гореть

Юнги рвёт очередной лист. Сначала сминает его, со злостью впиваясь ногтями в бумагу, а потом с громким треском рвёт её, рвёт на мелкие кусочки, так, чтобы слова на ней превратились в мелкие обрывки чего-то невнятного. Хочется курить. У него в студии – пепельница, полная обожженных по краям фильтра бычков, несколько дешёвых пластиковых зажигалок распихано по углам и пачка сигарет в верхнем ящике стола. Но он знает: достанет одну – и сожжёт целую папку нот, черновых вариантов песен, стихов, заметок. Ему не жалко – написать всегда можно, да и не такие уж они и хорошие, раз, исчёрканные нервной рукой, лежат в глубине небольшого шкафа со стеклянными дверцами. Но в них – его память, в них он, оголённых, испуганный, открытый и беззащитный, а себя жечь не хочется. Хотя, думается, стоило бы. Он берёт телефон, кусает губы, глядя на своё отражение в исцарапанной поверхности – круги под потухшими, блёклыми глазами, нервно искривлённая полоска рта, мертвенно-бледная кожа. Кому такой нужен, спрашивается, если он даже сам себе противен, если он хочет от одного взгляда на себя заплакать, но заплакать не из жалости, а так, потому что на такого и взглянуть страшно. Зачем он нужен Чимину, если и себе толком не сдался? А Чимин такой, такой… просто такой. У него красивое тело – подтянутый живот с намёками на пресс, мощные ноги и крепкие бёдра, накачанные руки и лицо – век бы смотреть на искры вместо глаз и пухлые, порочные губы. Почему Юнги влюбился именно в него? Почему – в идеал, которого он не то что бы не достоин – просто никогда не сможет достичь? Почему, почему, почему? Юнги больно. По многим причинам: иногда физически, но больше – морально. Чимин его душит, он его отравляет, Чимин плохо на него влияет, хотя сам только и делает, что улыбается немного обеспокоенно и спрашивает, всё ли в порядке? Не нужна ли хёну помощь? Юнги всегда говорит нет. Потому что уже не поможешь, только если эвтаназию, да страшно как-то. Юнги себя не любит, а вот жизнь почему-то – совсем немножко. Возможно, на Чимине это немножко и держится, но он сам до конца не уверен. Юнги никогда не говорит напрямую, что любит. Это уже настолько очевидно, что слова – только усугубят. Чимин, вроде как, понимает. Кивает иногда сочувственно, но ничего не делает, и этим ничегонеделаньем разбивает его на сотню маленьких, никому ненужных осколков. Уж лучше бы кричал, лучше бы ударил, лучше бы сделал хоть что-то – хён ведь ужасный, отвратительный, аморальный, ну что же ты молчишь, зачем, почему, Чимин, пожалуйста, Чимин, не надо. А что не надо – Юнги сам не знает, ведь не молчит же Чимин в самом деле. Очень даже говорит. О фильме там, о сериале или дораме, иногда о книге, но чаще – о девушках. Это обычно актрисы, чуть моложе его, с тонкими, как спичка, ручками и ножками, талией, все такие крохотные, миниатюрные, с короткими волосами – или париками, кто их разберёт. И губы в красный любят красить, как будто бы разбили их прямым ударом кулака – ну, так говорит, или думает, исключительно Юнги. Он также думает о том, что типаж Чимина очень интересный – специфичный, но легче от этого не становится. Уж лучше бы молчал. Лучше бы, боже, молчал, заткнул бы свой рот чем-нибудь – да хоть юнгиевыми губами – и молчал бы, молчал бы так, чтобы не больно, чтобы тепло, может, или уютно, как умеет, например, с остальными. А с ним – не может. Всё время говорит, говорит, говорит – смеётся много и, похоже иногда, над ним, иногда жалуется на что-то, рассказывает тоже слишком личное, иной раз – о том, что слушать не хочется, потому что интимно и пошло. Но и губы-то у него такие – манящие своей развратностью, почему бы и не ими такое говорить? В самый раз. Юнги на грани. Чимин за ним зайти должен через пять минут, потому что на дворе уже ночь, а из общаги только он не спит – дополнительная тренировка – для агентства, секс с очередной девушкой – для Юнги. Он всегда знает, когда Чимин с кем-то спит – от него пахнет удовлетворённым наслаждением, женскими духами – слегка, и, от чего у Юнги ноги подкашиваются, потом. Он никогда не принимает душ после – то ли чтобы показать, выставить на всеобщее обозрение, мол, вот он я, смотри, у меня только что был лучший секс за всю жизнь, либо чтобы сказать без слов, как он умеет, едкое – неудачник. Неудачник, смотри, в кого ты влюбился – в того, кто на тебя без слёз не взглянет, в того, кто на тебя наступит и, не заметив, разотрёт в пыль, в того, кому на тебя наплевать ещё больше, чем тебе – на себя. Смотри, неудачник, издалека, хотя нет, можешь даже потрогать, всё равно сгоришь, дурак, а так просто отмучаешься быстрее. Естественно, Чимин так не думает, он ведь, к своей очаровательной внешности в придачу, добрый до невозможности – но пакостить любит до безобразия. Надо бы прибраться. Жаль, сил нет, ни на что сил нет. Чимин вплывает ровно в два двадцать два, и да, он – после очередного свидания, но раздражённый какой-то, смурной, мрачный. Юнги устало на него смотрит – мол, начинай свой спектакль, глумись. Вместо этого Чимин подбирает незамеченный Юнги кусочек бумаги под ногой. Рассеянно вертит его в руках, читает:

