Келпи

Из темноты, в которую затолкала боль, его вытягивает она же: что-то резко толкает на грудь сверху, адски вдавливая в землю с такой силой, что Томми задумывается, где останется вмятина: на земле или грудной клетке. Всё это произошло за секунду, а после нутро потребовало вывернуться, и Иннит закашлялся водой, точно бы снова захлебнувшись, если бы чьи-то большие руки спасительно не перевернули на бок, давая влаге вытекать на траву. Голова раскалывалась, лёгкие горели, всё пекло диким жаром, особенно дыхательные пути, а конечности словно наоборот отмёрзли и онемели, короче, в лихорадке бывало лучше. После того, как кашель закончился, его так же аккуратно уложили назад на спину. Воздух. Кислород… Больно, но какое же это удовольствие, чёрт дери, дышать, просто дар божий. Слава небесам, здоровые ощущения и контроль над телом быстро возвращались. «Спасибо», — прошептал он синими губами, стучащие зубы не дали сказать ровно, но парень надеялся, что (пока) неизвестный спаситель его понял. Большая тёплая рука легла на лоб, и Томми точно понял, что это не кто-то из его ближайших друзей, не Фанди, не Ники… Джек? Хотя не, тот бы не мог тут оказаться. Некто не из Л’Манбурга? Подросток открыл глаза и, узнав белый круг маски склонившегося над ним, тут же откинул чужую руку и потратил все силы, чтобы перекатиться подальше, с недоверием уставившись на фигуру спасителя и приготовившись было плеваться ядом, но его опередили. — Ну что ты подрываешься как ужаленный, лежал бы себе спокойно, — со вздохом раздражения говорит Дрим, запрокидывая назад мокрую ильную голову (не скрытую капюшоном, а значит… Да, он был без накидки, в одной кофте). Иннит каким-то шестым чувством понимает, что его не будут сегодня убивать и третировать, облегчённо откидывается на спину и опускает веки. Зря: перед глазами снова проносятся картинки ужаса, произошедшего пять минут назад, заставляя пробежаться мелкую морозную дрожь по телу. Из-за собственного состояния он пока не может заметить, что собеседник говорит слишком нетерпеливо, дёрганно и без задорного «Привет!» — совсем не характерно для себя. — Что за нафиг тварь это была? — с претензией — всё что угодно, лишь бы не выдать страх — хрипит мальчик и закашливается: связки пока отказываются нормально работать. Бойкотисты хреновы. А главное так вовремя. Дрим выжидает пару секунд, то ли для драматичности, то ли просто ждёт, пока пройдёт приступ кашля (с этой маской, закрывающей всё лицо, хрен поймёшь), а далее быстро выдает: — Спирит. — Хорошая попытка, но я не поведусь на подобную херню снова. Поверил уже один раз, — сплёвывает мул Томми, утирая рукавом рот и тут же жалея — рубашка была безнадёжно мокрая и в грязи, и от этого действия мул только сильнее растёрся по лицу. Мужчина не расщедривается на ответ, молча поднимается с корточек и отходит в сторону (подросток замечает там светло-зелёное пятно накидки Дрима), снимает перчатки без пальцев (левая ладонь перебинтована?) и кидает на землю, тянется руками к макушке и с щелчком отстёгивает маску; за ней стягивает мокрую, прилипающую к телу кофту. Томми не отрываясь смотрит в пшеничный затылок (а что, за неприятелями надо пристально следить; «держи врага ближе, чем друга», или как там), но нет-нет взгляд съезжает на слегка загорелую спину, покрытую немногочисленными шрамами, под которой слаженно перекатывались мышцы. Дрим не сгибая колени наклоняется, берёт накидку (сухую — очевидно, скинул перед тем, как нырнуть за подростком) и надевает на голый торс, тут же снова защёлкивая маску за затылке. Во всех его движениях скользила какая-то нервозность и резкость — на противовес обычной плавности, — что замечает уже слегка успокоившийся подросток. Томми был не