Келпи

Дрим просыпается от лёгких шорохов в комнате. Надеясь ещё уцепить парящий сон, носом втягивает запах свежих простыней, с закрытыми глазами проводя рукой по простыне справа от себя. Не обнаружив тепла соседа, он с мысленным стоном признаёт, что шорохи — не игры сонного разума, и лениво поднимает одно веко: поднимать оба ой как неохота, а проверить интересно надо. Мутный взгляд выхватывает отсутствие яркого солнца («ага, сегодня пасмурно») и затем фокусируется на натягивающей штаны знакомой фигуре. — Сапнап, ты чего вскочил? — из горла вылетает лишь какой-то еле слышный хрип, пока Дрим привстаёт на локтях, открывая и второй глаз. Окликнутый замирает (в весьма смешной позе «цапли»), смотрит на друга с несчитываемым в полутьме выражением пару секунд и возобновляет собирания. — На разведку, забыл? — как можно тише шепчет он, и — в душе разливается тепло — они оба знают, зачем так, или даже, ради кого. — Забыл, — солнечно улыбается Дрим, сдувая упавшую на лоб пшеничную прядь и опускаясь назад на подушки. Организм просит закрыть глаза и позволить вернуться в царство Морфея, но парень игнорирует внутренние позывы, неотрывно наблюдая, как скрывается загорелая кожа приятеля под бело-чёрной кофтой. По правде говоря, смотреть на это было не менее приятно, чем на обратный процесс. Блондин мысленно жалел тех, для кого стриптиз — только раздевание. Эх, несчастные! Сапнап пробегается глазами по комнате, ища какой-то предмет, неосознанно зарываясь пальцами в свою чёрную гриву и едва заметно закусывая губу. Дрим без слов всё понимает и левой рукой тянется к полу возле царг*. Почему он запомнил, куда вчера упала повязка-бандана (когда даже её хозяин — нет), он сам себе не может объяснить. Брюнет, замечая эти шевеления, с признательной улыбкой подходит и берёт протягиваемую вещь. Пальцы невзначай касаются друг друга, улыбки зеркалятся, тихие слова благодарности журавлями слетают с губ. Сапнап расправляет белую полоску ткани и, ненамеренно становясь в свою самую сексапильную позу, подбирает ею густую шевелюру и вяжет узел — при чём с такой скоростью, коей позавидовал бы любой бывалый турист или моряк. Так ещё и не глядя и на затылке! Дрим подкладывает под голову предплечье, гордо-довольно усмехаясь тому, что он — один из совсем немногих, кто видел (длиннее, чем кажущиеся) прекрасные волосы друга неподобранными, легко спадающими на плечи, из-за чего тот становился похож на дикую ведьмочку. Или оборотня. Особенно в комплекте с парадневной щетиной. — Дрим, можно я возьму Спирита? — опять шёпотом спрашивает парень, слегка наклоняя голову вбок. — М? Конечно, почему нет. — Спасибо, пап! — чирикает Сапнап. Собеседник закономерно начинает содрогаться в беззвучном смехе, а брюнет триумфально усмехается, как всегда ужасно довольный собой: это прозвище работало безотказно, каждый раз поднимая настроение всем, кому надо. Сапнап берёт оружие и провиант и в конце концов обувается. Поднявшись, смотрит взглядом, полным нежной, как дружественный огонь камина в холодные зимы, теплоты, и Дрим чувствует, как от этой редкостной нежности обычно бойкого друга у него в груди разливается что-то приятное, родное, домашнее… — Не скучайте без меня, окей? — с ноткой сожаления мягко произносит брюнет, дергая уголок рта в улыбке.

…И Дрим прекрасно знает имя этому «чему-то».

— Мы уже, Сапнап. Мы уже.

Дверь защёлкивается. Тишина.

