relationship-friendship-sexship-love

Когда мне было лет двенадцать, я вела дневник и записывала туда все, о чем думалось. На тот момент у меня была первая влюбленность. Соседский парень был на два года старше и тогда это казалось необъятной разницей в возрасте. Я описывала в дневнике каждую встречу, каждый мимолетный взгляд, каждую смску, которую он мне писал. А еще я с наивностью двенадцатилетнего ребенка писала, что, может быть, когда-нибудь я покажу этот дневник своему будущему муже, именно тому соседскому парню. В своих мечтах я вырисовывала воздушные замки и идеальную любовь, которая продержится, это как минимум, до нашей свадьбы. Я помню, что примерно в тот же период времени я как-то разговаривала со своей тогда лучшей подругой и уверенным тоном заявляла, что я даже не могу себе представить, как это – не выйти замуж. Конечно, секрет моего личного счастья у меня на замужестве клином не сошелся, но мне было дико представить, как это – мне и не выйти замуж?! В тринадцать лет из рассказов подруг и каких-то брошюрах о взрослении я узнала, что такое секс. Я все еще себе как-то абстрактно это представляла, ночами ворочаясь в постели и представляя себя с парнем, у которого не было лица, но были сильные руки и который обнимал меня. Наверное, это были первые предпосылки тела и мозга к мастурбации, но все это было мне совсем ново, а интернета у нас еще не было, поэтому я «справлялась» как могла. Я ворочалась с боку на бок, обнимала одеяло, будто это он, терлась о него и представляла себе бесконечные поцелуи, которыми он бы меня одарял. А потом счастливая и какая-то уставшая засыпала. Опять же в тринадцать пришла первая мысль о нестандартных ориентациях. Хотя слово «нестандартные» я не люблю, оно слишком фонит негативным отношением к такого рода ориентациям. Я давно усвоила, что норма – понятие очень растяжимое и обычно оно диктуется социальным окружением, семьей, идолами и теми, кто у власти. В большинстве мест этого мира у власти цисгендерные мужчины-гетеросексуалы европейского вида, которым за пятьдесят или того больше. Что они могут знать о норме тринадцатилетней подрастающей девушки, которая только-только начинает открывать для себя этот новый мир? Но вернемся к делу: я помню, что осознание, что есть в мире и «нестандартные» отношения пришло ко мне довольно быстро, но почему-то ограничивалось только пониманием отношений между девушками. Нет, я абсолютно не имею ничего против геев, но на тот момент и в том возрасте я просто не осознавала их существования. Но вполне осознавала существование лесбиянок. И на момент понимания этого факта я только пожала плечами – ну, есть и есть, велика новость. Для меня как-то автоматически это было нормальным и хоть я и не видела этого в обществе, в моей голове это было таким же обыденным и нормальным делом как сходить, например, в магазин. Потом мое либидо заснуло где-то до лет шестнадцати, когда и случился пресловутый переезд в другую страну. Когда внезапно за мной стали ухаживать парни, к которым я не питала особого интереса, а скорее просто не говорила «нет». А потом внезапно проснулись чувства к ней. Она была далеко от меня, но ежедневные разговоры по аське были многочасовыми, занимали все мое существо и поддерживали во мне жизнь на протяжении первых месяцев после переезда, когда хотелось выть от тоски. И то, что у меня к ней чувства, я приняла без раздумий, без мыслей о том, что это может быть неправильным. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что нам не быть вместе. Что я и сомневаюсь, действительно ли хочу этого. Я думала над своей ориентацией и не могла понять, как я могу встречаться с парнем и иметь вполне приличные отношения, заниматься с ним сексом, но темными долгими вечерами думать о ней без единого укола совести. При этом с ней встречаться или жить я не хотела. И другие девушки меня абсолютно не интересовали. И в порнушке мои предпочтения остались абсолютно прежними, не превратившись в череду лесбийских игр. Просто в груди поселились ужасная нежность и тоска, и желание прикасаться к ней и чувствовать ее снова и снова. Как называется такая ориентация, дорогие скульпторы нормативного мышления? Я не знала и не хотела примерять на себя какие-то бирки с названиями. И я думала, что она тоже не станет. Но ей было важно быть «нормальной», после пары экспериментов она струсила, оттолкнула меня. Мне было обидно, больно, но чувствовать к ней то, что я чувствовала, я не переставала еще очень долго. Я долго думала, что влечение к противоположному полу как-то ограничивается и замыкается в круг лишь на ней одной. Но вот я просыпаюсь в субботу рядом с Мириам, смотрю сквозь полуприкрытые веки на ее умиротворенное спящее лицо и внутренности делают кульбит, когда я вспоминаю прошлую ночь. Я прислушиваюсь к себе. От чего этот кульбит? С удовлетворением отмечаю, что вовсе не из-за каких-то чувств к ней. Просто выброс адреналина от воспоминаний, тело животными инстинктами откликается на прошедшее, ну, и конечно же, где-то еще сидит неловкость, как она сидит внутри всегда после пьяной ночи, в течение которой сделал несколько опрометчивых поступков. В последующие годы я еще очень хорошо познакомлюсь с этим чувством. Но пока что я исподтишка разглядываю спящую Мириам. Через пару минут я осторожно встаю и иду в ванную. Оливер тоже все еще дрыхнет на диване. Все-таки слышал ли он что-либо вчера ночью? И если да, будет ли поднимать об этом разговор? Неважно. Когда я выхожу из ванной, они оба тоже уже проснулись, сидят в гостиной и курят первую сигарету. Предлагают мне тоже, но я поспешно отказываюсь: во рту и так помойка. Я неловко смотрю на Мириам, но она все та же, как будто ничего и не было. Я еще пару секунд ловлю ее движения, слова, взгляды, и полностью удостоверившись, что ей действительно не неловко говорить со мной, у меня поднимается настроение и я подключаюсь к безмятежной болтовне. Оливер, похоже, ни сном ни духом не ведает о наших ночных приключениях.

***

Мне хочется поговорить об этом с Филом. Он еще не знает этого обо мне, о моей какой-то странной для меня самой ориентации. Но поговорить с ним тянет физически, невыносимо. Мне важно поделиться с ним тем, что терзает меня уже не первый год. И факт того, что вчера я целовалась с Мириам только больше растеребил старую рану и насыпал туда соли. Я хочу встретиться с ним тем же вечером, но он занят. Мы договариваемся на воскресенье. В воскресенье мы гуляем по парку и пьем купленное холодное пиво. Хотя, это даже не пиво, так мешанина с колой или энергетиком, я не особо обращаю на это внимание. Главное, что напиток холодит и слегка успокаивает мои оголенные и помученные нервы. Я рассказываю ему о прошлой ночи, затем рассказываю о моих чувствах к ней. О том что, когда у меня был парень, это не мешало мне каждый вечер думать о ней. Я ожидаю увидеть в его взгляде упрек или услышать в его голосе непонимание. Не из-за ориентации, это меня не беспокоит, и я абсолютно странным, но непоколебимым образом уверена, что это он не осудил бы никогда. Я боюсь увидеть упрек, потому что моя логика диктует мне, что мысли о ней и поцелуи с ней в отпуске были изменой моему тогдашнему парню, и совесть должна бы бурлить, но она молчит, она думает, что все хорошо и нет в этом абсолютно ничего странного. Что это нормально. Но я понимаю, что это не должно быть таковым. Может быть, это понимание навязано мне обществом, устоявшимися законами морали и тем, что можно, а чего нельзя в отношениях. Об этом я могу