со всей силы ударила им об пол. Кусочек звонко лязгнул и покатился, наворачивая круги, покуда импульс не исчерпал себя и тот не остановился. «Далее дело за тобой, прохиндей…» — горько подумала она и поудобней схватилась за нож.              Громко щёлкнула задвижка, и лифт весёлым сигналом объявил об остановке на десятом этаже. Сэм поднялась и вышла на лестничную площадку, где её уже ожидал Ихариус — мужчина стоял достаточно далеко, у первого номера и не выказывал никаких признаков жизни.              — Я покончу с этим здесь и сейчас, — крикнула она и подивилась эху, с коим разнёсся её голос, впрочем, фигура мужчины не поколебалась, — не ради кого-то и не ради чего-то. Но за себя. За ту бессмыслицу, на которую ты обрёк меня! — Сэм бросила вперёд, почти не переступая ногами, больше перескакивая, нежели находясь в беге. Острие ножа было направлено в грудь врага — девушка держала оружие перед собой, пока поддерживала баланс второй рукой.              — 束缚 [шуфу].              Сиреневые щупальца обвили хрупкое тело девушки, материализовавшись прямо из-под её же ног, однако сколь крепки бы они не сжимали сухожилия и мышцы, та продолжала с усилием двигаться вперёд. Кровь начала сочиться из стиснутых окововами конечностей, где-то кожа и вовсе посинела, часть стопы начало отрывать, но девушка не переставала биться так, будто перестала испытывать боль. Отчасти оно так и было, хотя основной причиной послужило сузившееся видение, показывавшее ей только один-единственный предмет перед собой — врага.              — Разве кто-то из нас заслужил такой жизни?.. — процедила она, вырываясь из пут заклинания, пускай и с потерей стопы. — Хоть кто-нибудь тут грешил столько, дабы заслужить к себе такого обращения? Никто, слышишь, никто не заслужил столь бессмысленного существования-я! — Сэм наконец полностью разорвала щупальца и на последнем издыхании толкнулась оставшейся ногой и всадила клинок в широкую грудь мага, сразу повиснув на ней.              — Дурачьё… — глухо отозвался Ихариус и поднял за голову истекающую кровью девушку: — ἀρχή [архэ] этого тела ἀχρηστία [ахрэстия]¹. Оно никогда ничего не достигнет, уясни же это наконец. 氣 [ци]! — девушка почувствовала, как её тело принялось гнить с невообразимой скоростью. И пока от неё не остался лишь прах, она выдавила еле слышно и едва разборчиво:              — А ведь… а ведь я существовала… По-настоящему…              Ихариус бросил гниющие останки в воздух, где последние уже разлетелись прахом, мерно оседая на полу и стенах площадки. Он вынул из своей груди нож, не запачканной кровью, и откинул бесполезный предмет в сторону.              — По-настоящему существует бессмертное, — ответил он, пускай и весьма запоздало, поскольку более никто вокруг не мог воспринимать его слова, — а любое существование вне бессмертия — то же, что и небытие. Дурачьё… — Ихариус постоял в тишине несколько минут и промолвил. — Так ты был побеждён… Клод…                     

Акт 3

      

             Отряд из двадцати инквизиторов находился на подступах к гостинице «die Gestalt», когда их окружили прядильщицы и оторвали от группы полисейских. Несмотря на подготовку к войне с демонами Мирвалы, инквизицию теснили, некоторые успели лишиться жизни, когда подоспели отец Исраиль и вылеченный им Делакруа, обнаруженный запертым в поместье Моне. Нефилим остался помогать в борьбе с тварями болот, а Делакруа поспешил в гостиницу. Через какое-то время Исраиль также последовал за ним. К тому времени инквизицию продолжали теснить. Стало очевидно, что справиться со всеми демонами в лоб не выйдет. Единственной возможностью победить оставалась нейтрализация управляющего ими источника.              Посему Исраиль не замедлил обрушить всю свою мощь на каменную глыбу посреди холла, как только Клода Муне понёс заслуженную кару. К сожалению, то не привело к желаемому результату, и нефилиму пришлось вернуться на поле брани, настоятельно указав Делакруа в скорейшем времени разобраться с основным корнем проблемы. Однако молодой маг не торопился бежать и выискивать врага — он стоял ещё долгие минуты в молчании, наблюдая за расколотым надвое камнем в зале, очевидно кого-то дожидаясь. Опасность не приходила, и Делакруа смело направился для оказания помощи раненому сыщику полисейского ряда. Использовав капсульную кровь нефилимов, он заживил мелкие порезы и приступил к исцелению открытых ран, впрочем, те отличались должной серьёзностью. Делакруа как раз закончил перевязку и оказание первой помощи, когда земля немного покачнулась — опасть всё-таки явилась.              Ихариус не заставил себя слишком долго ожидать, пускай его отсутствие и почудилось весьма длительным, возможно, как несколько часов к ряду. Мужчина с клочковатой бородой высунулся из-под плит недалеко от стойки портье и ровным шагом вышел на середину холла, где встретился взглядами с юным Фанштайном.              — Полагаю, праотец, это наша первая встреча? Лично, по крайней мере… — задумчиво вымолвил Делакруа, поправляя рукав костюма-визитки, и отряхиваясь.              — Отнюдь, — Ихариус тяжело качнул головой, — я имел возможность наблюдать за тобой много лет, покуда не удостоверился, что твоя сестра больше подходила.              — Вот как. Полагаю и мои… чувства к Сэм… и неясные воспоминания из прошлого — всё это без сомнения твоих рук дело?              — Разумеется.              — Мы с Сэм требовались для совершения ритуала? Все наши перемещения были очевидно направлены кем-то извне. Какая-то магия расположения?              — Нет, не магия. «Культурная» надобность.              — Ах, — Делакруа вздохнул и вытер пот со лба, — значит, я был прав. Культурная фикция по имени Ихариус решила воплотиться в реальность…              — Верно.              — Тогда ответь же, праотец, — и молодой маг смерил мужчину с клочковатой бородой и мертвенными глазами проницательным взглядом, — чего ты хочешь сим добиться? Я раскусил твои планы и путь достижения оных, однако одного я разуметь никак не могу — кого ты хочешь воплотить? Сколь ни было сильно влияние Культуры на человечество, нельзя воплотить невоплощаемое. Единый, всемогущий и всезнающий Бог — самое очевидное противоречие, вполне возможное для умов миллионов, но не для имманентной реальности Миноара.              Ихариус помолчал, потом отрывисто заговорил:              — Ты не прав, последний Фанштайн. Моей целью никогда не стояло воплощение Бога, да и оно не требуется, как ни посмотри. Как ты думаешь, зачем я создал строго конденсированное время и пространство?              — Дабы степень влияния Культуры возросла?              — Воистину. Скажи же теперь, последний Фанштайн, на чём зиждется Культура? В чём фундамент и двигатель смысла смертных?              — Осознание собственной смертности?..              — Что же влечёт это осознание? Невозможно изнутри одной природы познать другую кроме как…              — Техника… — глаза Делакруа изумлённо округлились. — Постой… ты же не?..              — Die Technik isteine Form von der Einbildungskraft. Die Umgestaltung der Formenwirdein Hautmerkmal von der Vorstellung². Представление порождает форму, а та порождает новую природу чрез изменение старой. Непознаваемое меняет сущность, становясь техническим продуктом и уже тогда — познаваемым. Но дабы запустить сей процесс, должен появиться первый механизм, пускай и случайно. Зажжённое пламя, чьи искры поселили в очах обезьяны первые признаки техники, привели к зарождению и первой идеи объекта. Речь лишь вынесла объект вовне. С тех пор началась и осознанность. Смысл имеет место лишь в изменённой природе техники, более того, он требует её с необходимостью. Техника есть ἐπιστήμη[эпистемэ], смерть есть ὄντος[онтос], смысл есть ἦθος[этос]. Едва смертные вступили на путь преобразования, их судьба стала ясной — они всё более и более вовлекаются в плен к пшенице, мельнице, скоту, станку, машине, паровозу, двигателю, самолёту, космолёту, коллайдеру, телефону, мировой связи. И пока онтос процветает, люди неизбежно обречены на смысл. Их онтос столь же неизбежно влечёт вечное страдание, как если бы смысл стал внешним для смертных объектом. Необходимым объектом. Отыскивая в преобразовании эпистему, они лишь создают бессмертие страданию и смерти. Так и явился единый и всемогущий Господь — Смерть. Единственный способ спасти человечество — это воплотить нового доисторического человека.              — Доисторического?.. — глубоко задумавшись, пробубнил Делакруа и вдруг хлопнул себя по лбу. — Иодор милостивый, это же… Как маг я вынужден признать — ты гений, праотец, достойный уважения. Однако как любой человек я вынужден отринуть твою идею и воспротивиться ей.              — Что ж, юный Фанштайн, да будет так. Будешь сражаться? — деловито уточнил Ихариус.              — Нет, — покачал головой Делакруа, — в конце концов у меня нет ни шанса, ибо я выступаю против полубога.              — Полубог? Нет такого ἀρχή[архэ], — Ихариус вздохнул и сделал несколько шагов назад, — должен, однако, признать — сущностью я и впрямь уподобился высшим демонам, посему эта идиотка Сэм сумела-таки вонзить в меня орудие. Впрочем, это уже неважно.              — Значит, — спросил молодой маг, — обе Сэм мертвы?              — Разумеется. Однако вторая сломала лифт перед смертью. Дурачьё…              — Л-лифт? — Делакруа поначалу недоумённо изогнул бровь, а потом, нечто уразумев, разъярился хохотом столь громким и диким, что Ихариус невольно нахмурился и потребовал объяснить причину. — Ах, а я уж было подумал, что всё кончено. Иодор мне в свидетели, праотец, ты совершил величайший промах в своей жизни!              — Промах? — маг даже несколько поразился такому заявлению, но тут же уверенно добавил. — Никакой ошибки не было. Всё в точности по…              Тут прозвенел сигнал лифта, и двери открылись, однако кабина оказалась пуста. Простояв несколько секунд распахнутым, лифт захлопнулся и поехал вниз.              — Нелепица… — Ихариус был обескуражен. — Азраиль!              — Не стоит, праотец, — я объясню. Видишь ли, — и Делакруа победно осклабился, — ты действительно со своей стороны не совершил ни единой ошибки. В конце концов мы всё это время плясали под твою дудку. Тем не менее, дабы одержать в этой нечестной борьбе вверх, не требуется перехитрить тебя или сломить грубой силой — о нет, сие невозможно. Всё же остаётся один путь — позволить тебе самому себя уничтожить.              — Ч-что?..              — Ты сам несколькими минутами раннее заметил, что Гештальт есть конденсированный континуум, где влияние культурных феноменов при должном ритуале и правильном расположении гарантирует физическую воплощаемость благодаря всем тем магическим ресурсам, что ты здесь собрал, не так ли? А ведь ты сотворил не менее совершенное техническое устройство, какие недавно предавал хуле. Я разумею, однако, что твои замысли отчасти в том и состояли, тем не менее, не серчай и рассуди сам — разве повинуясь твоим указанием, не могли ли мы исполнить и другой ритуал?..       К примеру, если бы в человеческой Культуре имелся определённый, безусловно известный, широко распространённый миф…              Тем временем лифт снова остановился на их этаже, но уже никого не дожидался и уехал вверх. Огоньки этажей засверкали в беспорядочном порядке, а из туннеля раздавался беспрестанный лязг и скрип.              — И сей миф столь сильно укрепился, что люди сделали его повседневной формой верований, причём с особенным институтом, который бдит за соблюдение оных верований. И посему наш миф обладает вполне конкретными указаниями к тому, какой ритуал может послужить для его воспроизведения. Скажем, если на Небеси некогда существовал великий бог, сражавшийся с Пожирателем. Погибнув, он воскрес на третий день и принёс отпущение грехов духам в Шеоле, вернув их на землю к смертным. И сей бог носил конкретный и весьма специфический клинок, сохранившийся у смертных в виде реликвии. Конечно, от меча осталась какая-то частичка, но для ритуала это неважно, главное — артефакт имеется. Далее нам требуется факт воскресения и человек со святыми помыслами. Что ж, одна девушка, рождённая ввиду искусственного конструирования, вполне отвечает блаженному типу. Настоящее же воскрешение и не требуется — главное, чтобы кто-то, считавшим лицо А мёртвым, вдруг опять столкнулся с этим лицом. И как видишь, праотец, Гештальт заработал на полную мощность, высасывая магию из твоих резервов!              Лифт уже двигался по спирали с такой скоростью, что канаты и рельсы испускали вихри искр. Несущая колонна задрожала, а вместе с ней затряслось и всё здание.              И тут разверзлась реальность, распарывая грань между временем и пространством. Мельчайшие частицы вселенной, крупнейшие тела космоса, пыль в вакууме, движение энергии и волн, бесчисленное множество вселенных, полые сингулярности. Неизвестная сила направилась чрез срезы полотна космоса и хаоса к первоначальной точке отсчёта, к началу Всего и Ничего. Реальное и нереальное. Возможное и невозможное. Необходимое и случайное.              Сила прошла сквозь период создания Вселенной, нашла среди миллиардов постылых осколков единственный, где возникла органическая форма жизни, где восстали хтонические титаны, разверзая пасти. Сила направилась далее. Вот первое воспоминание: оставленный спутником в пустыне монах жалобно молит о помощи, но к нему является ангел смерти и избавляет несчастного от страданий. Следующее воспоминание начинается со старика-некроманта в богатом платье, он едет в карете и размышляет об увиденном — прядильщица обратила нефилима в противоположную ему сущность. Старик коварно улыбается и понимает, что наконец-таки нашёл способ претворения своих идей в жизнь. Далее: тот же старик стоит во дворце, ожидая наступления врагов. Он даёт указание ангелу смерти, и тот клянется в верности. Следующее: учёный в лаборатории пляшет над полученными телами, срываясь на хохот, после чего приступает к работе, но вместо того, чтобы выбросить лишние останки сохраняет их и дарует обоим телам одинаковую внешность.              