relationship-friendship-sexship-love

Когда он заходит в класс, он не получает от меня ни тени внимания. Он выше меня, но достаточно полон. Его округлости не скрывает даже ужасная мешкоподобная толстовка. Длинные светлые волосы ниже плеч убраны в тугой конский хвост. И если в бесчисленных фильмах и книгах часто это преподносится как что-то таинственное, романтическое, матерое и сексуальное, то в этой картине нет и намека на хотя бы одно из этих качеств. Видно, что длинные волосы убраны в хвост только по одной причине – ему плевать, как он выглядит. Потому что эта прическа совершенно его не красит, еще больше выставляя на показ его полноватое лицо. И хотя ему всего шестнадцать, линия лба уже слишком высока, как будто у него уже начинаются залысины. Лицо смотрит хмуро, не улыбаясь, глаза – это, пожалуй, единственное, что мне было бы интересно. Глаза у него хоть и голубые, но в тоже время какие-то темные и необъятно глубокие и серьезный, слишком серьезный для шестнадцатилетнего парня, взгляд. Однако, и его он прячет за стеклами очков самой непривлекательной формы. Всем своим видом он дает понять, что он, как это называется, нерд и гик. Сейчас я могу описать его во всех деталях, потому что мы – о, нет, мы не счастливы вместе, упаси, Боже, – мы лучшие друзья уже десять лет с иногда очень странными отношениями и гендерными ролями. Но на тот момент он для меня настолько невзрачен и просто по моим понятиям некрасив, что мой взгляд просто проскальзывает сквозь него. Хотя, учитывая, сколько много новых учеников нам подкинули в этом году, меня не удивляет, что я абсолютно не помню его в этой толпе и наше с ним последующее знакомство. Знакомимся мы либо на латыни, либо на обществознании – они у нас единственные смежные пары. Какое-то время мы присматриваемся друг к другу, как и присматриваются все друг к другу. Все-таки мы привыкли, что в нашей параллели от силы человек тридцать, разделенных на два класса. Но с одиннадцатого класса внезапно в школу приходят сто с лишним новых учеников. Привычных классов больше нет, я больше не в десятом Б. Теперь я одна из ста пятидесяти учеников одиннадцатой параллели. В конце десятого я выбираю, какие предметы хочу углубленно изучать следующие три года до выпуска, а какие хочу просто вычеркнуть из списка. Вычеркнуть обществознание, хоть я и ненавижу учительницу, не разрешают по каким-то странным бюрократическим причинам. Говорят, мол, я и так уже вычеркнула все предметы, какие только можно (а это были биология, география, история и химия). Заставляют выбрать между двумя новыми языками. И в то время как почти все мои знакомые из десятого облегченно вычеркивают из своей школьной программы латынь и записываются на французский, я питаю к этому языку непонятную неприязнь. И поэтому ставлю крестик напротив предмета латыни. Сейчас я думаю, какой же правильный это был выбор, хоть я и ненавидела этот предмет впоследствии. И вот наступает одиннадцатый класс. В начале учебного года мне, как и всем, выдают персональное расписание, в котором учтены все мои предпочтения, и я облегченно вздыхаю, что больше не надо будет скучать на истории или терпеть бубнеж ненавистного химика. Зато теперь нет разделения на классы. Теперь есть только смежные пары с остальными учениками одиннадцатой параллели. В ауле шелестит бумага и также шелестят приглушенные голоса. Тридцать человек сверяются друг с другом, на каких парах они и дальше будут видеться помимо перемен. В остальных рядах стоит тишина. Новенькие – а их, как и упоминалось, больше ста человек, – не знают ни школы, ни друг друга. Они мнут свои расписания, изучают их, но толком с кем-то об этом поговорить не совсем получается. Я тоже сверяю свое расписание. Я уже два года в этой школе, но в друзьях у меня только Сандра, Дженни и, может быть, Стас. С остальными я почти не общаюсь, в основном, потому что мне восемнадцать, мой юношеский максимализм играет вовсю, у меня постоянные депрессии, и я просто считаю, что все остальные слишком тупы и недостойны моего ценного внимания. В общем, я высокомерная и своенравная сучка, которой наплевать на все и всех, включая учителей. Мы сверяем расписания. Как ни странно, но с Сандрой, в которой за эти два года я привыкла видеть некое подобие лучшей подруги по несчастью, у нас нет ни единой общей пары. Это меня немножко расстраивает. С Дженни у нас общий углубленный курс по математике и, опять же, та же латынь. Стас и я довольно улыбаемся друг другу: впереди три года общего углубленного изучения английского. Вот, в общем-то, и все. Остальные курсы у меня вместе с людьми, которые мне либо сугубо противны, либо незнакомы. Отличное начало.