— На твоём месте я бы не дал ему своего коня, — доносится из-за спины протяжный зевок. Дрим (настойчиво игнорируя крики совести из разряда: «Ну вот, разбудили несчастного, гады такие») оборачивается к автору слов с лукавой усмешкой. Джордж лежит на боку и смотрит на него слипающимися тёмными глазами-щёлочками. Пусть пасмурного света совсем немного, он всё равно морщит носик и щурится, рассыпая сеточку на гладкую кожу, но не портя идеально ровные черты лица, наоборот, оживляя, очеловечивая. Делая ещё привлекательнее. Короткие тёмно-русые волосы наконец-то не уложены (какими, будь они неладны, автоматически становились всегда лишь только Джордж вставал с постели и держались до следующего утра. Или до особо активной ночи). Стоит говорить, что блондин намного больше обожал, когда каштановая шевелюра была в хаосе — так, как сейчас? Дрим, вдоволь намиловавшись, придвигается ближе на место Сапнапа и быстро чмокает шатена в нос, словно убеждая расправить складки на лице. — Конечно же ты бы не дал ему своего коня. Я вас слишком хорошо знаю, чтобы тебе такое озвучивать, — пальцы под одеялом находят вечно холодные чужие и переплетаются в замок. Так по-привычному. — Нет, я не про это, — качает головой Джордж и поворачивается на спину, стараясь не показывать, но явно польщённый тем мимолётным поцелуем (что является вполне ясным сигналом Дриму). — Я имею ввиду, у меня плохое предчувствие. Интуиция… — Ты что, женщина, чтобы слушать интуицию? — усмехается младший с искрами в глазах и, приподнимаясь, снова тянется к его лицу, в этот раз ниже. Джордж ожидает, что сейчас встретит чужие губы, но промахивается с предположением — сухой, однако более длинный поцелуй ложится на подбородок. Шатен пытается убедить себя, что не расстроился, потому что важный, как ощущалось, разговор хочется закончить — а то, что вытворял Дрим, не шибко этому способствовало — и ведь тот знал это и нагло пользовался! Мерзавец. Блондин развязно пододвигается ещё ближе, соприкасаясь голой кожей во всех возможных местах и переплетая ноги. Щёки Джорджа закономерно покрывает румянец, но он никак не отстраняется, лишь проводит большим пальцем ноги по голени соседа, сам не уверенный, что хотел этим сказать. Зато Дрим почему-то точно уверен, что. Решив, что лежать просто рядом (впритык) недостаточно, он частично перелазит на грудь Джорджа, окончательно спутывая ноги внизу, и утыкается веснушчатым носом в белокожую щёку, рисуя его кончиком какие-то завитушки. — Дрим, — Джордж громко сглатывает слюну, которая с ночи никак не хотела пролезать в горло. Или дело не в «с ночи»? — Послушай, я серьёзно говорю, у меня предчувствие. Ты видел погоду? — Ага. Идеальный вариант для тех, кто ещё хотел остаться в постели, — мурчит блондин, ведя пальцами по голой груди и бокам собеседника. — Солнца не было с утра. Это значи… — фраза внезапно обрывается, так и не вылетев до конца из расспахнутого в беззвучном «ах» рта: Дрим решил безжалостно пресечь её и впиться полуукусом в нежное местечко прямо под линией челюсти, прижимая зубы и горячий язык и слегка засасывая кожу, заставляя ток пробежаться по всему телу. Джордж с усилием (и уже не таким особым желанием) сжимает челюсть, стараясь взять мысли под контроль и себя в руки. — Это значит, что ночные монстры не сгорят. И хоть сейчас и утро, опасно не меньше, чем ночью. — Ты, старая гитара, хорошо брынчишь. А не мог бы ты теперь затихнуть? …пожалуйста? — Дрим поднимает лицо с недовольно-претензионным выражением (с намёком на извинения за возможно чрезмерную грубость), и Джорджу почти смешно от того, как эти хмурые брови контрастируют с начинающими пъянеть темно-пламенными, но щенячьими глазами. — Я старше тебя всего на три года, — деланно поджимает губы