Сила продвигается сквозь завесу: мальчишка стоит у запертой двери и не решается войти. Он хочет признаться в любви, но не может, — его любви боятся. А за дверью плачет сестра, выданная замуж за жестокого старика. «Пожалуйста, Эвель, — плачет она. — Вырасти достойным человеком и будь первым из нас, кто найдёт свою любовь без расчётов». Следующее воспоминание: юноша сидит пред великим некромантом. Он знает, что, приняв предложение и отказавшись от собственного тела. навсегда лишится возможности найти собственную любовь, как того хотела сестра. Потерявши ощущения и эмоции, он сделается таким же, как и тот архимаг.              Сила проходит к следующей завесе, полуоткрытой и потемневшей: здесь юноша лежит на диване и размышляет о содеянном, а за дверью веселятся художники. Юноша искал близости, но не нашёл. Он отправляется в армию и готовится воевать в кампании Туманных островов, но большую часть набора составляют женщины. Мужчин определяют в отдельный полк. За время форсирования островов юноша знакомится с девушкой из медотряда — красные волосы производят на него столь сильное впечатление, что он решается ей открыться, и та принимает юношу. Они сидят как-то ночью и робко беседуют. «Ты же нефилим, да? Я вижу души, но слабо — мой дар в некромантии крайне неразвит». «Всё верно, я нефилим». «Отчего ж ты скрываешь свою расу?» «Хочу быть кем-то иным, кем-то, кто сможет познать настоящую близость и никогда о том не горевать». «О чём это ты?» «Я просто много рассуждал об этом… и понял, что горечь нашей жизни идёт от осмысленности наших действий и устремлений. Должно быть, я звучу сейчас весьма потешно, однако я и вправду верю в это прозрение. И всё же я считаю, что каким бы проклятием осмысленность ни была, от неё может избавить нечто большее, но той же природы. Близость, понимаешь? Настоящая близость, нерушимая смертью. Чувство, передающееся дальше людям. Вот мой ответ». «Понимаю, — ответила она и нежно улыбнулась. — Понимаю».              Сила выходит из-за тяжёлых туч и порхающих снежинок на побережье, где лежит умирающий юноша и мертвенно глядит в ослепительное небо Кайсерлица. Он замечает Силу и улыбается. Подаёт руку и… чья-то вторая, сильная рука сжимает ему ладонь.              Две души, оторванные от любви, но к ней стремящиеся, соединяются с Силой и образуют аватара той Силы.              Иодор поднимает веки.              Ихариус бьётся в конвульсиях, хватаясь за дрожащее тело, и рассыпается на клочки плоти, тут же сливающиеся с поверхностью пола. Делакруа победно воздевает руки к потолку и кричит в неизвестность: «Должно быть, больно, праотец! Больно, когда неизвестная сущность разрезает тебя изнутри, верно?!»              Ихариус в обличье высокого мужчины пробуждается на десятом этаже, где минутами раннее уничтожил Сэм. Нож всё ещё валяется подле его ног. Он трясётся и сквозь зубы шепчет:              — Немыслимо… Нелепица какая… — рана в груди от ножа вдруг начинает пульсировать, будто его и вправду смогли ранить.              — Маркус, — обращается Азраиль из тени Ихариуса, раскинутой на полу площадки, — это другая субстанция… Потому она тебя и ранила… Это…              Лифт просигналил на десятом этаже и медленно, с натугой отворил двери. Из кабины показалась невысокая фигура в одном хитоне, открывавшем босые ноги, с колпосом. Длинные, белоснежные волосы с окрашенными в рубиновый цвет концами беспорядочно спадали на изящные плечи и ключицы. Сияющие янтарём глаза смотрели безо всякой вражды. В левой руке некто держал запечатанный в ножнах клинок, переливающийся радужным пламенем. Два крыла мелькали позади неизвестной фигуры разрядами золотых молний, точно бы существовали как энергетический плащ. Девушка вышла из кабины и взглянула ангельским ликом на скрюченного мага, из чьей тени проявился силуэт Азраиля. Слегка островатый нос и маленькие губы — словом, Семирамида явилась в новом обличье.              — Непостижимо! — процедил Ихариус сквозь зубы и сплюнул кровью на валявшийся рядом нож. — Немыслимо! Ка-ак? Почему именно ты?! Твоё ἀρχή[архэ] не изменилось, так почему?! Никакого потенциала! Никакого!              Семирамида взглянула на оставленный нож и спокойно посмотрела в глаза Ихариусу. Последний невольно вздрогнул от её взора — в нём до сих пор не читалось и толики ненависти.              — Acceptus occisus, tertia die resurrexit [Воспринятый поверженным, на третий день воскрес], — молвила она и белоснежный свет объял её мягким покрывалом, –Cum vidissent Filium Caeli, credidere Pharisaeique [Увидели Сына Небесного, в тот час уверовали и фарисеи].              — 祝氣 [чжу-ци]! — не слушая престранные молитвы, маг атаковал разъедающей волной силы, поколебавшей площадку, однако радужный клинок рассёк магию на части. — Чтоб тебя, 束缚 [шуфу]! — щупальца также отпряли от девушки, едва столкнулись с радужным пламенем меча, — Ах, это хуже любого нефилима! — тогда Гештальт пропустил мага через время и пространство, дабы атаковать противницу из слепой зоны. Тем не менее, Ихариус тут же отпрянул при помощи той же самой техники, поскольку заметил, как несмотря на изменение пространства-времени, взгляд янтарных глаз продолжал следовать за ним, словно девушка видела сами частицы и всевозможные излучения, будто бы она видела сам свет. Лёгкий выпад, столь стремительный, что он разорвал манипуляцию с континуумом Ихариуса и нанёс ему первый серьёзный ущерб: отсечённая рука мага взвилась в воздух и с гулким хлопком шлёпнулась оземь. Ихариус схватился за ранение и взглянул на Семирамиду обескураженно и недоумённо: — Полная нейтрализация магической каузативности… Вот какова, однако, сущность нефилимского огня. Бороться с тобой магией будет самоубийством.              Семирамида улыбнулась и продолжила молитву:              — Caro mea Siine obesa, anima Arvene salvata, honor meus Vaicharscano traditus, lacrimae Catacu ablutae, vis Zeleu corroborata, conamina Mirvala risa, acti mei Ichsctaphon insultati. Gladius puniens sum, morbum plagamque curans. Rex caeli sum in cubile Ascensorum, fulmen Lapsis. Successor Siini sum. Nomen meum est lumen, nomen meum est renovatio, oculi mei sunt tempus, corpus meum est universum. Nomen meum est Iodoros!       [Плоть моя изъедена Сиином, душа спасена Арвен, честь моя предана Вайхаршаном, слёзы омыты Катаку, сила поддержена Зелевсом, потуги осмеяны Мирвалой, деяния мои поруганы Ихштафом. Я есть карающий меч, исцеляющий болезнь и чуму, Я царь небесный, управитель в ложе Вознёсшихся, гроза для Падших. Я есть превзошедший Сиина. Моё имя есть свет, моё имя есть обновление, мои глаза есть время, моё тело есть универсум. Имя мне Иодор]!              Девушка откинула ножны и оголила клинок, вспыхнувший вихрем радужных огней, переливающихся всеми существующими цветами.              — Знаешь, впрочем, — задумчиво добавила Семирамида, — я всё никак не могла понять, чем же ты пугал меня. Отчего инстинкты раньше твердили мне бежать лишь при одном твоём виде. Теперь я понимаю — дело не в страхе как таковом. Просто само твоё ἀρχή означает «омерзительность». Может, ты и нашёл Истину саму по себе, но сколь бы не парадоксально звучали мои слова — держать Истины не значит быть правым или мыслить верно.              — Азраиль, завладей моим телом, — отрывисто пробормотал Ихариус, — магия бесполезна, посему я рассчитываю лишь на мощь вестника Вайхаршана.              — Слушаюсь… — ответила тень, и тело Ихариуса покрылось чёрной дымкой. Его руки засверкали потусторонне синим огнём, из коего явился и меч ангела смерти, погружённый во мрак и голубоватый дым.              — Ну-у, — заявили Ихариус и Азраиль, — покажи, Иодор, на что ты способен!              Клинки схлестнулись, высекая вместо искр мириады огней, отзываясь тряской во всём здании. В узком коридоре площадки бились два духа, бились две противоположные силы, сталкиваясь и вспыхивая, от чего трескались стёкла, вздымались плитки пола, срывались с петель двери. Семирамида оказалась куда ловчее и быстрее грузного Ихариуса: сколь стремительно он не нападал, девушка всегда юрко уворачивалась, уходя в сторону, словно бы пританцовывая. Как-то Азраиль взмахнул костяными крыльями смерти и ударил в прыжке, разрушая и так еле державшуюся под ними платформу, однако ангелица оттолкнулась для атаки от одного из падающих камней. Её клинок парировала гарда меча смерти, но слишком запоздало: девушке хватило времени придать себе дополнительного ускорения коротким взмахом молниеносных крыльев, она развернулась в воздухе пнула замешкавшегося мужчины в голову. Силы толчка с лихвой было достаточно, дабы тяжёлое туловище мага пролетело несколько метров, переворачиваясь и стукаясь об пол девятого этажа. Он поднялся слишком поздно, чтобы остановить грозящее лишить его головы острие, посему выставил единственную руку. К счастью для него, Азраиль снизил своей дымкой часть инерции, и меч застрял, может, всего на мгновение, но и это хватило. Отрубленная раннее рука забилась под обломками и понеслась к девушке, вцепившись мёртвой хваткой в её горло. Краткая заминка: Семирамиде пришлось развернуться и полоснуть парящую конечность по меньшей мере три раза, прежде чем её магия иссякла, и она сгорела в белёсых пересветах.              Впрочем, Ихариус выиграл необходимое ему время и сделал мощный выпад, почти выбивший клинок из рук девушки. Следующим движением он взял противницу за голову и хрипло выпалил, срывая голос: «祝氣 [чжу-ци]!» Магическая волна разложения оттолкнула и завлекла за собой Семирамиду, пробив дыру в стене. Мгновение показалось Ихариусу торжеством победы, тем не менее, девушка вырвалась из завесы разложения, ограничившись повреждениями кожи. Её клинок вошёл в уже проделанную раннее ножом рану, и маг почувствовал, как его распирает неизвестной силой. «Дурачьё!» — он ударил с локтя и отбросил противницу на метра полтора вместе с её мечом. Перекатившись несколько раз, та вскоре вернула равновесие и опять бросила на врага.              