остолоп, каким часто придуривался, и посему сразу смекнул, что изменения в давнем недруге не случайны. Произошло нечто, что выбило Дрима из колеи раздражающе нерушимой уверенности в себе, взволновало его и, возможно даже, напугало. Напугать Дрима — не неожиданностью, а опасностью — дорого стоит. Помнится, такое случалось только когда сервер ломался или кто-то нарушал (или грозился нарушить) первозданные правила. Даже когда Уилбур объявил, что хочет отделиться с другими европейцами от Дрим СМП, хозяин мира разозлился, впал в ярость и тут же приступил к решительным действиям. На сей раз он был растерян, не знал, что делать, и это явно раздражало его. Но и явно пугало. За время, что мальчик размышлял обо всём этом, объект его раздумий успел развесить на ветках сохнуть кофту (как он в такую жару в ней не спарился?), вернуться к спасённому и грузно сесть по-турецки, положа одну руку на колено, а вторую — на широкий подростковый лоб. Томми очнулся от своих мыслей, но конечность в этот раз не скинул. Так вроде даже (он ни за что не признается в этом) было уютнее, теплее. Вместо ненужных телодвижений подросток продолжил допрос, начавший казаться более важным после наблюдений за визави: — Зачем ты меня спас? — и правда. Это было нелогично, опасно («неужели Дрим рискнул собой ради меня?»), энергозатратно… Было что-то, о чём Томми не знал? Ведь смерть от природы — не отнимает жизни, это знали все. Дрим хотел сделать его своим должником? Зачем, если самое ценное для мальчика — музыкальные диски, которыми можно шантажировать — и так у него? Лучше бы уже дал умереть. — Потому что «эта тварь» не убивает, а высасывает жизнь. И я не уверен, что она не сможет за один присест высосать всё, даже если у тебя было бы три жизни. А у тебя всего одна. — Кого же мне нужно за это благодарить? — язвит Томми, на самом деле стараясь скрыть, что такая причина спасения заставила его внутренне сильно поёжится. Дрим поднимает голову на его лицо, очевидно впиваясь взглядом в голубые глаза, и убирает ладонь. Подросток ловит себя на разочаровании от пропавшего тепла на лбу, удивляясь подобному предательству тела. Но телу, похоже, было всё равно, к чьёму теплу оно тянулось, лишь бы сбежать от непонятного озноба, захватившего каждую клетку парня — даром, что вокруг стояла августовская жара. — Ты весь холодный, как ледышка, — мужчина берёт его кисть, Иннит, сцепливая зубы и глотая ненависть, сжимает в ответ, цепляясь за любые крохи человеческого тепла. Если бы Дрим вдруг решил обнять его сейчас (ну мало ли), мальчик вовсе не был уверен, что не станет прижиматься ближе, не то что оттолкнёт, как должен был бы. — Если бы ты только что чуть не умер в воде, тоже не был ифритом, идиот, — бурчит парень, пытаясь взять под узду стучащие зубы. Те отчаянно сопротивляются и вытанцовывают фламенко на весь лес. — Томми, ты сейчас сломаешь мне руку, — в тягучем, как мёд, голосе явно слышится усмешка. Подросток неловко опускает взгляд на их сжатые ладони и (нехотя) слегка ослабляет хватку. — Тебе поди попробуй сломай что-то, — стараясь не встречаться глазами с визави мямлит Томми, на что получает кряхтящий смешок противника. — Тем не менее, у тебя почти получилось. Где твоя верхняя одежда? Ты же вроде не расстаёшься с ней. Подросток, услышав оттенки пренебрежения к национальной униформе Л’Манбурга — большой гордости каждого её носящего, между прочим! — сразу автоматом выставляет иголки: — Ты тоже не сильно расстаёшься со своим… скафандром. — Это экипировка для выживания. У меня нет ненужного барахла. В отличие от ваших карнавальных костюмов… Это могло продолжаться до бесконечности, эти игры в «кто кого переумничает». Только в этот раз Томми был до ужаса напуган, ошеломлён, а Дрим