судить более объективно сейчас, но на тот момент мне всего лишь восемнадцать, и я ничего не понимаю, наименее всего понимаю, что и к кому чувствую. И я боюсь, что он не поймет меня, что упрекнет в измене моему бывшему. Я замираю после своего рассказа. Мне очень важно его мнение и еще более важно, чтобы он поддержал меня. Мы проходим мимо пустынной, так как уже вечер, детской площадки, садимся на качели, Фил привычным движением достает сигареты. Мы закуриваем. Не самый подобающий пример – курить на детской площадке, но мне восемнадцать, ему – шестнадцать, и сейчас это последнее, о чем мы думаем. – Думаешь, я какая-то неправильная? – Спрашиваю я его тихо, выпуская клубы дыма и наслаждаясь горьким вкусом. Бросить курить я смогу только через десять лет. Но на тот момент я еще об этом не знаю, мои депрессии хоть и поредели ввиду новых друзей, но все же часто навещают меня, когда я одна. Поэтому травить себя сигаретным дымом мне просто нравится. – Нет, я так не думаю, – отвечает Фил и смотрит на меня. Смотрит очень серьезно. Обычно в его взгляде всегда насмешка, а в словах сквозит его лучший друг сарказм. Он редко бывает полностью откровенен и серьезен, а еще за последние два месяца нашего тесного общения я узнала, что он ужасно скрытен и не открывается до конца даже мне, что меня, признаюсь честно, порой очень задевает, особенно когда я решаю выложить ему мою душу наизнанку. Но сейчас, сейчас он вполне серьезен – редкое зрелище. – Я думаю, что ты не виновата в том, что ты чувствуешь и к кому ты это чувствуешь. Ты ведь не можешь такие вещи выбирать, правильно? – продолжает он. Я медленно киваю. – Тогда зачем ты себя гнетешь? Судя по твоем рассказу, с Мириам у вас были просто поцелуи по пьяни, и ты прекратила их, когда поняла, что чувствуешь себя неловко. Не думай, что ты таким образом как-то изменила ей, – тот факт, что я влюблена в человека одного со мной пола, его абсолютно не смущает. – Ты все сделала правильно. Да, под алкоголем ты не справилась со своим желанием сначала, но потом ты же остановилась. Ты ее не предавала. Я облегченно вздыхаю. Я думала, что я боюсь услышать от него упрек в измене моему бывшему, но сама того не понимая, оказывается, я ждала совсем другого. Я ждала именно этих слов, я ждала утешения, что я не предавала ее, пусть даже она не хочет иметь со мной дела. – Спасибо, – еле слышно, но с искренней благодарностью в голосе откликаюсь я. – Знаешь, я иногда думаю о том, что было бы, если бы все было не так. Если бы я осталась жить там… Может быть, мы бы с ней были сейчас вместе? – Может быть, – кивает он. – Но, если бы ты осталась там, мы бы с тобой, наверное, никогда не встретились. Он, наверное, прав. В его голосе я слышу какие-то непонятные нотки. Беспокойство? Страх? Страх, что это действительно могло бы произойти, что мы могли бы и не встретиться. Наша дружба только началась, но я уже чувствую, что это будет самая длинная дружба в моей жизни, возможно, длиной во всю жизнь. Не хочу загадывать. Пока я думаю над его словами, немного потрясенная этой несвойственной ему уязвимостью, он тушит окурок. Я не успеваю ответить на его слова, как он резко встает. – Мне надо поссать, – прозаично говорит он и удаляется в кусты. – Спасибо, мог бы и не осведомлять меня! – смеюсь я ему вслед. – О-о-о, да, наконец-то! – Громко раздается из кустов, и я слышу, как струя ударяется о сухую листву. Меня это не смущает совершенно. Это как-то так приземленно, но естественно и по-свойски, что для меня это абсолютно нормально. Но я понимаю, момент прошел, серьезный разговор окончен. В подтверждение моим мыслям Фил громко срыгивает в тени кустов. Я тоже тушу свою сигарету и поднимаюсь, жду, когда он закончит. Мне, по иронии судьбы, тоже надо в кусты.