Ихариусу приходилось отступать, еле успевая парировать всё новые и новые выпады, сыпавшиеся градом. Маг пытался уйти при помощи Гештальта, однако девушка не давала ему выходить из обороны. Таким образом, мужчина начинал пропускать удары, оставлявшие одни царапины вначале, а уже к нынешнему моменту едва не пронзившие глазницу. Азраиль издал клич о помощи, и на него откликнулись прядильщицы. Им потребовалось несколько попыток прежде, чем демоны сумели на время сдержать под собственной массой ангелицу. Ихариус воспользовался сим моментом, дабы переместиться на самую вершину башни и активировать все нумерологические символы в Гештальте.              — Проклятые вас поберите! — коротко выругался он. — Придётся обрушить Гештальт, захоронив её там заживо. А если она и выживет, то без силы Гештальта весьма ослабнет. Миллениум упорных трудов — всё в пустую! Сиин бы тебя побрал, девчонка!              Здание затряслось и рассыпалось, сминая нижние этажи, расковыривая номера с гниющими телами жертв, обрушивая подземную мастерскую со всеми там сохранившимися останками. Силуэты призраков собрались вместе поглядеть на грандиозное разрушение, после чего взлетели один за другим, перемещаясь по уничтоженным путям астрального Гештальта. Там они обнаружили тело ангелицы и совместными усилиями вытолкнули его в реальности, будучи погребены вместе с державшими доселе Семирамиду прядильщицами.              Делакруа ещё как услыхал гром схлестнувшихся мечей, запричитал: «А-а, это весьма пло-охо!» — и схватил всё ещё находившегося без сознания сыщика, направляясь к выходу. Инквизитору тут же подоспели: отец Исраиль взвалил на плечо и мага, и сыщика, и вместе с ними бросился бежать. «Уходите как можно дальше!» — отдал он короткий, но твёрдый приказ, и нефилимы разбежались врассыпную, впрочем, достаточно быстро собравшись строем на безопасном расстоянии.       А Семирамида внезапно очнулась, находящейся в свободном падении, стремительно летевшей вниз. Над ней мелькали синие огоньки Азраиля и Ихариуса, низвергавшиеся с Гештальта вслед за ней. Ангелица напрягала последние силы в мускулах, расправила золотистые молнии и вспорхнула, вернее, оттолкнулась, но всего раз. На краткий миг те крылья вспыхнули белым пламенем, похожие на солнечные блики. Сего толчка хватило для мгновенного сокращения дистанции. Уже в полёте заметила она занесённый клинок смерти, искривлённое в глухой, всеобъемлющей ненависти чело Ихариуса и его отдававшийся эхом голос: «И-иодор, проклятье тебя побери!» Семирамида выставила свой меч для контрудара. Они столкнулись, каждый прилагая все оставшиеся в их жилах силы, отозвавшихся сокрушительной волной, от которой обломки гостиницы разметало по саду и улице. Вслед за тем вспыхнули огни — аметистовые, рубиновые, фиолетовые, фиалковые, пурпурные, белоснежные и янтарные, — радужный фейерверк, в тени коего пали две тени.              Семирамиду поймал Исраиль, прыгнув ей на встречу и ударившись вместе с ней о землю, между тем сохраняя обоим жизнь. Рядом низвергло Ихариуса, поражённого Мечом Иодора, отчего в воздух полетели куски щебня и пыли. Отец Исраиль поспешил подняться и перехватил клинок Иодора поудобнее, поскольку девушка отключилась ещё в воздухе и более не была способна продолжать бой. Однако и вторая сторона оказалась повержена. Пыль рассеялась, показывая инквизитору шипастый доспех ангела смерти и потусторонние блики его глаз. Азраиль держал на руках поверженного Ихариуса, словно муж держит жену, и всё пытался заглянуть тому в опустевшие зрачки.              — Прекрати, Азраиль, — сипло отозвался умирающий маг, — всё кончено.              — Но как же твоя мечта, Маркус? Как же спасение человечества?              — Меч Иодора поразил не только мою душу, Азраиль, но и само ἀρχή [архэ]. Моя эссенция уничтожена — уже ничто меня не спасёт. Всё кончено.              — Мстить тем смертным за твоё дело, Маркус? — голос ангела дрогнул, но быстро вернул прежние интонации. Видимо, Азраиль также находился на пределе, тем не менее, помышлял о возмездии. — Мне не составит труда сей же час от них избавиться. Иодор покинул тело девчонки — мне здесь более никто не соперник.              — Что толку, глупец? — прохрипел маг, харкая кровью на каждом слове. — Что толку? Не уподобляйся этим смертным, Азраиль.              — Но я зол!              — Ха, как же ты очеловечился за последнее тысячелетие.              — Не покидай меня вот так, смертный, я ведь не знаю ответа…              — Мы его и не узнаем, Азраиль. Поздно… Вдобавок хорошо бы слуге Вайхаршана знать… что такое потеря, правда?              — Это не смерть, Маркус, это полное уничтожение… Тебя более не будет как сущего…              — Оставь, ангел, полно… Но у меня будет одна последняя просьба…              — Чего пожелаешь!              — Передай юному Фанштайну, той девчонке и… да-а, передай Джошу мои слова: 大地的孩子们要当心，因为惩罚者会从天上来³.       — Будет исполнено, Маркус… Будет исполнено.              Ихариус умер. На сей раз окончательно и безвозвратно. Его тело рассыпалось на составляющие элементы и разлетелось по миру, ни оставив даже горстку пепла. Азраиль некоторое время хранил молчание, потом взглянул украдкой на затихшего нефилима и произнёс:              — Будь благодарен, тварь, что Маркус не позволил мне вознести вам возмездие. Мы могли спасти вас всех, но… Вы сами избрали свою судьбу — путь в точку невозврата.              Ангел смерти распахнул костяные крылья, застилавшиеся чёрной дымкой, и взлетел. Инквизитор убрал меч, провожая взглядом полёт Азраиля, а затем встретил подбегающего Делакруа.                     

Эпилог

      

      

      Стоял тёплый весенний полдень; снег начинал уже сходить с дорог, освобождая пути для важных пешеходов, предпочитавших отсиживаться дома, пока на улице мело. Отец Исраиль сидел на лавке в одном из парков на Лиззетском бульваре и с упоением погрузился в священное писание. Редкие прохожие гуляли среди ещё не цветущих садов, рассматривая нагие ветки и слушая переливы городских птиц. Возле инквизитора не умолкала новенькая уксориа — Жанна. Её радостный щебет поначалу раздражал нефилима, впрочем, он в скорости смирился и перестал обращать на говорливую монахиню пристального внимания. Девушка выходила из бывших солдаток кампании Туманных островов — счастливицу держали большую часть военного похода в тыле, где она приспособилась отлично стрелять, пускай и не отличалась ни силой, ни выносливостью. Жанна сама заявилась в Церковь, дабы занять место умершей уксории, прямо с порога заявив: «Святой отец, хочу бороться с нечестью и еретиками! Хочу к вам!» Инквизитор в тот момент ограничился отогнутой бровью и честно признался: «В таком случае смею тебя разочаровать, девица, ибо четверть пятых работы инквизиции заключается в расследованиях». Девушка приуныла, но служить всё равно согласилась.              Теперь же она весело болтала, еле-еле балансируя чудовищной порцией мороженого в руке и параллельно активно жестикулируя свободной. «Мороженое и впрямь популярно у женщин, — размышлял Исраиль, хмуря брови. — И что ж им так нравится в сочетании сладкого с хладным? Воистину, Иодоровы пути неисповедимы!»              А перед их лавкой шли работы: памятник святой деве и поверженному демону снимали с пьедестала гурьба чернорабочих под контролем приезжего шевосца. Усатый начальник без конца выпучивал пузо, явно путая его с грудью, и прикрикивал на подчинённых: «Ать! Куда тащишь, Поль? Тибе зубы выбить, али так сойдёт?! А тичиго скалозубишь, проклятая псина? У-у, демоны! От камбионцев и то пользы больше. А ну на раз-два! А-ать!» Статуя девы неуклюже шлёпнулась на мощёную дорожку, разваливаясь на части и трескаясь. «А-а, тупорылые дуралеи! Вы чиго творите? Или вас роняли матушки об кафель? А-ть!»              — Звенящая пошлость, — глубокомысленно изрекла уксориа, мгновением раннее рассказывавшая о тонких различиях сортов колбасы.              — Не то слово, — угрюмо согласился инквизитор и достал газету. На первой полосе сияла улыбка Делакруа, расправившего руки в стороны у кафедры в Академии Культуры. Заголовок гласил: «Действительный агент Сообщества Магов раскрыл тайну популярного мифа об «Отрочице и демоне»!» В статье приводилась сноска на краткую биографию мага и его весьма «скромных» успехов на алхимическом поприще. Чуть ниже неизвестный журналист рассуждал об археологической находке, которая пролила свет на сей миф: «Как оказалось, согласно вышеописанному документу, святая дева вовсе и не такая уж и святая, но отвратительна полуэльфийка, обманом погубившая камбиона, честно сражавшегося за волю Иодора! Хуже всего только то, что в Республике ещё десять лет назад поставили памятник сим событиям на Лиззетском бульваре столицы, а многие медали «За отвагу и мужество» также были украшены похожим изображением!» Инквизитор лишь вздохнул, вспоминая робкую девушку с эльфийским наречием, беспрестанно твердившей «Сикке». Что ж, хотя бы сейчас её «брат», если верить Делакруа упокоится в памяти людей, правда на общей их ненависти к эльфийской нации.              — Вы думаете, это хорошо? — поинтересовалась Жанна и пытливо уставилась на нефилима. Тот лишь покачал головой, но ничего не ответил.                     

