гореть

- Юнги-хён? Голос Тэхёна хриплый: наверное, он спал, думает Юнги, задумчиво разглядывая экран телефона. Ну, конечно – время позднее, хотя и не так, чтобы очень уж – всего-то пять минут первого. Юнги обычно в это время только на середине процесса – создание музыки, написание текстов, мысли о Чимине – типичные будни, в общем-то. Но Тэхён уехал к родителям сегодня, дорога должна была умотать его, а если и нет, то миссис Ким с её неуёмной заботой и счастьем – точно. - Хён-а, - отзывается он полушёпотом, сам не зная почему. Стоит-то он на балконе общаги, пустой к тому же, потому что все на выходные куда-то разъехались или просто ещё не вернулись. Перед ним – ночной Сеул, как на ладони, мерцает неоном вывесок, шумит отрывками песен из колонок, наполняется скрипом колёс об асфальт – Юнги, хоть и своеобразный поэт, но название этому необъяснимому звуку дать не может, поэтому – скрип, будто бы они в веке этак девятнадцатом, с повозками там, с лошадьми, где-нибудь в Европе – не здесь. Здесь, несмотря на ветер, на шум жизни – одиноко и душно, хотя Юнги ночной Сеул любит всей своей никчёмной, жалкой, израненной душонкой. – Ты разве не в Тэгу? - Именно здесь, - усмехается Тэхён искажённым голосом. От его баса становится немного теплее где-то в груди: Тэхёна он тоже любит. – Но Чимин, кажется, забыл об этом. Ну, вот опять. Сколько от чумы не беги, она всё равно настигнет, даже если ты запрёшься на балконе общаги. Юнги вздыхает. Закурить бы сейчас, да сигареты в студии остались, а идти туда – последнее, чего ему сейчас хочется. - Забери его, а? – басит Тэхён умоляюще, и Юнги поражается, как быстро меняются приоритеты в его жизни. Секунду назад он не хотел идти за пачкой ментоловых в соседнее здание, а сейчас уже мысленно умирает от того, куда ему надо будет отправиться на поиски мальчишки, укравшего его мягкое сердце. - Я знаю, - видимо, Тэхён расценивает его молчание немного не в том ключе, - я знаю, что поздно и что ты, скорее всего, спишь, хотя когда ты в последний раз ложился раньше трёх? Но, правда, мне понятно твоё нежелание, но это, вроде как, не так далеко, да и тебя он послушается… я бы сам, хён, но поезда так быстро до Сеула не ходят. Зато самолёты летают, с неохотой думает Юнги, отрывая взгляд от сменяющихся секунд. Вон там, где-то в гуще этой жизни, сейчас Чимин. И никакой Юнги ему явно не нужен – ему и без него хорошо. Чимин Юнги тоже не нужен, потому что со временем привыкаешь к своей ненужности в чужой жизни, ну, или учишься жить с этим осознанием. Юнги в своём сознании уже настолько преисполнился, что ему абсолютно всё равно, с кем там Чимин сегодня и какая у неё грудь, какая одежда или макияж, как у неё широко разводятся ноги и… и… видимо, в сознании он преисполнился не до конца, приходит он к выводу, когда слышит обеспокоенное Тэхёново: «Хён, ты чего так дышишь? Плохо?» - Плохо, - соглашается Юнги не задумываясь. – Очень. Но я схожу. Тэхён что-то лепечет про его состояние, мол, если плохо – напишу Намджуну, оставайся дома, отдохни, восстановись, у нас скоро промоушен, все дела, но Юнги только говорит: - Спокойной ночи, Хён-а, - и, чуть помедлив, добавляет, - только адрес скинь, прежде чем спать. Гудки какие-то невыносимо громкие, даже на фоне ночного Сеула – глушат. Влюбиться бы ему в Тэхёна, мягкого такого, словно мишка плюшевый, тёплого, уютного. Вот где – счастье, вот где – взаимность и вечера с какао в пледе. Но нет. Нет. Когда всё было так просто, когда он вообще влюблялся в кого-то, кто – Нечимин? Когда он вообще влюблялся в кого-то, кроме? Да никогда. Юнги всё же кричит – громко, на одной ноте, до хрипа. Но никто его не слышит – там, в Сеуле, своя жизнь, которая его обходит стороной.

