В предчувствии тебя

Я предчувствую... Вы можете посмотреть косо и пройти мимо. Вы можете сказать, что я сумасшедший. Вы можете ничего не замечать. Вам так положено. Вы мне никто. Вы можете только осуждать. В лицо или за спиной — это не так принципиально. Но я знаю, что иду верной дорогой. Я предчувствую... Я не хочу открывать вам свои чувства. Не хочу, чтобы вы отнимали их у меня. Даже моя боль - моя! И только моя. Вы скажете, что мечтатели плохо заканчивают. Но я не мечтатель. Я знаю, что мы еще встретимся. Я предчувствую...

***

Так и знал, что не стоит быть доверчивым. Наивным. Глупым. Я знал, что однажды будет очень больно. Но все равно выбрал любовь и мимолетное счастье. Как всегда. А потом получил неожиданный и жестокий удар кинжалом в самое сердце. Нет, не надо меня жалеть. Сам виноват. Я просто отрицал то, что было неизбежно. — Ронни, где же ты, родной? Последний раз я видел его одной холодной осенью. Ему было тогда лет одиннадцать-двенадцать. Наш общий сон был таким же светлым и радостным, как всегда. Только сам Ронни вел себя несколько иначе, чем обычно. Он часто задумывался о чем-то, мрачнел, а в его больших красивых глазах постоянно мелькал какой-то болезненный огонек. Когда я попытался узнать у него причину его грусти, он лишь встрепенулся и улыбнулся мне. А потом обнял меня крепко-крепко и не отпускал, пока не настало время проснуться. — Грелль, я люблю тебя... Это были последние слова, которые прозвучали в моей голове перед тем, как все поглотила тьма. Проснулся я с каким-то странным чувством опустошенности и страха. Мне будто не доставало чего-то. Или кого-то. На следующую ночь он не пришел в мой сон. Я ждал его появления каждый раз, когда выдавалась возможность уснуть, и каждый раз во снах меня встречала равнодушная темнота. А я стоял в этой темноте, совсем один, окутанный и одурманенный ею, и звал Ронни. Но он не приходил. Неделю я не находил себе места, стал раздражительным, рассеянным. На работе все дела шли наперекосяк. А потом я стал бояться снов. Мои страхи доходили до безумия. Я боялся остаться один в своей квартирке, освещенной в сумерках лишь тусклой свечой на прикроватном столике. Я боялся уснуть. Уснуть и не увидеть во сне своего дорогого мальчика. Рука дрожала, а я продолжал судорожно сжимать в пальцах огрызок старого карандаша и писал, писал, писал. Лишь бы не погрузиться в немой спокойный сон без него. Теперь мое существование стало чередой воспоминаний о странном сновидении, сделавшем меня однажды счастливым и исчезнувшем теперь навсегда. Будто и не было его вовсе. Пожалуй, это было настоящее саморазрушение. У меня отняли то, что стало для меня смыслом жизни, и я потерялся в этом мире иллюзий и лжи. Этот мир был вымышленным, тот — реальным. Для меня. И мой реальный мир рухнул, оставив мне только боль. Боль, смешанную с нежностью, когда перед моим мысленным взором вставали огромные веселые голубые глаза. Я помнил их. Только они не давали мне окончательно пасть духом. Только они продолжали жить в моем сердце. Сквозь тяжелые годы одиночества. Я даже начал думать, что, возможно, все это и к лучшему. Что, возможно, Ронни просто прекратил бежать от жизни, повзрослел, одумался. И теперь, пройдя весь путь, отмеренный судьбой, он действительно станет ангелом. Настоящим ангелом, несущим всем свет. Всем, кроме меня, того, кому он говорил, что хочет всегда быть рядом, того, кто возжелал иметь его подле себя в качестве друга, сына, помощника. Просто дорогого сердцу существа. Мне было и больно, и радостно от этих противоречивых мыслей. Ведь я действительно любил его и хотел, чтобы он был счастлив. Но однажды... — Грелль... — Ронни, это ты, милый! — Грелль, забери меня с собой. Мне плохо здесь. Мне страшно. — Ронни, крошка, о чем ты говоришь? Иди ко мне, расскажи, что случилось. — Забери меня. Я хочу, чтобы ты всегда был рядом. — Ронни... — Пожалуйста, Грелль... Он стоял вдали и протягивал ко мне жалобно руки. Он вновь был тем маленьким мальчиком, каким