***

      

      

      Тем же самым временем Делакруа бродил по пустой квартире (мебель пришлось распродать, дабы разделаться с долгами перед Церковью и Сообществом Магов) и напряжённо размышлял, откуда бы достать теперь заработок. Ввиду многих нарушений и попросту утаивания информации от Сообщества, его исключили из списков фамильных магов, а также из сотрудников любых Магических Служб. Последние деньги ушли на подготовку хорошей подделки для публикации её позже в качестве археологической находки. Хорошие поступки, безусловно, приятны, тем не менее, за них никто не доплачивает.              Молодой маг остановилсяи тяжело вздохнул, когда двери в его квартиру резко распахнулись, и на пороге показалась улыбающееся лицо Сэм.              — А-а, прохиндей! Так и знала, что ты здесь будешь!              — С-сэм? — Делакруа обескураженно открыл рот, но с ответом не нашёлся, пока не вспомнил: — Ах, нет! Так не годится: тебе наказан ещё месяц в госпитале! Я настаиваю, чтобы ты сей же час вернулась туда!              — Меня выписали, — неопределённо пожала плечами девушка и с удовольствием потянулась. К ещё большему недоумению мага она была одета в мужской костюм. Заметив пристальный взгляд знакомого, Сэм смущённо улыбнулась и отвела глаза. — Ох, да вот… пробую себя в новом амплуа… Лежать в больнице, знаешь ли, скука серая! Особенно, коли никто не навещает. Посему я решила принять, наконец, назойливые предложения антропологического общества. Те быстро помогли мне выписаться и даже заплатили. А потому скорее одевайся, прохиндей, и пошли за мороженым! Я плачу! И позже подыщем тебе диван хотя бы, аха-ха!              — Нет-нет, ни в коем случае! — запротестовал джентльмен, пока девушка насилу того одевала. — Тебе нужно подумать о своём здоровье! И что ты планируешь теперь делать с антропологическим обществом? Они в покое тебя не оставят!              — Ну, ты же придумаешь, что с этим делать, верно?              — Я-я?..              — Аха-ха! Шучу! Шучу я, прохиндеюшка!              — Всё же, Сэм, — уже в дверях остановился Делакруа, подталкиваемый к выходу подругой, — отчего ты меня всё «прохиндеем» зовёшь? Не очень приятное прозвище.              — А как же тебя звать-то? «Делакруа», уж прости, — слишком официально, нет даже официозно звучит для личного имени. «Эвель» — словно бы ты на фабрике рабочий. Впрочем, я не имею ничего против рабочих, так что если ты хочешь…              — Н-нет, благодарю покорно! Только не Эвель. Ассоциации с матерью никто не отменя-ал! — на последнем слове Сэм-таки удалось вытолкнуть друга, и оба спорящих оказались на лестничной площадке. — В конце концов «Делакруа»…              — Ну уж нет. Раз так… — девушка на мгновение задумалась, после чего радостно хлопнула в ладоши и уверенно произнесла: — будешь «до-ро-гой». Пойдём, дорогой!              Молодой маг отпрянул, заливаясь краской и решительно бормоча разного рода отказы, пока чей-то твёрдый голос не окликнул пару:              — Может, я не к месту? — на лестнице стоял широкоплечий маг с медвежьей головой и подозрительно косился на споривших. — Не знал, что вы успели жениться, Делакруа. Право, неудобно теперь вас так называть, однако фамилию вы утратили ввиду одних… малоприятных обстоятельств. Поскольку вы больше не работаете напрямую на Сообщество я хотел бы вас просить в личном порядке помочь с одним делом. Я, понятное дело, в долго не останусь…              Семирамида и Делакруа коротко переглянулись и кивнули новому посетителю.              Над сонным лугом коршун кружит       И смотрит на пустынный луг.