***

Чимин ждёт его у какого-то клуба, такого задрипанного на вид, с орущей попсовой музыкой и блюющими у стен посетителями, где-то то ли во дворах, то ли хрен пойми где – Юнги успевает два раза свернуть не туда в бесконечных переулках, поэтому бесится чуть больше обычного. Ждёт Чимин, во-первых, не его, а, во-вторых, не один – рядом жмётся какая-то девчонка в короткой юбке и намазанными кричащей помадой губами. Чимин обнимает её за талию, но лениво как-то, рассеяно – потрахались уже, что ли, думает Юнги, подходя ближе. Девчонка что-то шепчет Чимину на ухо, смеётся приторно сладко, у Юнги аж в глазах мутится от вида этой идиллии. - Поднимайся, - говорит он Чимину. Тот удивлённо вскидывает голову, и взгляд у него такой пьяный, осоловевший, дикий и тёмный, что Юнги понимает – нет, какой тут секс, максимум быстрая дрочка ручкой с аккуратным маникюром в застенках туалета. - А Тэхён? – слабо спрашивает Чимин, но, на удивление, слушается. Девчонка надоедливым прицепом поднимается с ним. - Утром уехал, ты же ему помогал чемоданы до вокзала дотащить, - шипит Юнги, хватая его за локоть. Чимин не то что бы в хлам, но где-то около, ну, может около «около» – стоять может, уже спасибо. Девчонку он выпускает из объятий, она его отпускать не хочет и виснет на плече. Юнги это в любом раскладе не нравится, а тут ещё стой и удерживай два пьяных тела – так себе радость, если честно, поэтому он делает два шага к стене, которая кажется наиболее чистой и неоплёванной, и прислоняет к ней Чимина. Тот устало смотрит из-под опухших, покрасневших век, но не возмущается. В отличие от девчонки. - Оставьте нас! – пискляво восклицает она. На самом деле голос у неё довольно приятный, просто для Юнги она всё – синоним к слову отвращение, а комаров он терпеть не может. - Милая, - говорит он ей спокойно, но в голосе открыто звучит пассивная агрессия, - дорогая, хорошая, давай простимся сейчас. Ты же забудешь об этом эпизоде, верно? Девчонка смотрит на него, как жертва на удава, - заворожено, со скрытым страхом. Чимин рядом странно выдыхает, Юнги старательно на него не оглядывается, подавляя беспокойство – вдруг плохо? Хотя если забрать попросил, то да, действительно плохо. - Забудешь ведь? – смягчается он, а то мало ли, они всё же личности медийные, надо как-то подавлять свою агрессию. Она кивает, и Юнги с благодарностью отпускает её предплечье – сам не заметил, как схватил девчонку, благо, не до синяков, а то знает он себя. Чимин за его спиной то ли умирает, то ли собирается присоединиться к обычной деятельности завсегдатаев данного заведения, но Юнги сначала долгим взглядом провожает девчонку до поворота – непонятно какого, их тут так много, поэтому он не знает, уходит ли она на самом деле… в принципе, ему плевать, главное, что балластом она к ним не прицепилась. - Ты… - говорит ему Чимин. Весь он какой-то раскрасневшийся, со стеклянными, блестящими глазами и дрожащими от напряжения бёдрами (Юнги, честно, не пялится). - Что такое? – глухо спрашивает Юнги, увлекая его за собой за куртку. Чимин валится на него от неожиданности, но у Юнги опыт – и не такое бывало, он не даёт Чимину упасть, а просто ставит его как можно более ровно рядом с собой, проходится ладонями по его одежде, приводя в божеский вид потную рубаху. Это будет сложно, обречённо вздыхает он, стараясь не думать о том, что у Чимина затвердели соски – наверняка от холода, всё же не так уж и тепло майскими ночами. - Туда, - вдруг говорит Чимина, и Юнги настолько не ожидает от него такой неуёмной прыти, что позволяет утянуть себя в какой-то переулок. Здесь не воняет, спасибо и на том, но на душе как-то не спокойно – фонарь в самом конце этого то ли проулка, то ли закутка, так что подслеповато щуриться приходится, чтобы Чимина разглядеть. - Какого чёрта ты начинаешь… - Юнги хочет скрестить руки на груди, но получается только задохнуться, потому что Чимин его целует, припечатав затылком о кирпичную стену. Наваливается всем телом, одну руку на плечо, другую – в волосы, и целует, целует, целует, жадно так, как будто… у Юнги разрывается сердце, любит. - Бесишь меня, - хрипит Чимин ему в губы. – Раздражаешь. Замолчи. Юнги снова задыхается, но уже