гореть

Юнги поправляет очки на переносице указательным пальцем – глазами следит за строками на странице какой-то книги. Наверное, она про любовь, но больше – про одиночество, но, честно, он не знает – не так уж и понимает смысла написанного. Все его мысли не там, где должны бы быть – не на пожелтевших от времени листах, не на очередном блокноте с бесполезными, никому не нужными стихотворениями, не на письмах матери. Все они о Чимине. И, боже, это так бесит. Юнги раздражённо прикусывает губу – сначала слабо, еле ощутимо, потом всё сильнее, сильнее – до крови. Металлический привкус неприятно оседает на языке – он нервозно сглатывает накопившуюся слюну и морщится. Чимин. Вроде бы одно короткое слово, ничего не значащее имя среди миллиардов людей – но единственное, заставляющее сердце биться. Чимин. Которому всё равно, но – нет. Который любит женские юбки, капроновые колготки и ванильную туалетную воду. Который – по-своему, правда, - любит и Юнги. Любит на грани издевательства, больно любит, жестоко, невозможно холодно и раскалено горячо. Но любит ведь. Ох, чёрт. Зачем? Время три тридцать три, когда он поднимает взгляд на электронные часы в студии. Когда он думает о чиминовых губах, о том, какие они на вкус и как хочется их поцеловать. Сильно-сильно. До дрожи. Ах да. А ещё он их никогда не поцелует. Весело. Не то что бы это стоило его слёз, а, тем более, слов. Слёзы ведь никто не увидит, они – прозрачные, их легко не заметить, их легко игнорировать. Слёзы обычно делают из человека невидимку, и да, Юнги знает об этом на своей шкуре. А слова… слова, они вечны. Даже если обронить их невзначай в какой-нибудь шутке – их запомнят, их заметят, их будут обсуждать и осуждать. Если их написать… что ж, даже если изорвать бумагу в мелкую крошку, всё равно ведь останется один клочок, который сожмут чьи-то пальцы. Чужие пальцы. А потом… а потом эти пальцы приставят к виску – не к своему, сожалению, - и – стрелять, нажимая на иллюзорный курок. Поэтому невзаимная взаимность не стоила его слёз, а, тем более, слов. Но он всё равно потянулся за карандашом, глядя на посеревшую однотонную обложку книги. Плевать, что там стоит или не стоит, ему просто хотелось выть, а он, дурак, не мог – стыдно. Телефон пиликнул – сообщение пришло. От кого – даже думать не стоило. «Хён, заберёшь меня?» Чимин. «Я скину адрес». Чёртов Чимин. «Это недалеко от студии». Замолчи, пожалуйста, Юнги собирался писать, грёбанный ты эгоист. О тебе писать, а ты, конечно же, делаешь вид, что не знаешь об этом. «Конечно, Чимин. Пять минут – и я выхожу». «Отлично! Я буду ждать на остановке :)». Дурацкий смайлик. Глупый такой. Смеющийся. Юнги в сердцах бросает книгу на стол, за ним летит и карандаш. Пока он надевает пальто, он вдруг чувствует необъяснимое желание написать. И он пишет. «Ты не думал, что я могу спать?» «Но ты же не». «Всё же». «Я знал, что ты не спишь, хён. Ты никогда не спишь, когда нужен». Юнги чуть не разбивает телефон к чертям, но вовремя останавливает себя – третий за месяц, надо быть менее эмоциональным. «Мне нужен». Ух ты. Он пялится в экран добрых полторы минуты, пытаясь понять, что это такое. Вроде бы Чимин написал, а ощущение, будто бы мальчик со звезды. «Ты скоро? У меня начинают мёрзнуть руки». «Уже иду». И да, он идёт. К Чимину, который ждёт его на остановке, потному, пропахшему сексом и женскими духами. Книгу всё же пихает в рюкзак – с собой, а после вручает её Чимину, который улыбается ему усталой улыбкой – лишь уголком припухших от поцелуев губ. - Что это? – сонно спрашивает он, прислоняясь к юнгиеву плечу виском. Можно подумать – издевается, и, вероятно, так и есть, но Юнги думает, что Чимин просто слишком устал сегодня, поэтому позволяет ему сделать это, а себе – обнять за расслабленные плечи неловкой, одеревенелой рукой. - Книга. Я так и не понял, про что она. А вдруг ты поймёшь и объяснишь. - Тебе? - Своим француженкам. Чимин смеётся, и смех – тёплый. Юнги обжигает свою душу об него, но этот короткий миг, когда она только загорается, грея и ещё не причиняя боли, стоит того. Стоит всего этого мира и улыбки Чимина. Это отвратительно. Чимин на него не смотрит – только на обложку, и Юнги запоздало вспоминает, что там – кусочки, не стёртые ластиком. Его мысли, но больше – чувства. Но поздно уже вырывать книгу из рук, поэтому он просто закрывает глаза – время рассвета настало, город поддёргивается туманной розоватой пеленой. - Где же ты? Я вернусь уже ночью… - Чимин забавно морщится, а потом вновь смеётся, ногтем возя по карандашным буквам. – Как будто бы меня спрашиваешь, хён. Как хорошо, что уже утро, и это не про нас. Юнги улыбается, отворачиваясь. - Ага, - соглашается он. – Не про нас. Первый солнечный луч слепит его неожиданной вспышкой. Слеза, убеждает он себя, катится именно поэтому. Он всё ещё улыбается, когда говорит: - Я знаю, тебе на меня всё равно. - Но это неправда, хён. – Чимин звучит искренне удивлённым. – Ты же знаешь это. Мне никогда не было всё равно. - Знаю, - Юнги не глядя трепет его волосы замёрзшей рукой. – Поэтому можешь думать, что это не про нас. Всё равно я никогда не даю этим песням жизнь. Чимин молчит, лишь, кажется, прижимается виском сильнее к костлявому плечу, будто бы стыдясь чего-то, а Юнги всё ещё не смотрит на него. Его взгляд прикован к небу. Там, на востоке, солнце. И на сегодня, пожалуй, этого достаточно, чтобы жить дальше.