***

Курение – привычка, которая нас всех погубит, но и которая нас всех сближает. В последующие недели школа идет своим чередом, близится конец февраля и все чаще солнце долго висит на небе, и курить в его лучах на большой перемене доставляет почему-то еще большее наслаждение. Все чаще на этих самых переменах на нашем вечном месте сразу за воротами дальнего входа на школьный двор к нам присоединяется Владик. Владик параллелью ниже нас, младше меня на полгода и тоже курит, постоянно язвит и называть его Владом у меня не поворачивается язык. Он слишком юркий для Влада, слишком щуплый и хрупкий. Мы знакомы еще с прошлого года, но только сейчас внезапно сближаемся и находим более-менее общий язык. Владик с меня ростом и оказывается, что у нас одинаковый размер ноги. Это мы выясняем на одной из перемен, когда снова курим и я скольжу взглядом по его обуви, потому что не заметить его обувь сегодня нельзя. Владик надел одинаковые модели «конверсов», но абсолютно разной расцветки. Один кед у него ярко-красный, а другой удручающе черный. – Владик, какие-то у тебя маленькие ноги. Какой у тебя размер? – Интересуюсь я, выдыхая клубы дым. Владик и я стоим где-то в двух метрах от нашей обычной группы, потому что только что беседовали на очень важную тему фантазийной третьей мировой и зомби-апокалипсиса с нашими на него шансами выживания. Это мне нравится в общении с Владиком – у нас с ним всегда какие-то странные темы и завтра едва ли не атомная война, но это увлекает. – Сороковой, а что? – В его голосе уже сквозит вызов, я хорошо знаю эти нотки. Потому что Владик и я часто общаемся как кошка с собакой, которых бросили жить в одну будку. Без подколов и порой довольно обидных слов у нас с ним не получается, но и оставить друг друга в покое мы не можем. Будь мы на несколько лет младше, то наше с ним общение сводилось бы к погоням друг за другом на переменах, а он бы дергал меня за косички. Но косичек у меня нет, волосы я давно обрезала чуть выше плеч, и поэтому Владик и я поочередно соревнуемся в словесных дуэлях, иногда доходя до того, что мы действительно ругаемся и орем друг на друга, а потом расходимся в разные стороны. Но на следующей большой перемене непременно снова стоим рядом и молча курим. – Сороковой, а что? – Повторяет он все с тем же вызовом. – Ха-ха, у меня тоже сороковой. Еще ни разу не встречала парня с таким маленьким размером ноги, – надо бы промолчать, но язык чешется, хочется его задеть. Потому что по-другому мы общаться не умеем. – Знаешь же, как здесь говорят? Чем больше размер ноги, тем больше размеры кое-какого другого важного органа. Я стою и смакую выражение его лица. Его взгляд метает молнии, он задет, но лишь на толику секунды. Через мгновение его лицо снова приобретает это его ехидное выражение, как будто он постоянно затевает что-то подлое… или пошлое, смотря как интерпретировать. Ответ не заставляет себя ждать. Куда он будет метить, я уже знаю наперед. – Знаешь, а у тебя грудь что-то тоже такого маленького размера. Не знаешь, о чем это говорит? – Язвит он. Да, в точку, именно то, чего я ожидала. Но по поводу своей почти плоской груди я абсолютно не комплексую, а вот его я задела, хоть и на секунду. И мне, как и всегда, это доставило злорадное удовольствие. – Чем меньше грудь, тем больше мозгов, – отвечаю я беззлобно и смеюсь. Хорошо, что мы разговариваем на русском и что Мириам, курящая и болтающая по соседству с Оливером, с ее обширной грудью не понимает этого языка. Владик и я снова переключаемся на какие-то отстраненные темы, будто этой мелкой перепалки и не было. Когда первый звонок оповещает о том, что перемена кончится через пять минут, все начинают суетиться. – У меня на следующей неделе день рождения, – внезапно заявляет Владик на русском, как будто бы не мне. Но так как русскоговорящих кроме меня поблизости нет, обращаться он может только ко мне. – Я хочу отпраздновать в пятницу в баре. Придешь? – Да, конечно, с радостью, зайка! – Отвечаю я и это «зайка» выскальзывает у меня раньше, чем я успеваю это понять. Оно не звучит нежно или как-то романтично, оно звучит с долей иронии, которая прячет под собой все-таки немного тепла. Если Владик и удивлен, то не подает виду. Его взгляд смеется надо мной. – Ну, пока, зайка, до следующей перемены, – откровенно насмехаясь надо мной, бросает Владик и направляется в сторону школьного двора. Потом он приглашает и Фила с Дженни, Мириам и Оливера. А тот и так кидает на нас странные взгляды. Я думаю, что кидать странные взгляды нет причин. Владик и я просто друзья, странные, с подъебами, но друзья. Еще я тешу себя мыслью, что мне нравится общаться на родном языке, а с Владиком хоть и цапаемся, но общаться интересно. Когда я и Владик разговариваем на переменах, я иногда вижу, как Фил кидает на нас насмешливые взгляды. Когда я это замечаю, я стараюсь показать ему средний палец, но так, чтобы не увидел Владик. Нет, он мне не нравится, совершенно не нравится. Еще вчера наши перепалки мне так надоели и так меня задели, что я в какой-то момент просто развернулась и ушла, не отзываясь на его оклики «Ладно тебе, я же пошутил!». Что ж, теперь, похоже, придется привыкать к «Ладно тебе, я же пошутил, зайка».