от возмущения. Замолчи! Вы поглядите на него – замолчи! Да Чимину бы самому помолчать, а ещё лучше – рот с мылом промыть, предварительно зарядив кулаком по пухлой губе. Он и так – молчит, всю свою грёбанную жизнь молчит, чтобы Чимину удобно было, чтобы неловкости никакой, чтобы, как и раньше, шутки и смешки, и глаза в глаза. Замолчи… а он ещё, дурак, что-то там про любовь думал. Мечтал, как будто над городом – белые ночи, а они – а мостовой, а рядом – река. Дурак. Чимин об него трётся, нахально так, дерзко, до одури возбуждающе, хнычет ему в плечо, руками обхватывая сначала шею, позже – поясницу, начиная потихоньку сползать. Юнги, несмотря на подавленное состояние, не может не реагировать в ответ: в отместку больно кусает его за мочку уха, слушая тихое шипение, перерастающее в стон, пытается подхватить под мышки, но получается в ответ невнятное, но явно неодобрительное мычание. - Я тебе… - говорит Чимин, упираясь ему носом в живот, - я тебя… Юнги запускает ему руку в волосы, тянет за выгоревшие пряди вверх – поднимает. Чувствует себя перевозбуждённым, но Чимином пользоваться не намерен – а именно так ему представляется сложившаяся ситуация. Он же, мать твою, Чимина любит. Тот его – нет, с этого, наверное, и стоило начинать, поэтому трахнуться в подворотне для мелкого – как два пальца, но у Юнги-то – чувства, у Юнги всё – с душой, поэтому – нет. Чимин хнычет – слёзы в уголках его глаз ловят отблески тусклого фонаря. Пьяный, осоловевший от желания и похоти взгляд Юнги старается игнорировать. - Вставай, - говорит он. Голос его слегка дрожит, но это от холода, да, точно от него. – Пойдём домой. - Нет, - Чимин упирается в его бёдра ладонями, перемещает их на выпирающие тазовые косточки в попытках удержаться в том положение, в котором хочется ему, - на коленях перед хёном. – Нет. Я тебе… я хочу… нет… я должен… - Просто встать ты должен, - раздражённо выкрикивает Юнги. В неожиданной глухоте подворотни это кажется чересчур громким. – Встать и не сопротивляться. Чимин, послушай: шутки шутками, а я три дня не спал нормально, всё носился с этой дурацкой песней, чтобы её довести до абсолюта. И ты не даёшь мне заслуженного отдыха, ломая комедию непонятно какую и непонятно зачем. Вставай, чёрт возьми. По задумке, Чимин встаёт и приваливается к нему, бурчит извинения и позволяет себя дотащить до ближайшей остановки, после – посадить себя в такси и отбуксировать к общаге. В реальности Чимин возится с пряжкой его ремня, чертыхаясь, бьёт его по рукам и говорит: - Я тебе отсосу, - глупо хихикает, когда видит круглые от ужаса глаза Юнги. – Нет, не так. Ты трахнешь мой рот, - и облизывается в предвкушении. Окей, ладно, это горячо по многим причинам – Юнги не раз задумывался об этом, по правде говоря, но вместо того, чтобы привалиться к стене и позволить этому похотливому юнцу закончить начатое – Юнги бьёт с силой и наотмашь, отстранённо радуясь тому, что снял все кольца перед выходом. - Рот свой закрой, - грубо бросает он, разглядывая заалевшие костяшки. – Прежде, чем говорить, люди обычно думают, Чимин. Тот ёжится от холода его голоса ли слов – не важно, главное, что не плачет. Прекрасно понимает, что получил за дело, трёт с силой место удара, шипя от боли, прикладывается щекой к асфальту – он холодный, и от этого хорошо. Юнги чувствует, как раздражение затапливает его удушливой волной. - Кожа потом будет шелушиться, - сердится он, - если ты не закончишь свои тупые обжимания с асфальтом. Чимин смотрит на него побитой собакой, кивает, словно маленький и самый послушный ребёнок на свете, поднимается, пошатываясь. Вид его, печальный, растрёпанный, возбуждённый, что-то задевает внутри Юнги, что-то такое, от чего нестерпимо хочется зарыдать в голос, обнявшись с дураком-Чимином. Но Юнги держится, просто протягивает Чимину руку, стараясь не обращать внимания на болезненное возбуждение, ждёт. Тот его ладонь хватает, словно бы он тонул, а ему круг кинули, да не просто круг, а целый корабль со всеми удобствами. Никто из них не извиняется. Чимин к нему притирается, ластится, сжимает пальчиками чужие. Лишь говорит хрипло: - Отведи меня домой, пожалуйста. И Юнги не знает, кому из них сейчас больнее.