понимал всю скрытую серьёзность ситуации, в которую они попали, и это вовсе не настраивало на бессмысленные пререкания. Через некоторое время Томми сидит, поджав колени к груди, в мундире без сорочки (та отправилась составлять компанию сохнущей кофте Дрима), с отрешённым видом жуёт давно остывшую жареную картошку и ждёт, наконец, объяснения происходящего от масочника, рассевшегося на пеньке. Мужчина устало проводит рукой по уже почти сухим волосам от чёлки назад, останавливаясь на шее. С глубоким вздохом он начинает: — Как бы это нереально не звучало, это действительно Спирит. — Тут я с тобой соглашусь, звучит нереально. Я понимаю, их можно спутать — вначале — но что-то не припомню за твоим конём способности превращаться в водяное чудище и жажду… Как ты там сказал? Высасывать жизни? — Вернее, я бы сказал, это то нематериальное, что «осталось» от Спирита и переродилось… сложно объяснить. Что-то вроде заблудшей души, обретшей физическую оболочку. Но в том, что это он — я не сомневаюсь. Я чувствую это. Ты ведь тоже почувствовал? Просто когда увидел страшный облик, решил отказаться связывать эту тварь с невинным погибшим созданием? Потому что это било бы больнее? Томми перестал жевать и застыл, с изумлением осознавая, что всё, что говорил сейчас старший — правда. — Не удивляйся, откуда я это знаю… — Дрим машет рукой, сгорбливая плечи. — Сам недавно… пережил. Три слова. Три несчастных слова, сказанных таким похоронным тоном, что Иннит заинтересованно раскрывает глаза и поднимает брови, подавляя в себе удивление тем, что масочник, эта неприступная крепость, перед ним показал себя… таким. Это случилось прошлым вечером. Привычно обходя территории, Дрим встретил его. Он стоял посреди залитого луга, красивый, как во сне. Дрим и подумал, что это сон — не может же, не может быть… Но всё это было реально. Спирит, его верный, умный друг, с такими до боли знакомыми серыми глазами с тёмной полоской на левой радужке и этой особой обволакивающей аурой красоты — масочник узнал бы его из тысячи. — Спирит… — ладонь ложится между глаз так по-родному подставленной морды, гладит лоб, поправляет белую чёлку, отросшую сантиметров на двадцать. Дрим неверяще смотрит в глубину таких выразительных грозовых глаз и чувствует, как в груди поднимается ком старой, казалось бы, давно угасшей, но вдруг снова воспламенившейся всепоглощающей вины. В глазах начинает щипать, но мужчина повторяет себе не плакать — под маской слёзы не вытерешь, а зрение нужно чистое. Он рвано вздыхает и приваливается лбом к белёсой шее, до боли в пальцах цепляясь за гриву. — Спирит… Он допустил эту смерть. Не сберёг. Не оказался рядом, пока скакуна разрывали монстры, пытаясь добраться до всадника. Он виновен во всех страданиях, что пережил его невинный питомец. — Прости меня, пожалуйста, прости, прости, прости… — полилось из развороченной раны на душе словами, не выражающими и пятую долю того, что чувствовал Дрим перед старым напарником, надёжным помощником, верным другом… Ему повезло не сесть на коня, в плен попала только левая рука, и парень смог высвободиться ещё на суше, используя меч с «Заговором огня». Единственной жертвой стала обожжённая ладонь, сейчас замотанная свежими (сухими), но уже пропитавшимися бинтами. Томми поморщился при виде жёлто-красного пятна на повязке, понимая, что рана не затянулась аж спустя без малого сутки — а в мире, где регенерация очень быстрая и требует лишь полной сытости, это было максимально ненормально и очень серьёзно. — Я остался здесь, сторожить его от других (или вернее, других от него) и попробовать изучить, чтобы скорее разделаться. Потому что оставлять его (как бы мне не хотелось этого Спириту) — значит подвергать опасности всех