***

Первый месяц у всех проходит так называемая притирка. Люди присматриваются к новичкам и друг к другу. Лед и неловкость первых дней быстро тают, образовываются группы. В основном группы формируются по этническим и национальным особенностям. Русскоговорящие стоят на перемене с русскоговорящими, девчонки из арабских стран шушукаются между собой. Немки, которых по иронии судьбы здесь меньшинство, ходят по парам и по трое, а парни-немцы тусуются то тут, то там. Так как я с самого начала не горела обществом других русскоговорящих из десятого А, общаясь только со Стасом, то я и в одиннадцатом классе продолжаю сначала общаться в основном только с Дженни и Сандрой. Через пару недель мой круг общения расширяется. Мое внимание привлекает Мириам. Это веселая и умная девушка с непомерно широченной улыбкой, золотыми кудряшками, модельными метр восемьдесят и очень большой грудью. После школы она хочет пойти учиться на психолога и поэтому уже сейчас посещает некоторые занятия в универе, чтобы попробовать и посмотреть, понравится ли ей этот предмет. Мне бы ее дальновидность в то время, тогда я бы, наверное, сделала меньше неправильных решений после школы. Помимо Мириам я знакомлюсь с Оливером. У него темные, чуть длиннее чем положено волосы, челка падает на карие глаза, пирсинг в губе и в языке. Он, как это тогда называлось, косит под эмо и это именно тот тип парней, по которым я втихаря вздыхаю. Он чуть ниже меня ростом и носит очки. Глаза у него всегда как будто немного прищуренные. Хотя может быть, ему просто неправильно подогнали стекла в очках. Я никогда не интересовалась. У него звонкий пронзительный и высокий, как у девушки, смех. И вот помимо всего прочего я знакомлюсь с Филом. Высокий полный блондин-нерд с тугим конским хвостом на затылке. Первое впечатление угрюмого и нелюдимого ботаника-задрота рассеивается на первых же парах латыни. Фил садится сзади меня и оказывается, это еще тот любитель внимания. На перемене его не заткнуть, его голос настолько силен и громок, что он без усилий перекрывает все остальные голоса в классе. А еще его явно не учили, что другим людям тоже надо давать слово. Он тараторит без умолку, но с таким энтузиазмом и так весело, постоянно приправляя свои рассказы шутками и сарказмом, что мы все лежим на полу. Фил оказывается тем еще клоуном с очень острым и колким чувством юмора. Несмотря на его среднюю успеваемость, он действительно умен, это заметно. Как-то раз он рассказывает мне, что у него около двухсот книг и они уже не вмещаются в его комнату, поэтому приходится хранить их на чердаке в коробках. И в то время как я все чаще общаюсь с Оливером, потому что не исключаю возможности отношений с ним, а с Мириам потому что отношения с Сандрой все больше портятся, а Дженни просто наискучнейший человек, с Филом я общаюсь, потому что мне искренне это нравится, потому что у нас очень своеобразное, но одинаковое чувство юмора, потому что он начинает понимать меня с полуслова и потому что мы засиживаемся в «аське» (а это были времена, когда «аська» была в самом расцвете сил) задолго до полуночи, хоть на следующий день и вставать рано в школу. Первый раз, когда я снова чувствую себя не депрессивным куском дерьма, а обычным человеком, происходит, когда Фил предлагает мне и Дженни после школы пойти в Макдональдс. Я давлюсь колой и бургерами от его шуток. Болтаем в основном я и Фил, Дженни больше слушает и тоже зажимает себе рот в приступах смеха. Она старается поддержать разговор, но Фил и я слишком быстрые, слишком любим быть в