кареглазый, цепляясь из всей предыдущей реплики к одному-единственному слову. Дрим закатывает глаза, при чём как-будто делает это всей своей сущностью, и шатен как всегда думает, что у друга к этому особый талант. Спортивный — если бы по закатыванию глаз проводили соревнования, блондин бы привозил медаль каждый чёртов раз. — Хорошо, молодая гитара, — Джордж на это крякает, не расцепляя губ, и заливается хихиканьем, от чего младший, который теперь на нём практически лежал, трясётся вместе с телом старшего. — Эй, эй, я сейчас упаду! Шатен открывает рот и смеётся уже в полную силу — что не помогает Дриму. Не помогает ещё и тем, что ему самому становится смешно. Лучшим выходом из ситуации он решает уткнуться лицом в грудь своей «подушки» и упереться обеими руками по сторонам. Спустя какое-то время, когда приступ веселья проходит, Дрим поднимает голову и снова беззастенчиво рассматривает черты смеющегося лица напротив, эти кофейные глаза и волосы, которые, чтоб их, уже были не в таком беспорядке (если во вселенной всё стремилось к хаосу, то причёска Джорджа точно была не из этой вселенной). Подушечками пальцев блондин проскальзывает по угловатому плечу под ним, снова, как и тысячу раз до этого, удивляясь, насколько же кожа Джорджа светлее его — а она и у Дрима была весьма светлой. — Ахах, ты такой идиот, — вздыхает Джордж, отсмеявшись. Дрим моментально растягивает рот в широкой улыбке: — Твой идиот. — Мой идиот, — кивает шатен, отодвигая и сгибая правое колено, позволяя блондину удобнее уместиться между его ног. — Ну ладно, в конце концов, Спирит — твой конь, так что тебе думать и решать, что делать, — Джордж вытягивает руку из объятий приятеля и зарывает пальцы в чёлку, то ли пытаясь привести её в порядок, то ли ещё больше растрепать. В последнем Дрим сомневается: у кареглазого — мания держать свою причёску в порядке, словно он единственный в мире не знает, что Дриму больше нравится абсолютно наоборот. Не просто нравится, а почти крышу сносит. — Я уже решил, — парень привстаёт и с обжигающими искрами в совсем потемневших зрачках тянется навстречу, наконец встречаясь с губами старшего в глубоком и длинном, размеренном поцелуе — к большой радости и ликованию последнего после долгого ожидания. За окном сгущались тучи и поднимался прохладный ветер, но двоим парням было не до того. У них было тепло домашнего очага, бесконечная куча молодого времени, и они были друг у друга.

<<<----------~~☁🐎🌇~~---------->>>

Тяжёлый влажный воздух без намёка на ветер с соседней равнины завис над топями. Полуденное солнце жарило землю, заставляя исходить её густым душным запахом. Хотя, сказать честно, земли как таковой там было мало. В основном густая-густая трава, растущая прямо на застоянной воде. Посреди этого умиротворения и неподвижности картина: шестнадцатилетний подросток, одетый в красивую форму, похожую на военную XVIII-го века, идёт-бредёт, матерясь под нос, словно без цели, а словно и с ней — но явно не по своему особому желанию. Какого лешего Томми Иннита в поисках древесины принесло в этот биом — он сам не мог себе объяснить. Заговорился с собой — в одиночестве почти каждый житель мира так делал и это не было чем-то ненормальным — и не заметил как прошёл лишнюю милю. Может, он остановился бы где и раньше, да только на равнине особо-то деревьев нет. Пришлось тащиться до болот, образованных из разлившейся на лугу речки, втекающей в мокрый лес. Духота стояла страшная. Помимо того, что августовское солнце и так пекло похлеще чем в аду, так ещё и ставший влажным воздух с приходом на топи никак не хотел набираться в грудь и давать ощущение свежести. Единственное, на что можно было надеяться, это что рано или поздно попадётся участок открытой, незамутнённой