В предчувствии тебя

Я люблю... Вы говорите, что я ветреный. Вы говорите, что я несерьезен. Вы говорите, что я... шлюха? Но скажите честно, слышали ли вы когда-нибудь, чтобы из уст моих звучали эти слова? Эти заветные слова. Слышали? Нет, конечно же. Я люблю... Я не зарекаюсь. Я не клянусь. Я не обещаю. Я не виню вас, тех, кто меня презирает. Я никогда не отдавал вам своего сердца. Игра не в счет. Игра — она и есть игра. Вы можете думать обо мне все, что угодно. Мне все равно. Потому что вы никогда не узнаете и не поймете того, что теплится в моей одинокой душе. Да и не надо вам об этом знать. Я люблю...

***

Это началось спустя тяжелое столетие после окончания мной Академии, когда я уже стал тем, кем являюсь, и заработал себе репутацию жестокого и безумного кровавого жнеца, которому неизвестны слова «милосердие» и «сострадание». К тому времени я успел окончательно разочароваться в дружбе и любви. Но как только тьма накрывала утомленный, потерянный для прощения город, а я засыпал, что было большой редкостью, я видел его во сне. — Ты кто? — Я? Грелль. А тебя как зовут, крошка? — Я Лонни. — Лонни? Какое странное имя. Никогда такого не слышал. — Да, Лонни. Лональд. Лональд Нокс. — Ах, Рональд. Рональд Нокс. Ну теперь все понятно. А что ты здесь делаешь, Рональд Нокс? — Я... Я плишел к тебе. — Как это? Ты ведь меня совсем не знаешь. — Да. Но ты мне плиснился. И я к тебе плишел. Он был совсем маленьким очаровательным мальчонкой с золотистыми, вьющимися слегка волосами и огромными лучистыми голубыми глазками, в которых светилось всегда столько веселья и искренности, что сердце мое невольно трепетно подрагивало при виде этой милой, радующейся всему вокруг мордашки. Ему было от силы годика четыре. Он плохо выговаривал некоторые буквы, отчего речь его порой походила на забавное птичье щебетание. Ронни. Он и сам был похож на смешного растрепанного воробушка, беззаботного и чистого душой, как и все маленькие дети. И он с первого взгляда, с первого звука звонкого доброго голосочка завоевал мое сердце. Сердце жестокого алого жнеца. — Почему ты такой? — Какой, крошка? — Ну такой. — Какой «такой»? Ненормальный? — Нет. Глустный. Почему ты глустный? Кто тебя обидел? — Но почему ты решил, что я грустный, малыш? Я ведь постоянно улыбаюсь. Посмотри. Мне весело. — Нет. У тебя глаза глустные. Тебе плохо. Но почему? — Не знаю... Я не знаю, милый. Правда... Мне нравилось, когда он каждый раз подходил ко мне, брал мою руку, смотрел пристально в глаза, сосредоточенно и настороженно, будто чувствуя что-то неладное, а затем легонько тянул меня за собой, ободрительно улыбаясь. Мы гуляли по причудливому миру нашего общего сна, подолгу молча и просто держась за руки. Он все время шел чуть-чуть впереди, постоянно оглядываясь на меня, будто проверяя, все ли со мной в порядке. А я неотрывно смотрел на его светленькую пушистую головку и невольно улыбался. Искренне. Странно, но только рядом с ним я не мог играть. Да и не хотел. Обманывать того, кто открыт тебе, как кленовый лист, спорхнувший на ладонь поздней промозглой осенью, подло, низко, несправедливо. К тому же это был только сон. Мой любимый сон. Повторявшийся из ночи в ночь. Сон, который стал моей второй жизнью. И я впервые понял, что люблю.