***

Спустя несколько дней я ворочаюсь в кровати и сна ни в одном глазу. Вчера мне приснился сон о ней, и в нем она умерла. Я проснулась на полукрике посреди ночи с бешено бьющимся сердцем. Я давно уже поняла, что не стоит надеяться на что-то, но иногда она все еще напоминает о себе. Например, решив умереть в одном из моих снов. И раз в несколько месяцев мы все еще переписываемся и общаемся просто как подруги, никогда не упоминая того, что между нами было (или скорее уж, чего я хотела, но что не состоялось). Но это абсолютно не способствует моему душевному состоянию, которое в особо тоскливые вечера выливается в грустные стихи, рассказы или разговоры по аське с Филом. Он всегда слушает, всегда понимает, никогда не упрекает и не говорит таких банальностей как «время лечит». Он просто всегда рядом, пусть даже и виртуально, когда он мне нужен. Весь день у меня оставалось неприятное послевкусие после кошмара, и теперь вечером мне боязно заснуть. Я страшусь увидеть этот кошмар снова. Надо бы себя чем-то отвлечь. Как ни странно, но мозг услужливо подсовывает тему Владика. Что тут вообще можно думать об этой теме? «Не ври себе, он тебе нравится». Какая ты двуличная сучка! Ты только что думала о ней и теперь тут же переключаешь свое внимание на какого-то парня, к которому, повторяю, у меня нет никаких чувств кроме дружеских. «Как можно быть такой дурой?! Ты ни на одной перемене отойти от него не можешь. Липните друг к другу, как будто вам медом помазано». Скорее уже говном… «Тогда почему ты не отойдешь? Почему ты ругаешься с ним каждый второй день, почему вы грызетесь друг с другом как кошка с собакой, а потом бросаете друг другу это ваше «зайка»? Почему бы просто не перестать общаться? Тебе ведь иногда действительно бывает больно от его слов. У него язык без костей и совести нет, как и у тебя. Вы вообще-то были бы отличная пара». Если бы я ему нравилась, он бы это как-то показал. Ну, пусть даже не пригласил бы на свидание, но как-то бы это проявлялось же? А он только язвит… «И не может от тебя отойти ни на шаг на каждой перемене, как и ты от него. А это его «зайка»? Тебе недостаточно сигналов? Как он нежно тянет это слово, будто смеется над тобой, говоря: «Неужели, ты не видишь, не замечаешь, что я чувствую к тебе?!»» Все, надоело, мы с ним просто друзья. Давай уже спать. «Чтобы снова приснился сон с ней?», мое второе я ко мне беспощадно. Да, даже пусть и снова она, с каким-то отчаянием думаю я и поворачиваюсь на другой бок. Но мне везет, в эту ночь мне больше никакие сны не снятся. Но на следующий день я определенно встаю не с той ноги. Я замечаю это моментально. Раздражает абсолютно все, начиная от моего отражения в зеркале и заканчивая пылинками на нем. Я знаю, что это. Моя депрессия. Конечно, в том, что это настоящая депрессия, та, про которую говорят психологи, я очень сомневаюсь. Или просто не хочу признаваться сама себе. Я просто не знаю, как это называется, поэтому в голове окрестила свое состояние депрессией, чтобы дать этому хоть какое-то описание. Мое состояние со мной уже давно, с тех пор когда после эйфории первых недель после переезда, я поняла, что я тут одна, что все друзья и моя семья непостижимо далеко. Со мной здесь только мама и отчим, который с каждым днем вызывает у меня все больше чувства омерзения и ненависти. И то, что я чувствую в такие дни, это не все-такт не совсем депрессия. Мне не грустно и у меня нет апатии, мне яростно. Меня переполняют злость и ненависть ко всему, что меня окружает. Я ненавижу ехать в переполненном трамвае в ненавистную школу, я ненавижу