я запомнил его с нашей первой встречи. Только в глазах его, широко распахнутых и чистых, стояли блестящие горькие слезы. И этот взгляд чуть не довел меня до безумия. Мое сердце рвалось на части от осознания того, что дорогому мне существу плохо. Я бросился ему навстречу, желая обнять его, прижать к себе, утешить. Но он растворился в воздухе, оставив за собой лишь тихий сдавленный всхлип. Я проснулся в холодном поту. Начал метаться в исступлении по комнате. Моя душа рвалась на куски, и я ничего не мог с этим сделать. Если бы кто-то увидел меня в таком состоянии и узнал бы о его причине, то точно бы подумал, что я окончательно свихнулся. Но мне было плевать в тот миг на всех и вся. Меня обуял дикий страх за Ронни. Что с ним? Почему он пришел просить моей помощи после стольких лет? Почему умолял забрать его? Куда забрать? Я не знал. Не понимал. Я только видел перед глазами застывшие на длинных белесых ресницах большие сверкающие капельки слез. Он плакал. Я впервые видел, как Ронни плачет. И я не знал, чем ему помочь. Хотел, но не мог. Пока... Рональд Нокс. 17 лет. Место смерти — улица Марэ. Время смерти — 21 декабря, 19:00. Причина смерти — общее переохлаждение организма. Ошибки быть не могло. Когда я увидел его имя в своем списке, у меня чуть не сдали нервы. Пять минут я в оцепенении смотрел на расплывающиеся перед глазами буквы, сжимая до боли в костяшках пальцев книгу в дрожащих, немеющих на морозе руках. Когда я немного пришел в себя, к горлу резко подступила тошнота. Я знал уже давно, что это случится однажды, но не хотел даже в мыслях представлять, что это будет именно так. Присутствовать при смерти того, кто был дороже всего на свете, забирать собственноручно его душу, просматривать пленку его судьбы и с выражением безразличия на лице ставить штамп о выполненной работе — это злая насмешка, способная лишить тебя жизни, даже если ты ее уже однажды лишился. Я сжал кулаки и зажмурился, крепко стискивая зубы, стараясь таким образом избавиться от невыносимой боли в груди. И тут я вспомнил его слова, сказанные мне в нашем последнем сне. «Забери меня» Я наконец-то понял их значение. Он сам просил меня об этом. Сам хотел уйти. Чувствовал близкий конец. Но это не дало мне облегчения. Хотя я и знал, что должен сделать это. И не потому что это моя обязанность, как бога смерти, а потому что он меня попросил. Пусть даже для меня это и должно было стать жесточайшей пыткой. Ведь я сам однажды подписал нам обоим приговор, не сумев перебороть свое желание быть рядом с ним, не сумев остановить его на его пути ко мне. Я сам был виноват во всем и уже заранее догадывался, что смерть эта не будет обычной смертью человека, дождавшегося своего назначенного свыше часа. Я телепортировался в район Хакни, это логово нищеты и воровства. Нужную улицу я нашел не сразу, поскольку был погружен глубоко в свои безрадостные мысли и постоянно сбивался с пути. Возможно, я невольно сам оттягивал время, боясь прийти хоть на секунду раньше срока. Меня мучило осознание того, что я впервые повстречаю Ронни в реальности, а не во сне, и встреча эта ознаменует собой последнее мгновение его короткой жизни. Святые ангелы! Семнадцать лет. Он мог бы еще жить и жить. И радоваться всему миру, глядя на него широко распахнутыми чистыми голубыми глазами. А он замерзает в нищенском районе Лондона, без какой-либо надежды на спасение. Я сам не заметил, как на глаза мои навернулись слезы. Я впервые плакал о чьей-то душе. Я впервые боялся забрать эту душу. Сколько раз я лишал людей жизни раньше срока, не моргнув глазом рассекая своей косой их хрупкие тела и наслаждаясь видом свежей крови. А сейчас... Я боялся увидеть смерть обычного мальчика, замерзшего на улице зимой. Обычного? Нет. Это было все равно что рассечь пополам свою собственную душу. Ронни... Когда я увидел его наконец, я думал, что умру вместе с ним, забыв о своем бессмертии. Он свернулся клубком на грязном снегу у серой стены невысокого жилого дома. Светлые