центре внимания. И хотя для меня, как и для Дженни, немецкий язык не родной, после двух лет здесь я все же говорю быстрее, хоть и делаю больше ошибок, чем она. И мне просто весело и так хорошо на душе, как не было с самого переезда. Я забываю те последние два года, когда я была одинока, когда по ночам тоска по старым друзьям грызла мне душу, когда депрессия настолько въелась в меня, что я уже почти привыкла к тому, что ничто не доставляет мне радость, когда подруги Сандра и Дженни были по стечению обстоятельств, потому что они также как и я приехали сюда из других стран и у них просто не было возможности иметь других друзей. Все те два прошедших года наша дружба была с каким-то вынужденным и обреченным оттенком. Мы дружили не потому, что отлично друг с другом уживались, а потому что не было других вариантов. Мы выбрали дружбу наименьшего сопротивления, хотя Сандра и я часто ссорились по мелочам, и она часто не понимала меня, а Дженни была постоянно в какой-то другой очень правильной и скучной реальности, в которой все диктует ее отец и даже дыхнуть нельзя без его спроса. И вот, когда мы втроем сидели в Макдональдсе и хохотали над совершенно обыденными вещами, как ненормальные, у меня возникло чувство, маленький комочек надежды и тепла внутри, что, может быть, еще не все потеряно, и я вдруг почувствовала себя просто снова самой собой, той беззаботной девчонкой, которая пару лет назад сидела в кафе с подружками и также хохотала над выдуманными шутками и приколами. Но все-таки я была не наивна. Наша дружба была как будто слишком хороша, слишком гладко она развивалась. Мы поссорились один раз, но быстро помирились. Я не чувствовала к Филу ничего кроме дружбы, но опасалась, что с его стороны это может быть не так, что он может увидеть в наших отношениях что-то большее. И я боялась этого момента, потому что понимала, если это произойдет, то этой драгоценной дружбе, этому теплому чувству, когда я с ним, что я становлюсь сама собой, придет конец.

***

Одним вечером мы опять сидим в аське, переписываемся уже битый час. Уже за полночь, но сна ни в одном глазу, хотя я и в прошлую ночь не выспалась. А завтра опять в школу. «Знаешь, я давно кое-что хотел тебе сказать, но никак не решался». Я никогда не любила такие сообщения и уже вся внутренне подобралась, ожидая, что вот, сейчас он скажет мне, что влюбился в меня, я скажу, что не разделяю его чувства (уф, это очень поверхностно с моей стороны, но от его внешности я все еще далеко не в восторге), и тогда завтра в школе мы не сможем даже поднять друг на друга глаза. «Давай, говори». «Обещаешь, что это останется между нами? Мне очень неловко». «Конечно, зуб даю». А внутри все больше холодеет. «Я хотел тебе сказать, что мне давно нравится одна девочка в школе». Да, черт-черт-черт! Я так и знала, так и думала! Ну, почему нельзя было просто обойтись дружбой?! Ты мне так дорог, я наконец-то нашла родственную душу в этой чертовой холодной стране, и ты внезапно решаешь все испортить. Несколько минут я ничего не отвечаю, я просто не могу. В голове все кипит: злость, разочарование, обида. Но дружба все-таки превыше всего – в последующие десять лет она оказывается всегда превыше всего – и я стараюсь как можно более безучастно выразить свои мысли: «Я ее знаю?» «Да». Ну все, это конец, думаю я. Накрылась медным тазом наша искренняя дружба. Я все еще словно в трансе сижу перед клавиатурой, не зная, что ответить. И вдруг меня просто прорывает: «Фил, я догадываюсь, какая девушка из школы тебе нравится и мне очень жаль, но