воды, которой можно будет намочить блузку и золотые пушистые волосы (это густое гнездо летом парило до невозможности, хоть подросток им и страшно гордился и не собирался с ним что-то делать). Мальчик вытер взмокревший лоб, кидая ненавидящий взгляд голубых глаз на такое же голубое небо. Бесит. Какая же ужасная погода, чтобы носить форму. Снятый мундир, обвязанный вокруг пояса за рукава, не помогал. Льняная белая рубашка, пропитавшаяся потом, липла и чесалась. Похожая на пиратскую треуголка, оставленная на блондинистой голове, спасала от ярких лучей, но также и парила, как вся остальная одежда, если не хуже. Зачвякавшая под ногами земля стала ещё одной монетой в копилку раздражения Иннита. Парень чертыхнулся, когда чуть не оставил сапог в особо глубокой трясине, но тут в его голову пришла гениальная, пусть и немного ребяческая идея. Он остановился на кочке и с огромным облегчением стянул сапоги и носки, подкатывая светлые штанины и медленно ступая босиком в сочно-зелёную мокрую траву с мхом. Оказалось… приятно и тепло. Самодовольная улыбка озарила мальчишеское лицо, он оставил мундир и треуголку лежать на сапогах и пошлёпал дальше к деревьям, вглубь топей. Тёплая, градусов 27 по Цельсию, не меньше, мутная вода омывала щиколотки, земля пружинила, словно подушка. Повезло, что здесь не росло осоки, пырея или ещё какой острой травы. Нагнувшись, сорвав с земли и закинув в рот красную ягоду, кажется, клюкву, Томми сощурился и довольно замычал. Хорошее настроение было восстановлено. Даром, что ягода оказалась зеленоватой и неимоверно кислой. С благодушным расположением духа и окружение оказалось не таким ужасным. Да, было всё ещё жарко, но, оставив всё самое тяжёлое и жаркое из одежды, мальчик почувствовал небывалую свежесть и лёгкость. Глаза обвели луг, переливавшийся от жёлто-зелёного Крайола до золотистого. Сочная трава на смешных кочках проводила русло реки — сам водоём за зарослями не наблюдался, надёжно спрятанный от иссушливого солнца в тени — защите тех кого она питала. Запах болотной земли и примятой травы (из которой попадалось что-то очень ароматное, кажись, мята) окружал подростка, одновременно и кружил, и освежал голову. Томми поднял лицо к небосводу, кажущемуся таким далёким и огромным, и широко улыбнулся, опять с чвяканьем погружая ногу в тёплую влагу. Добравшись до окраины леса, он нашёл твёрдую землю, высокий правый берег затекающей в лес с луга речки, и зашагал вдоль неё. Босые ступни пружинили по прошлогодним листьям и мху, которые при каждом шаге словно «выдыхали» впервые за несколько недель, а то и месяцев. Мальчик задрал голову наверх. Высокие, намного выше, чем на заселенной территории, старые кроны (да и высохшие стволы) дарили блаженную тень, но всё равно между деревьями было ярко и солнечно. Зелёные листья и трава настолько освещались, что казалось, везде был только жёлтый-жёлтый свет. Вода теперь чётко видимой реки, извивающейся и разветвляющейся, но глубокой и широкой, слепила своими мелкими волнами-течениями. Зато теперь можно было наконец-то умыться и смочить одежду и волосы. Томми не собирался заходить далеко. Нашёл где погуще высокая растительность и деревья так и требовали расчистки да принялся за рубку. Алмазный топор быстро справлялся со своей задачей, инвентарь пополнялся стаками дерева. Большая половина пойдёт в сундуки его дома, но остаток, довольно значительная часть — в склады родной страны, Л’Манбурга. Парень, вообще-то, не мастак и не любитель сам добывать ресурсы, ни себе, ни, тем более, «в бюджет», просто Уилбур, фигура старшего брата и по совместительству президент, решил напрячь его эдакими «общественными работами» после того, как Томми спалился за «воровством» чужих вещей (он не воровал, он одалживал. Без