Стать Человекобогом.

..."И что же Вы теперь, Алексей Нилыч, делать собираетесь?" – тревожную тишину разорвал вопрос, заданный с таким нарочитым безразличием в голосе, что не составляло ни малейшего труда понять, в какой панике находился мужчина. Слова долетели до сознания Кириллова не сразу, а будто медленно прорываясь сквозь плотное желе, коим стал ощущаться для него воздух. С сотню раз пропустив вопрос по кругу через каждый уголок мозга до языка и обратно, разложив его на отдельные звуки, он дрогнул всем телом, и глаза его вновь засияли тем жутким, но таким манящим огоньком. Идея Только она заставляла бедного инженера чувствовать жизнь. Только она могла заменить ему и сон, и еду, и, если понадобится, воздух, и саму жизнь. – Такие люди... – голос дрожал, а руки бешено метались в воздухе, рассекая его так, что, казалось, был слышен звонкий свист – Такие люди жить не должны. Против бога он поступил. – А Вы, стало быть, в Бога уверовали? – насмешливость в этом голосе будоражила ярость Кириллова. – Бог внутри нас. Каждого из нас – справившись с эмоциями, как ни в чём не бывало продолжал тот – И внутри меня, и внутри Вас... И внутри него. Но Верховенский бога внутри себя убил своей идеей. И человека он в себе убил. И нет в нём более ничего. – А в Вас что же, Кириллов? Сильно ли Вы лучше? – Общий наш знакомый, так печально закончивший жизнь свою – глаза обратились к потолку на мгновение – сказал бы Вам... Ох, да Вы и сами наверняка знаете, что. Но я скажу немного другое... – вдохновенно сверкнув самоцветами глаз и набрав носом побольше воздуха вперемешку с кружащей в последних лучах солнечного света пылью, он был готов вещать об Идее сколь угодно – Жизнь его бесполезна была и исполнена страданий. И в жизни людские Пётр Степаныч приносил только боль и горе. И не придёт он к душевной гармонии ни здесь, ни в ином любом мире. И идея его губительна, понимаете? – А Ваша? – А моя... – и снова глубокий вдох, и снисходительный взгляд устремляется на бледное лицо Николая – Моя... Стремление к гармонии вечной и чистой не может быть пагубно! Жизнь человеческая - что это? Воля Бога. Вот только Бога сам человек и выдумал. Да только лишь затем, чтобы жизнь свою оправдать и обосновать. И противостояние ей - акт абсолютного своеволия. Понимаете Вы меня? Абсолютного своеволия! Противостояние надуманному Богу приведёт к гармонии и вечной жизни. И я..да я жизнь отдать готов на это! Чтобы стать Человекобогом! – Богочеловеком? – Нет, Человекобогом. В этом вся разница. – И почему же Вы этого ранее не сотворили, коли так идея хороша? – Ставрогин явно не воспринимал рассказов всерьёз. – А потому что у меня, Николай Всеволодыч, и в этом мире предназначение не исполнено ещё осталось – как ужаленный, сорвался он с места и, моря мелким бумажным мусором, стал на рабочем столе откапывать в горе неудачных чертежей и пустых бумажных листков свой чертёж – Это дело моей жизни! Понимаете Вы или нет?! Я полезен стану человеческому обществу! В руках инженера сворачивающийся самопроизвольно, как бы по привычке, в трубку лист. А в этом листе - вся его жизнь. Мост, необычайный в своей задумке, размещается на нём, и каждая деталь в нём так и манит, так и заставляет задуматься о могуществе Человека. Глаза из-под смольно-чёрных волос Ставрогина не могут никак преодолеть это притяжение. Он и сам не смог бы этого объяснить... И улыбка, такая искренняя и такая безумная, играет на тонких иссушенных губах инженера. – И только лишь мост бы построить... Тогда уж и барабан заряжу на все шесть пуль! – ударив в запале по столу так, что все рисунки и проекты на пару мгновений взлетели на воздух, Алексей Кириллов вдруг расхохотался. Всё его тело неестественно тряслось, а глаза до сих пор горели жаром Идеи и нездорового азарта. "Не заварите ли нам чай? Всяко приятнее становится общение за чашкой вашего восхитительного чая!"– дабы отвести от волнующей темы беззаботно произносит Ставрогин, всеми силами стараясь не смотреть в лицо приятелю. Таким устрашающим оно было в тот момент... Безумие на те пару минут повергло в абсолютное поражение Разум. Однако стоит только услышать ему про чай, как за маской безумия встаёт с колен всё человеческое, что, казалось, было вытеснено безвозвратно. И Кириллов, вдруг вернувшись к жизни, отложил чертёж с присущей ему только в самом спокойном состоянии осторожностью обратно на дубовый стол, водрузив его прямо на гору всевозможной макулатуры; вышел он из комнаты и пропал в небольшом светлом помещении кухни. Николая Всеволодовича обуревала тревога. Он был готов, казалось, ко всему, но только не к такой реакции приятеля. А ведь именно он был виновен в прекращении праведной жизни Ивана Шатова. И эта мысль, обрушившись, как сосулька, на черноволосую голову, проникала в самую глубь, в самое нутро. Не сам ведь Верховенский его убил. Не только лишь по своему намерению. И не того Алексей Нилыч за убийцу принимает. А с настоящим убийцей беседы ведёт. Чай ему заваривает. Подумать только... Кириллов застал гостя глядящим прямо перед собой, обхватившим голову руками и ерошащим густые волосы, напоминающие практически вещественную, ощущаемую тактильно темноту беззвёздной августовской ночи. Напугать его было никак нельзя. И, поставив старый пузатый чайник на самый край маленького кофейного столика так, что при каждом движении воздуха он грозился с грохотом опрокинуться на пол, расплескав по его поверхности ароматную золотисто-коричневую жидкость, инженер лишь пожал плечами и снова скрылся за углом в поисках любимых чайных чашек с нежным цветочным узором. Его улыбка источала такую лёгкую, неуловимую тоску, что любому, кто знал Кириллова, становилось тошно, как только он её выказывал. Его жесты были филигранны, но притом скованны и самую малость неловки. Его тусклые глаза вкупе с улыбкой производили впечатление совершенно гнетущее. И Ставрогин изучал его. При любой возможности. Даже сейчас, отвлекшись от душевных самоистязаний. Инженер не был для него открытой книгой, как Шатов или Верховенский, нет-нет. Наоборот. Вечно казалось, что он что-то прячет. Была в нём, в его поведении некая скрытность. И решить такую загадку - лучшая задача для пытливого ума скучающего интеллигента.