я не могу ответить тебе взаимностью. Ты для меня очень хороший друг, и я очень не хочу тебя терять из-за этого, но если ты не захочешь больше общаться, я вполне это пойму». «Извини», добавляю я невпопад. Все, сообщение отправлено, теперь уже ничего не изменишь. Мне хочется закрыть лицо руками и громко застонать, потому что я чувствую себя полной идиоткой. Да, конечно, слишком многого захотела. Думала, что вот, наконец-то началась хорошая жизнь и настоящая дружба, но нет, и этого тебе не видать. Иди обратно в свою депрессию, там тебе самое место. Я нервно покусываю губу и жду ответа, который не приходит мучительно долго. Аська показывает, что он набирает сообщение, останавливается, снова набирает. Я готова лезть на стены, почему-то от стыда. Как я завтра буду смотреть ему в глаза? А я так надеялась, что у меня появился настоящий друг. И вдруг, наконец: «Что за хуйня?! Это не ты», стоит в чате и небо падает мне на голову. Не я? Но… но… я была так уверена, что он влюбился в меня. «Это Дженни», быстро добавляет он. «Только, пожалуйста, никому не слова! Она мне уже как месяц нравится, но я не решаюсь пригласить ее на свидание». Я не могу стереть тупую улыбку с лица. Это не я… это не я! Я просто сижу перед компом и глупо улыбаюсь в чат, хотя меня никто не видит. Это не я, проносится с облегчением в разгоряченном мозгу. Я смакую эту мысль, перерабатываю ее. Чувствуя ужасное облегчение, я откидываюсь на спинку стула и уже готова просто рассмеяться вслух, но вовремя вспоминаю, что уже ночь, и мама и отчим спят этажом ниже. Это не я!

***

На следующий день я смотрю на Фила этим хитрым вкрадчивым взглядом, который напоминает ему: «Я знаю, я все прекрасно знаю». За что пару раз едва не получаю от него по шее. Но мне плевать, мне слишком весело от того факта, что мы просто друзья, что никакая неловкость и ненужные чувства не нашли себе дорогу в наши отношения. Ведь я только-только начала чувствовать себя здесь, как дома. И даже сейчас после десяти прошедших лет я прекрасно понимаю, кто помог мне выбраться из постоянной депрессии и тоски по дому тогда, кто помог мне снова почувствовать себя нормальной. Это уже потом несколькими годами после школы мы начали творить какую-то невообразимую хрень, которой я до сегодняшнего дня не могу подобрать точного названия, да и не хочу. Но тогда я была просто на седьмом небе от счастья, что у меня наконец-то есть настоящий близкий друг и можно не опасаться, что он внезапно полезет ко мне с проснувшимися чувствами, потому что у него на уме явно кое-кто другой. И слава богу! В течение следующей недели Фил наконец-то приглашает Дженни на свидание. Я никогда не замечала в ней и намека на интерес к его персоне, поэтому когда он рассказал мне о его чувствах к ней, мне его было немного жаль. Я была уверена, что Дженни вне его уровня и просто откажет ему. Однако, она согласилась на свидание, которое быстро вылилось в постоянные отношения. Вечерами Фил рассказывает мне по аське о их первом поцелуе, о том, что он никогда еще не испытывал таких глубоких чувств. О том, что до этого у него была одна девушка, но расстались они очень плохо, и с ней он никогда не чувствовал себя таким счастливым. И я очень рада за него. И мне тоже порой хочется чего-то похожего с кем-то, к кому бы я испытывала похожие чувства. Но, увы, человек, к которому я испытываю подобные чувства недосягаем, а в школе нет никого, к кому бы у меня был особый интерес. Как выяснилось позже, и в чем я удостоверивалась снова и снова в течение последующих лет, особый интерес