возврата. Но уступить Уиллу в этот раз было правильнее проще, чем упереться быком и что-то доказывать). Иннит со смачным «дзынь» встромил топор в пень, беря передышку. Вытянул спину, сложил руки за головой и с хрустом всего позвонка покрутился в разные стороны, довольный видом местности, которая стала не такой уныло-запущенной и лучше просматриваться, а немногочисленные пеньки, более высокие, чем толстые и плоские, напоминали застывших гномиков. Томми довольно замычал. Кровь приятно разливалась по разработанным местам, он чувствовал себя тем неоновым браслетом, который начинает светиться, когда его ломают — прямо как парень сейчас себя. Оглядываясь через левое плечо, внезапно он так и замирает, скрутившись молекулой ДНК, с руками за головой, будто кто-то по ту сторону нажал на паузу при просмотре утренней зарядки. В подлеске на границе с равниной, шагах в ста, пасся белоснежный конь. Его шёрстка и грива блестели и переливались чуть ли не перламутром, а грациозные степенные движения не позволяли оторвать взгляд. Зверь был абсолютно безмятежен и на человека неподалёку, кажется, совсем не обращал внимания. Встретить и понаблюдать подобную красоту, никуда от тебя не сбегающую, в дикой природе было редкостью, поэтому Томми, проверив, насколько надёжно встромлен топор, медленно и тихо, чтоб не напугать, направился к животному. Не столько с целью приручить — седла при нём не было и до дома далеко, да и не думал он завести коня — а просто полюбоваться вблизи, возможно, даже погладить по ально** издали казавшейся мягкой, чистой, здоровой шерстке. К кому-кому, а к лошадям Томми относился исключительно положительно. Если кошек он не любил потому, что те были ленивые и бесполезные киски (да и в принципе он был больше по собакам), собак — за то, что те чуть что начнут агриться на любого, кто не хозяин, а если дикие — вообще караул, то лошади… Лошади были умными, благородными, невинными созданиями. Верными, как пёс, но не прилипчивыми и очень полезными. Надёжными друзьями, которым часто приходилось страдать от ненадёжности их безалаберных хозяев. Белый конь поднял голову от травы, спокойно смотря на мальчика огромными глубокими глазами. Парень остановился в десяти метрах, хмурясь от мелькнувшей смутной знакомости. — Спирит? — неверяще щурится Томми, отчего-то хриплым голосом зовя белогривого скакуна. «Так не может быть, он ведь умер». А вот на тебе — стоит, живой, красивый. Зверь коротко наклоняет голову, моргая, и мальчик поражённо узнаёт в этом жесте кивок. «Какие же лошади, блин, умные», — проносится в голове, когда парень, прочистив горло, начинает неуверенно преодолевать последние метры. Чем больше Иннит думал о том, что Спиритом этот красавец никак не может оказаться, тем больше находил в нём сходств с давно умершим питомцем Дрима, хозяина мира и главного противника подростка (легких врагов не выбираем). Тёмно-серый нос, очень светлая грива и немного темнее хвост, глаза цвета грозового неба под чёрными длинными ресницами, глядящие на мир с глубокой чуткостью, разумностью и грустью на дне небесной радужки… Томми застал не так много времени жизни Дримова коня, да и давно это было, но не вспомнить все эти детали сейчас не смог. Это не мог быть тот Спирит. И в то же время не Спиритом этот скакун быть не мог. Может, какая-то реинкарнация? Такое вообще бывает? За мыслями он не заметил, что оказался, как говорится, «лицом к лицу». Они стоят вдвоём посреди жёлто-зелёного узлесья, как иллюстрация из какой-то детской книжонки. Томми, откинув эту ассоциацию, несмело поднимает руку и осторожно тянется к вытянутой голове. — Привет, — на губах парня расплылась рассеянная, но искренняя улыбка: в раскрытую ладонь приветливо ткнулся гладкий серый нос. Шёрстка