вас, и тут даже нет места для шуток. — Вот только на мой крик о помощи ты не сильно спешил, ублюдок, — гневно шипит Иннит, сверля взглядом исподлобья белую маску. Мужчина вытягивает подбородок, поправляя под шеей накидку, и шумно сглатывает. — Прости… Я опоздал, но не критически. Ты жив, и это главное. Но прости, что пришлось так долго переживать этот ужас. Томми удивлённо вскидывает брови. Да быть не может. Дрим извиняется? Перед ним? Запишите дату и время. Дрим собирает себя, выпрямляет осанку и уже твёрдо продолжает, от следующей информации заставляя подростка обратиться всего в уши и заинтересованно поддаться вперёд. Масочник рассказывает всё, что узнал, проторчав здесь всю ночь и пол дня, не смыкая глаз. Про то, что у монстра есть всего две формы, обычная лошадиная и чёрная чудовищная (днём преимущественно первая, но для существа одинаково комфортно в обеих), про небывалую силу, вдесятеро превышающую лошадиную, про путешествия зверя и возможность переходить из одного басейна водоёма в другой в поисках добычи, про (что странно для водяного существа) невосприимчивось к иссушающему солнцу и даже наоборот, какую-то любовь понежиться в денных лучах, про то, что он запоминает своих неудачных жертв и не подпускает к себе, что бегает он быстро и прыгает не хуже косули… — И наконец к интересному. Ночью зверь уходит в воду, залегает где-то на дне и, наверное, спит. По крайней мере, не двигается. А значит, это именно то время, когда он неактивный. Настолько, что, возможно, у меня есть шанс разобраться с ним… По крайней, сделать это нужно как можно скорее. Я ведь гарантировал жителям своего мира безопасность, а с ним речи о ней и быть не может — тем более, если он скоро найдёт центр СМП (я не исключаю такую возможность)… Поэтому надо как можно скорее… Сегодня, этой ночью… я сделаю то, что должен, — драматично подытаживает Дрим. — Охохо, с тем, что его надо побить, — Томми смеётся и хрустит кулаками, — я абсолютно согласен. — Ты не будешь драться. — Чего? Какого…? — Когда твоя блузка ещё немного подсохнет, оденешься и пойдёшь домой. Скажешь своим, чтобы закутали тебя в плед, дали чаю и посадили у камина. И пусть кто-то останется с тобой на ночь. — Дрим, сейчас тридцатиградусная жара. И я не какая-то ванильная девочка, чтоб меня закутывать в плед! — Верно, ты всего-навсего ребёнок, переживший один из самых страшных в своей жизни кошмаров. — Я не р-! — Ты видел себя? Ты и так весь дрожишь, а ночью в диких местах температура сильно опускается. Ты бы замёрз даже если бы не пытался в этот день стать русалочкой. Не будь дураком и хоть раз послушай старшего. — Дрим, во-первых, ты мне никто, а точнее даже враг, которых я точно не слушаю, а во-вторых, я прошёл через революцию, думаешь, меня напугает какая-то лошадка? Пффф, не надейся! — мальчик складывает руки на груди, гордо вздёргивая подбородок. — Томми, сейчас не время что-то доказывать. Пожалуйста, не будь эгоистом и возвращайся в Л’Манбург, ради своей же безопасности. Подросток надувает губы. Всё это так не похоже на Дрима, которому обычно наплевать на других или в радость посмеяться над их неудачами, что под такими уговорами хочется реально взять и впервые послушаться. Если бы это было только дело принципа, может, Иннит бы и пошёл домой — в конце концов, он тоже понимал, что с ним не всё в порядке. Но ведь было ещё любопытство! И от этого отступать уже было нельзя. — А может, я не эгоист, а как раз искренне хочу помочь. В любом случае, я остаюсь. Дрим пять секунд смотрит на него, а затем со вздохом опускает голову, цедя сквозь зубы: «Несносные европейцы», и Томми — всё ещё не до конца веря в свою удачу — понимает, что одержал победу. Что ж. Да здравствует ночь, полная приключений.