Люблю

И сминает его кончиками пальцев. Юнги истерически хочет засмеяться, но держит себя в руках, пока ещё в состоянии. - И сколько я должен написать тебе песен, чтобы ты на меня посмотрел? – спрашивает он вместо этого. Чимин улыбается змеиной улыбкой, глаза сразу же превращаются в щёлки, слова – в яд: - Пока можешь писать – пиши. Я не услышал ни одной из них. Он подходит к корзине, заполненной бумагой. Пинает её, наблюдает с размеренной удовлетворённостью, как её содержимое по всему полу ложиться настилом. - Вот они – твои песни. Такие же измятые и бесполезные. - Я бесполезный? – Юнги кривит губы в ухмылке и падает на колени, сваливается со стула, чтобы начать собирать бумаги. - Не ты. Твои чувства. Ты же знаешь, хён, прекрасной знаешь. - И именно поэтому сегодня ты не потрахался как обычно. Чимин сжимает губы и скрипит зубами – это слышно в тишине комнаты. - Она была хорошенькой, - начинает он. – Правда, не в моём вкусе: бёдра чересчур пухлые, грудь большая, мягкая – её было приятно трогать сквозь кофточку… Юнги не выдерживает: - Катись ты к чёрту! Чимин приподнимает бровь: - Мне уйти? Юнги кивает: - Уходи. Чимин смеётся – ночь у него явно не задалась: - Ты же понимаешь, что, уйди я сейчас, всё равно здесь останусь? Юнги кидает в него корзиной для мусора. И плачет, задыхаясь в слезах. Ну почему, почему, почему, почему именно – он? Почему Чимин? ПОЧЕМУ? - Я ненавижу тебя, я тебя ненавижу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Терпеть тебя не могу, слышишь, не могу тебя выносить, Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу. Чимин к нему подходит лениво, неохотно, садится рядом, но всё равно в подрагивающих руках – беспокойство. - Ты без меня жить не можешь, хён. Юнги воет в голос, Чимин ему рот затыкает ладонью и целует в лоб. - И всё же, - говорит он, - она была не в моём вкусе. Терпеть не могу платье, а у неё их – полный гардероб. Вот юбки – другое дело, главное, чтобы ножки лучше, чем у СНСД… Юнги закрывает глаза – Чимин его опять душит, опять убивает играясь. И начинает слушать.