оказалась мокрой, словно «Спирит» только что купался, но очень шелковистой. Подросток провёл пальцами и даже почесал короткую шерсть, отчего конь наслаждённо прикрыл глаза. Изо рта Томми начали вырываться счастливые смешки-выдохи от осознания полного доверия и отсутствия страха дикого красавца. Вблизи «Спирит» ещё сильнее походил на сошедшего со страниц какой-то зимней сказки принца зверей. Белоснежная, блестящая прозрачными каплями шерсть, свисающая до плечей грива, не спутанная, но очень густая, в неё было приятно зарываться пальцами, расчёсывать… И пах жеребец не потом и навозом, а болотными и луговыми травами, даже как-будто мятой, и смотрел так тепло-тепло и умно, что Томми, решив наплевать на всё — на отсутствие седла, на мифическую схожесть с мёртвым питомцем — решил во чтобы то ни стало хоть немного посидеть на спине такого сокровища. Хоть посидеть, даже не покататься. — Ты ведь не скинешь меня? Это будет не очень погчамп, — плавно мальчик «перетёк» от головы к холке скакуна, ведя рукой по шее и останавливаясь на изгибе спины. Конь внимательно наблюдал, не выявляя протеста, даже будто сам приглашал. Приняв это за согласие, Томми осмелел и, более не смотря в глаза «Спирита», начал силиться залезть на светлую спину. С кряхтением, но неубывающим энтузиазмом и божьей помощью (в роли бога выступил зверь, подтолкнувший парня под зад на последнем рывке) подросток таки взобрался и расположился на жеребце, почухав шею с обеих сторон от гривы, чувствуя себя на невероятной высоте, когда осмотрелся и увидел безмерно далеко: через всё поле, на лес, за которым где-то там был его дом. Иннит вдохнул полной грудью, раскрывая лёгкие, наконец-то без усилий. Здесь, в двух метрах от земли, даже воздух удивительным образом казался менее душным. Должно быть, со стороны выглядело потрясающе. Он, герой Л’Манбурга, в сорочке, штанах (во всём белом) и босиком, верхом на коне серой масти, похожем на почившего питомца Дрима. Хоть бери да рисуй в учебники по истории. Томми усмехается и тянется-было взяться за гриву, приготовившись прокатиться (раз скакун не был против наездника на своей спине), но вместо этого обнаруживает, что не может оторвать руки от шерсти на шее. Буквально… Ладони как будто приклеило суперклеем, даже текстура под ними стала какой-то… липко-мокрой и холодной. Конь оглянулся на парня со страшно мертвецким выражением в глубоких глазах… Ледяных глазах хищника. Томми занервничал, когда обнаружил, что не может оторваться и от спины животного, и вообще всем, чем касался зверя; и по-настоящему испугался, когда шерсть под руками стала превращаться в какую-то чёрно-серую липкую жижу, похожую и на глину, и на смолистое желе, и одновременно не похожую ни на что, однако холодящую кровь в жилах. Донедавна красивая морда стала обтекать, плотоядные глаза выпучились, голова стала похожа на череп. Уши удлинились и обвисли, а-ля антенны какого-то насекомого. Тело коня стало грузным, бесформенным, толстым, как у жабы или жука, да и вообще «Спирит» стал раза в два больше. Ужасно. Отвратительно. Мерзко. Леденяще страшно. Томми начал истошно кричать, хотя знал, что бесполезно: все друзья были далеко дома, на крик помощи — даже если каким-то чудом бы услышали за пару миль — не подоспели бы. Но инстинкт самосохранения был сейчас выше рассудка. Существо (называть ЭТО «конём» у мальчика не повернулся язык) осклабило свои дырявые, но на удивление лошадиные огромные зубы (впрочем, оно не могло не ослабить, поскольку осталось совсем без губ). «Дарованной лошади в зубы не смотрят», — не к месту прозвучал в голове поучительный тон Фила и на короткое мгновение захотелось нервно рассмеяться. Но от того, что произошло дальше, Томми даже перестал кричать от ужаса и