к людям у меня активно просыпается лишь после изрядной порции алкоголя в крови. И первые пьянки одиннадцатого класса не заставляют себя долго ждать. В течение одиннадцатого класса в нашей компании прочным составом оказываются Фил, Дженни, Мириам, Оливер и я. Иногда Сандра присоединяется к нам на переменах, но я и она все больше отдаляемся друг от друга, пока в конце одиннадцатого не ограничиваемся короткими вежливыми обрывками фраз. Стас и я хоть и общаемся активно на уроках английского, на переменах каждый стоим по своим группам. Иронично то, что помимо нескольких смежных пар наша группа сошлась большим счетом из-за одной вредной привычки: почти одновременно мы все начинаем курить. Даже пай-девочка Дженни то и дело просит затянуться, когда на больших переменах мы стоим за оградой школы и курим. В одной из таких перемен Мириам приглашает нас к себе на вечеринку в вечер пятницы. И просит меня съездить с ней в магазин: на тот момент я была единственной совершеннолетней из нашей компании. Тот вечер пятницы был одним из первых действительно пьяных вечеров, о которых я помню. Мы пьем пиво, и по-моему, водку. В голове шумит, все громко и шумно, мы много смеемся и курим. Под полночь Фил отправляется домой. В доме ее родителей Мириам живет на последнем этаже, прямо под самой крышей, что делает половину стен в ее комнате покатыми. И все же большое помещение больше похоже на ее собственную квартиру, чем на комнату подростка. У нее своя спальня, небольшая гостиная и своя ванная с туалетом. Под пары алкоголя в неизвестный мне час ночи мы наконец-то укладываемся спать. Оливер ложится один в зале, а я и Мириам – в спальне. Я не помню, как этот случилось, но как и упоминалось раньше, за последние годы я удостоверилась, что интерес во мне просыпается под влиянием алкоголя. Трезвая я ни разу не испытывала влечения или интерес к Мириам. Но вот я – лежу у нее на кровати, темная комната немного плывет перед глазами, рядом мерно дышит Мириам, а все, о чем я могу думать – это как бы прижаться к ней и попробовать ее губы на вкус. Я глубоко вздыхаю, это желание мне не ново. Я уже целовалась с двумя девушками. С одной – чисто по пьяни, рьяно, по животному, просто чтобы утолить желание и любопытство, под свист присутствовавших мальчишек. С другой – после робкой просьбы, как будто в первый раз, дрожа всем телом и нервничая словно на первом свидании. И после того робкого мягкого поцелуя я в нее же и влюбилась. Что же говорит во мне теперь: внезапные чувства или пьяное либидо? Скорее второе. Я поворачиваюсь к Мириам лицом, глубоко вздыхаю. Она тоже поворачивается ко мне – сна ни в одном глазу. Она улыбается мне в темноте и тихонько хихикает непонятно чему. Что она чувствует, что она думает сейчас? В темноте мои глаза фиксируют ее полные губы. Она красивая, она притягивает. Алкоголь в крови бурлит, не дает забыть о желании потянуться вперед, преодолеть те несколько сантиметров между нами. В этот момент я не боюсь осуждения, я не думаю о себе как о лесбиянке или бисексуале. Я не думаю этими популярными словами, я думаю осязанием, зрением, я думаю своим языком, который нервно проводит по моим пересохшим губам. Я думаю о том, чтобы накрыть своими губами ее. Я уже плохо помню, как это – целовать девушку, потому что последний раз был год назад и все мое существо ноет и желает вспомнить. Мои пальцы находят ее плечо и осторожно гладят, спускаются вниз по предплечью, пробуют. Она слегка вздрагивает, но не отстраняется. Большего мне не надо, дорога открыта. Я подаюсь вперед, буквально