всех и каждого. Я не могу пройти сквозь толпу людей, не стиснув при этом крепко зубы и стараясь успокоить свое дыхание, потому что оно начинает скакать так же, как и сердце в груди. Я крепко сжимаю кулаки несколько раз за день и впиваюсь длинными ногтями в свою собственную плоть, только чтобы почувствовать хоть что-нибудь кроме приливов ненависти ко всему, к жизни в целом. В школе в такие дни я стараюсь мало общаться. Фил не знает об этом. Я еще не набралась смелости рассказать ему. Смешно: о том, что я влюблена в старую подругу, ему рассказать я смогла, а о том, что меня иногда выворачивает почти физически несколько дней к ряду, у меня ему сказать не поворачивается язык. Наверное, потому что я привыкла считать себя сильной. А рассказывать о том, что так сильно мучает меня и не дает мне жить, мне на тот момент кажется признаком слабости. И только через несколько лет я пойму, как сильно я ошибаюсь. Я смотрю в зеркало и вздыхаю: сомнений нет, сегодня будет опять такой же день, когда ко мне будут бояться подходить даже мои друзья. В школу я еду чернее тучи. В наушниках орет музыка, орет так, что почти больно. Но все лучше, чем услышать хотя бы один звук из ненавистной реальности. Я сижу на своем месте с кислым видом, с презрением рассматриваю вокруг себя людей, чувствую, как подкатывает тошнота, как я судорожно стискиваю кулаки. Надо отвлечься, мне еще ехать двадцать минут. Если так и дальше пойдет, я не доеду. Не покидает ощущение, что если я не смогу себя отвлечь от этой ненависти, то я просто взорвусь. А может, просто дать ей выход? Не наяву, а в своей фантазии? Я осторожно прощупываю взглядом салон трамвая. Чуть подальше от меня сидят три девушки, на вид им лет шестнадцать. Я таких ненавижу: краски на лице как будто утром они штукатурились, большие вульгарные серьги, дешевые безвкусные куртки из искусственного меха розового цвета, длинные наманикюренные ногти и у каждой во рту жвачка. Они что-то показывают друг другу на своих мобильных, громко смеются и чувствуют себя, наверное, словно королевы этого мира. Ну уж нет, дамы. Я представляю себе, что у меня с собой… гм, ну, допустим, катана. Я прищуриваю глаза и не свожу с троицы злобного взгляда, представляю, как подхожу к ним, как делаю несколько быстрых движений, как мне на лицо брызгает теплой кровью. Я представляю себе ужас в этих накрашенных и спрятанных за накладными ресницами глазах. О да… Я представляю себе все в мельчайших деталях, и внезапно меня немного отпускает. Судорожно сжимающиеся пальцы немного расслабляются, и я чувствую, что снова могу дышать. Похоже, это клиника, но мне важно лишь одно – таким образом я точно смогу доехать до школы и не сойти с ума. Когда я наконец-то выхожу на нужной мне остановке, в моей голове трамвай усеян трупами, а я аккуратно чищу свою катану. Трамвай я покидаю с легкой улыбкой на лице и стараюсь не думать о, мягко говоря, необычности своей «терапии». Мне важно лишь то, что мне теперь хотя бы чуть-чуть легче. Фил болеет, а Владика почему-то тоже до сих пор нет. Поэтому перед первым звонком мы стоим вчетвером: Мириам, Оливер, Дженни и я. Дженни пытается вклиниться в разговор, шутить и болтать, но получается это как-то вяло. Она и сама, наверное, понимает, что без Фила в нашей компании ей совсем нет места. Мне все же становится немного стыдно и жаль ее, поэтому я поддерживаю разговор. И все же выпущенная мною в трамвае злость закипает снова, я чувствую это. Но почему? Обычно в такие дни в школе я хмурая и угрюмая и стараюсь лишний раз ни с кем не разговаривать, но в целом эти дни выносить