пряди волос запорошились лениво падающими с неба большими белыми хлопьями. Лицо и руки посинели от холода, а на белесых ресницах вместо слез застыли блестящие кристаллики льда. Губы были подернуты еле заметной счастливой улыбкой, и казалось, что он просто мирно и крепко спит в теплой постели, ни о чем не думая, ничем не тревожась и видя замечательный светлый сон. Сон, в котором нет места бедам и горю. Сон, в котором можно смеяться звонко и весело и не вспоминать о былом. Этот сон становился вечностью. Я медленно подошел к нему и сел осторожно и бесшумно перед ним на колени, будто боясь разбудить. Орудовать сейчас своей громыхающей и ревущей косой я не решился. Во мне вдруг проснулся ювелир, хирург, для которого одно неверное движение ведет к провалу. Достав из плаща ножницы, я сделал их острым концом аккуратный надрез на груди мальчика, выпуская на волю змеевидную шуструю пленку жизни. Она взвилась к серому небу и замелькала яркими кадрами перед моими затянутыми туманной пеленой глазами. Рональд Нокс. 1854 года рождения. Отец — Ричад Нокс, довольно успешный предприниматель. Мать — Сюзанна Джоунз-Нокс, домохозяйка. Получил домашнее образование. С отцом общался редко, так как тот много времени уделял работе и прокладыванию себе дороги в высшие слои общества. Сыном он почти не интересовался, поэтому ребенок был на полном попечении матери, у которой тоже было много забот, и она не могла уделять ему достаточного внимания. Однако с ней у Рональда отношения сложились лучше, чем с отцом. Поэтому ее смерть стала для двенадцатилетнего мальчика непоправимой потерей. Он замкнулся в себе, резко переменившись в характере, и перестал подпускать к себе кого-либо близко. Ричард Нокс в погоне за известностью и значимостью ничего этого не замечал. Он отдал сына в неплохую закрытую гимназию, демонстративно поведав об этом знакомым из высших кругов, после чего забыл о его существовании на несколько лет, полностью посвятив себя накоплению капитала. Когда Рональд вернулся домой, его отец уже был достаточно богатым и влиятельным человеком, который на первом же пышном приеме в честь определения отпрыска в Оксфордский университет заявил торжественно, что его сын продолжит в будущем его дело, и уж он-то точно ни в чем не будет нуждаться, как те убогие обитатели лондонских рабочих кварталов, которые каждый день десятками замерзают посреди заполненных смрадом и грязью неблагополучных районов великой столицы. После этого празднества представленный всем на обозрение счастливый обладатель отца-благодетеля ушел тайком ночью из дома, оставив Ноксу-старшему лишь прощальную записку на его рабочем столе с довольно странным содержанием, понятным полностью лишь его автору: «Отец, один очень добрый бог обещал сделать меня своим ангелом. Даю слово, что еще прилечу к тебе, когда ты по мне соскучишься. Рон». Он добрел до ближайшего нищенского квартала, лег на свежевыпавший снег и уснул навсегда. Лезвия щелкнули от резкого соприкосновения, поглощая хвост короткой киноленты. Звучно громыхнул механизм большой круглой печати, и папка с делом Рональда Нокса захлопнулась, готовая отправиться в архив. Но я не спешил уходить, а продолжал отрешенно смотреть на безмятежную улыбку, застывшую на ледяных губах. — Я никогда не прощу тебе этого, слышишь? Никогда не прощу, глупый мальчишка! Крик застыл холодным эхом в пустынности квартала. И только тогда я понял, что вырвался он из моих уст. Слезы побежали немыми потоками по замерзшим щекам. Я нагнулся к мальчику и едва коснулся губами его лба. Падший бог и падший ангел стоят друг друга. По крайней мере, в своем падении они не одиноки. Собрав свои вещи, я, не оглядываясь, ушел в начавшуюся за это время метель, глотая сладкие снежинки вперемешку с солеными слезами. Мой долгий путь нового ожидания настал. Я никогда не прощу нам с тобой эту слабость. Я никогда не забуду нашу общую боль. Я никогда не посмею более отрицать очевидного... ...что все это время я жил в предчувствии тебя.