впиваясь в ее губы. Она отвечает: с напором, развязно, без стыда, как ведут себя люди под воздействием алкоголя. Это заметно в ее поцелуе, заметно, что для нее это просто пьяный эксперимент, просто удаление любопытства и жажды. Я продолжаю ласкать ее губы своими, мои руки тянутся к ее грудям, осторожно гладят их. Куда-то в мой рот она испускает тихий стон. В гостиной спит Оливер и между нашими комнатами нет двери. Мельком я думаю о том, спит ли он на самом деле или слышит нашу возню и приглушенные стоны? Но тут же эта мысль отходит на задний план, потому что эти губы! О, как чутко они целуются. Это совсем не так, как целовать парней. Они так часто неуклюжи, они считают, что чем быстрее ворочается твой язык, тем приятнее. Это всегда вызывает во мне смех – ну, кто им такое вдалбливает в головы?! Я не хочу иметь в своем рту лопасти вертолета, я хочу чувственности, нежности… И губы Мириам прекрасно знают, чего я хочу. Я наконец-то вспоминаю, какого это – целовать девушку. Ощущение хрупкости. Именно так – будто целуешь цветок. Губы намного мягче, тело под ладонями тоньше, изящнее, не такое грубое и угловатое. И тут в моем воспаленном мозгу вспыхивают образы и воспоминания – о ней. О той девушке, которая должна была быть первой, но (опять же) под моей дурной алкогольной натурой оказалась второй, но в которую я влюбилась, даже если она и дала понять, что вряд ли из этого что-то выйдет. Вспыхивает ощущение ее губ, того робкого поцелуя между нами, когда тряслись руки, когда я нежно обнимала ее, мое еле слышное «Можно, я тебя поцелую?», когда я не могла поверить своему счастью. Все это вмешивается в мое настоящее положение, и я внезапно отстраняюсь от тяжело дышащей Мириам. Я чувствую себя мерзко, грязно, будто предала ее, хотя ей и наплевать. Но в груди щемит, что-то мешает мне продолжать. – Что случилось? – все еще тяжело дыша шепчет Мириам, не выпуская меня из объятий. – Извини, я… я не могу, – мой голос еле слышен, дыхание тоже все еще сбивается. – Я… я просто не могу, есть… есть причина. – Ш-ш-ш, – Мириам привлекает меня к себе, заключает в объятия. Нежно проводит по спине пальцами. Так мы лежим несколько минут, в голове у меня пляшут черти. «Ты предала ее!» Нет, она сама струсила. Я всегда делала шаг первой. Ей это не надо. «Ты уверена? Просто она далеко, она в другой стране. Она боится, но она тебе не врала». Я ей безразлична. «Ты знаешь, что это неправда. Ты знаешь, что просто ты сильнее ее». Я дала ей шанс, она струсила. Почему я не могу дать себе поблажки? Почему я не могу сейчас целоваться с Мириам?! «Потому что ты любишь ее». Я тяжело вздыхаю. Руки Мириам все еще обнимают меня и успокаивающе гладят по спине. Не знаю, о чем она думает, но я обязана ей хоть что-то объяснить. Я пытаюсь, но слова не хотят лезть из глотки. – Мир… – голос надрывается, но я продолжаю. – Мириам, извини, я не могу продолжать. Есть человек… девушка, которая мне не безразлична. Я не знаю, что ты обо мне подумаешь, но целуясь с тобой, я чувствую, будто предаю ее. Извини. Мириам сочувственно вздыхает. – Ничего, – шепчет она. – Давай спать. Я слышу в ее голосе только то, что она мне говорит. Нет затаенной обиды или, еще хуже, облегчения. Просто принятие факта. Она не разжимает кольца рук, и я так и засыпаю, уткнувшись в ее теплое плечо и обнимая ее за талию. Мы никогда больше не целуемся ни трезвыми, ни пьяными. Мы ведем себя друг с другом также, как делали до этой ночи. И больше мы никогда не поднимаем эту тему. Но я твердо знаю, кому расскажу о произошедшем – Филу.