можно. Почему же сейчас по-другому? Я с отстраненным видом слушаю Дженни и что-то о том, чем ее семья занималась на выходных, а внутри все закипает, бурлит. Боже, я сейчас ее просто ударю! Звучит первый звонок – через пять минут начнутся уроки. Мне невыносимо идти туда, меня выворачивает от мысли о первом уроке. Мириам и Оливер поднимают рюкзаки с пола, тушат сигареты. Дженни уже стоит у ворот в школьный двор и ждет нас. Я не двигаюсь с места, мне кажется, что, если я сделаю хоть шаг, меня либо вывернет наизнанку, либо польются слезы. Ни один из этих вариантов меня не устраивает. Передо мной оказывается Мириам и осторожно дотрагивается до моего плеча. В ее глазах я читаю испуг, опасение. Да, ей тоже уже доставалось от меня в такие дни, она знает, что ко мне сейчас лучше не лезть. – Урок через пять минут начнется, пошли? – Как можно более непринужденно и с улыбкой говорит она. Я беру себя в руки. – Идите, я сейчас только в киоск сбегаю, забыла сегодня с собой воды взять, – я улыбаюсь в ответ самой искренней улыбкой, на которую сейчас способна. Я знаю, они ведь просто хотят как лучше, но от этого «лучше» мне сейчас хочется только блевать. Друзья кивают мне и уходят. Я разворачиваюсь и иду в киоск, он прямо напротив через дорогу. И мне кажется, что и существует этот киоск только за счет нас. Вся школа запасается здесь сигаретами, напитками, шоколадом и булочками. Взять с собой бутылку воды я не забыла, но у меня закончились сигареты. Плевать, что опоздаю на первый урок, я вообще сомневаюсь, что хочу туда идти. В киоске я покупаю новую пачку и на улице тут же судорожно ее распаковываю, достаю сигарету и щелкаю зажигалкой. Я перехожу через дорогу и снова стою перед ненавистными воротами школьного двора. Достаю мобильный и пишу Филу: «Привет! Как твои дела, уже лучше?» Я остро чувствую, что мне не хватает сегодня поддержки. Обычно я могу пережить такие дни, потому что вижу, как Фил улыбается мне или как Владик смешно прищуривается и выпускает мне в лицо клубы дыма, чтобы меня позлить. В такие дни мне не обязательно с ними разговаривать, но их присутствие успокаивает меня, не дает упасть на самое дно. Сегодня их нет. И именно сегодня я готова убивать всех и каждого подряд. Я не думаю, что смогу выдержать целый день в таком состоянии. Я глубоко затягиваюсь и гипнотизирую экран телефона. Ответа нет. Ну да, только восемь утра, конечно же, Фил еще спит. Внутри шевелится какая-то детская обида и чувство собственности. Почему он спит? Он обязан ответить мне. Но даже в моем невменяемом состоянии я понимаю, насколько глупы эти чувства и что на них у меня нет ни малейшего права. Звенит второй звонок, значит, урок начался. Плевать. Я спокойно курю дальше, и тишина вокруг действует на меня умиротворяюще. Надо же, а тут неплохо, когда никого нет. – Зайка, вот уж не думал, кто будет прогуливать уроки! – я слышу знакомый голос за спиной и резко оборачиваюсь. Владик торопливо спешит ко мне. Не ко мне, а ко входу на школьный двор, поправляю я себя. Он, наверное, просто проспал. Вот сейчас обнимет меня в знак приветствия, кинет это его смешливое «до следующей перемены, зайка» и полетит дальше. – Проспал? – ехидно осведомляюсь я. Владик кивает в ответ и быстро обнимает меня. – Слушай, дай сигаретку, а, – просит он. – Ты же опаздываешь на урок, – удивляюсь я, но пальцы уже вытаскивают пачку из сумки. – Да, перед смертью не надышишься, так я хоть накурюсь. Какая теперь разница, опоздал я на пять минут или на пятнадцать? – Владик спешно хлопает себя по карманам легкой куртки. Весна в этом году пришла очень