его просто-напросто сковало: животное открыло свою уродливую пасть, и из глубин той донёсся, будто эхо в горах, самый настоящий, звериный вой. Это было непредсказуемо (Лошадь? Воет?!) и оттого более ярко, пронизывающе ледяными шипами аж до мозга костей. Когда почти не осталось мест с белой шерстью и руки погрузились в чёрную слизь по запястья, существо развернулось, переступая своими тонкими ногами с торчащими суставами, и удивительно быстро, большими прыжками, побежало к реке. Томми подкидывало, но он не мог теперь даже упасть со спины, что пугало намного больше, чем если бы оставался шанс грохнуться с двухметровой высоты — это было бы благом. Рыдания страха, отчаяния и мольбы о помощи неконтролируемо вырывались из горла; через слёзы, которые не мог утереть, парень всё ещё наблюдал красивую августовскую природу и равнодушно беззаботное солнце. Все вокруг счастливы, все вокруг греются. И посреди этой красоты такая безобразная слизкая холодная тварь. «Как всё это может быть реально?» — билось в готовой вот-вот обезуметь подростковой голове. Преодолев последнее расстояние по земле, зверь оттолкнулся от берега и махнул в реку. Плотность воды больно и неожиданно ударила в лицо. «Глубоко», — подумал мальчик, открывая глаза и видя, как отдаляется вверх светлая поверхность вместе с надеждой на спасение. Погодите… Ему же не нужно волноваться. Законы этого мира работали так, что ты погибал — терял одну из трёх изначально данных жизней — только когда тебя убивали руками игроков (свои руки тоже считались), но если ты падал с большой высоты, сгорал в лаве, был взорван крипером — ты просто перерождался, ничего не теряя; кроме времени и контроля разве что. Так может он сейчас просто позволит этой неведомой твари убить его, чтобы поскорее выбраться из кошмара? И Томми, переступая через себя, расслабляет тело, пытаясь успокоиться и не переживать, пока водяное существо издаёт какие-то гудящие звуки, что в воде разносились вибрациями намного сильнее. Скоро всё закончиться, да. Тварь его… съест (животный страх вернулся, но парень попытался затолкать его куда поглубже), или он задохнётся и потом просто проснётся в своей уютной кроватке. Расскажет эту историю Туббо и Уиллу, второй потреплет его по голове с привычным: «Ты такой дурак, Томми», они вместе посмеются — потому что Иннит, чёрт его дери, имел какую-то невероятную удачу постоянно влипать в уморительные абсурдные ситуации. Да, это ведь, в самом деле, смешно, ха-ха, видите, как ему весело? Прямо до смерти весело, хах…

Надо просто пережить и забыть, как страшный сон.

Чёрной толщи воды не было конца-края. Уши воспринимали звуки с задержкой и как-то смутно, нехотя. Нехватка кислорода сказывалась. Голова кружится, лёгкие горят и он вот-вот бесконтрольно откроет рот, чтобы обманчиво глотнуть кислорода, но его не окажется, везде будет только холодная тёмная вода. Руки и ноги засасывало глубже в существо, теперь он был захвачен по пояс. Томми в голове пел себе песни Уилбура, те которые повеселее. «Сейчас всё закончиться, сейчас всё закончиться, надо просто потерпеть», — как мантру повторял он себе, стараясь реально убедить… Никогда до этого не было так страшно и так… одиноко-пусто и холодно. Словно из него высасывали то ли кровь, то ли саму душу. Неожиданные резкие бултыхания воды сверху заставляют заторможенно открыть глаза. Едва различающим взглядом парень апатично замечает какое-то постороннее движение («боже, оставьте меня в покое, когда это уже закончится»), существо трепещется и взвывает, и что-то хватает за шиворот и тянет, кажется, к поверхности, но мальчик уже был почти без сознания и не был точно уверен. Ему показалось, или перед отключкой он увидел чёрные дугу-улыбку и глаза-точки на белом фоне?