рано. – Черт, зажигалку тоже дома забыл. Зажав сигарету в зубах, он вытягивает шею в мою сторону. Я щелкаю зажигалкой, защищая слабое пламя от порывов совсем весеннего теплого ветра. Голова Владика наклоняется к моим рукам, его щека, густо поросшая черной щетиной, едва не касается моих ладоней, но он делает вид, что абсолютно этого не замечает. – О, черт, наконец-то, – довольно затягивается он. – Так бежал, даже времени не было сигареты купить. Ну, зайка, а ты-то тут что стоишь одна? – Я… не хочу, – выдавливаю я из себя кое-как. От вида Владика мне уже немного легче, я понимаю, что хотя бы на переменах смогу отвлечься. – Понимаю, – и в его взгляде я действительно вижу понимание. Оно надежно скрыто за насмешкой, она у него во взгляде всегда, когда он разговаривает со мной. Но это защитный механизм, а я уже научилась иногда читать то, что он пытается спрятать. – Что тебе подарить на день рождения? – Я пытаюсь увести разговор в более нейтральное русло, потому что кажется, что, если Владик сейчас спросит о том, как я себя чувствую, я разрыдаюсь у него на плече, ну или заеду ему кулаком в нос – это уже как получится. – Что я бы хотел, ты мне подарить не сможешь, – шутит он. – И все же? – Я серьезно! Не надо мне ничего. В пятницу я просто хочу оторваться. Не каждый день исполняется восемнадцать, знаешь ли. Восемнадцать… Мой восемнадцатый день рождения был такой унылый, что даже вспоминать не хочется. – Я бы хотел справить его там, ну, знаешь, в родном городе, со старыми друзьями, – внезапно голос Владика становится чуть глубже, спокойнее. И так странно слышать его обычный голос без издевки и насмешки. – Понимаю, – безжизненно откликаюсь я. И я его действительно понимаю. Я знаю, какого это, когда тебя вырывают из твоей жизни и засовывают в новую, даже не спросив у тебя на это разрешения. Мы тушим сигареты. – Ну что, пойдем? – спрашивает Владик таким тоном, будто нам с ним сейчас не на первый урок идти, а на войну. – Подожди, – я внезапно кидаюсь ему на шею. Он замирает, затем его руки обвивают мою талию. – Алекс, ну, что ты… Что случилось-то? Алекс – это мое имя? Разве? Ах, ну да, действительно. Сашей меня зовет здесь только мама. И хотя в голосе Владика опять звучит насмешка, я знаю, что, когда он называет меня по имени, он чуть более серьезен, чем обычно. Я обнимаю его чуть крепче, он прижимает меня к себе в ответ. Мне становится лучше, я успокаиваюсь. Я зарываюсь лицом куда-то ему в плечо и чувствую в первый раз этот запах. Это не просто духи, их я чувствую всегда. Но это что-то другое, я чувствую его запах, смешанный с горьким привкусом сигарет. Он молчит и просто не выпускает меня из объятий, ждет, когда я успокоюсь. Мне хочется больше его запаха, но его шею скрывает легкий шарф. Не спрашивая разрешения, я цепляю шарф пальцами, тяну его в сторону, и утыкаюсь носом в мягкую и теплую кожу. Владик слегка вздрагивает, но из объятий меня не выпускает. Я шумно втягиваю носом воздух. Здесь, в ямочке над ключицей он пахнет именно собой и сигаретами. Так мы замираем на несколько секунд, но мне хватает. Я успокаиваюсь, руки больше не сжимают судорожно плечи напротив. Я медленно отстраняюсь. – Черт, ты классно пахнешь, – выдыхаю я. Губы Владика изгибаются в усмешке. – Ну, теперь, пойдем на урок? – Даже не знаю, стоит ли, уже двадцать минут прошло. – Пошли, – Владик поправляет шарф на шее. Я иду за ним и чувствую, что этот день я все-таки переживу. В кармане джинсов внезапно вибрирует. Я смотрю на экран: сообщение от Фила. Ах, ну да, я же ему писала. Такое ощущение, что это было вечность назад.