Любовь во время зимы

      В палатке с низким потолком у хирургического стола, чуть сгорбившись, стояла невысокая фигура хирурга. Рядом с врачом суетилась сестра, подавая инструменты. Вновь, раз за разом слышался методичный противный металлический стук — это падали извлечённые из раны осколки в цинковый тазик на полу. В тесном душном помещении то и дело слышались отрывистые усталые команды, которые было сложно расслышать из-за шума примуса, без перерывов кипятившего воду. Из-за безразмерного халата, желтоватой медицинской маски, закрывавшей лицо и шапочки, покрывавшей голову хирурга, было сложно рассмотреть лицо и определить, женщина это или мужчина. И вот, врач разогнулся, сдёрнул с лица маску, обнажая миловидное, совсем юное лицо и поднимая на раненного тяжелый усталый взгляд покрасневших глаз. Сколько она уже оперировала? День? Два? Кажется, девушка сбилась со счёта или не считала вовсе, было не до этого. Ноги едва держали, глаза резало от усталости и света, что падал на поверхность стола, хирург даже не могла их закрыть, было слишком больно. Вот уже день за днем с фронта в их медсанбат подвозят всё больше и больше тяжело раненых солдат, поэтому ей, как одному из немногочисленных хирургов, было совсем не до сна. — Я закончила, — и медленно, осторожно, чтобы не оступиться, врач шла на затёкших ногах к умывальнику, чтобы смыть кровь с рук и снять заляпанную алыми и бурыми пятнами униформу. — Анна Николаевна, — обратилась к девушке сестра, женщина средних лет, — Наши раненые закончились, — доктор кивнула, проводя влажными ладонями по лицу, вытирая лоб от липкого пота. А женщина замялась, стоя у входа в палатку и глядя в сторону, не зная, как заговорить с хирургом, сестра нервно сжимала пальцами подол передника, поглядывая за полог тента. На улице во всю разбушевалась пурга, надрывно завывая и скрывая за пеленой снега деревья и не давая рассмотреть ближайшие жилые помещения в округе, в который сейчас, скорее всего, уже спали фельдшеры и другие сестры. — Что-то случилось, Надежда Ивановна? — девушка подошла, выглядывая из палатки, и невольно вздрогнула. На носилках на снегу лежала женщина, на первый взгляд, казалось бы, ничем не отличающаяся от предыдущих её пациентов, но присмотревшись, врач заметила иной оттенок формы, серый, и чёрные погоны. Кажется, со знаками высокого звания. Вроде бы, майор, — Что здесь делает немка? — Анечка, её совсем недавно принесли партизаны, совсем молоденькие, — голос сестры звучал надрывно и с трагичными нотками, — Сказали, что она застрелила нескольких своих, спасая их. Так и получила пулю в плечо, — и только сейчас девушка рассмотрела в узкой полоске слабого света из палатки медленно расплывающееся по серому кителю тёмное пятно крови. Кажется, что снег у плеча немки тоже уже окрашивался в розоватый оттенок, — Я понимаю, заведующий госпиталем будет в ярости… — с какой-то обречённостью в голосе проговорила Надежда Ивановна, глядя на бледное лицо женщины.       В тёмных, коротко остриженных волосах немки путались крупные хлопья снега, ресницы той едва заметно трепетали, а всё тело женщины била мелкая дрожь от холода. Лицо было совсем белым, местами измазанным сажей и копотью, а губы — абсолютно бескровными, и в груди Ани неприятно тянуло от этой картины. Брови раненой то и дело изгибались в болезненном выражении, и в конце концов, немка хрипло закашлялась, ещё сильнее морщась от боли в плече. Девушке стало совсем жалко эту женщину.       Кажется, Анна Николаевна приняла решение почти сразу же, но всё же на мгновение задумалась: отношения с главным врачом этого госпиталя у неё не сложились с самого начала их совместной службы. Хирург-женщина, как он считал, было абсурдным явлением, поэтому Аня, как никто другой, получала за все оплошности в работе сполна. Главврач и так относился к девушке предвзято и с явным скептицизмом, поэтому окончательно портить с ним взаимоотношения вовсе не хотелось, ведь они так и не сложились, даже спустя три года войны. Хирург вновь бросила взгляд на немку, что сейчас приоткрыла глаза, бросая на доктора пронзительный взгляд карих глаз, прожигающий насквозь. В голове тотчас же мелькнула мысль: эта женщина спасла жизнь детям, она рисковала собой ради них. Девушка вздохнула, коротко и жестко выдыхая: — На стол, — и тут же первая склоняется над немкой, чтобы взяться за ручки носилок. Сестра тут же, торопясь, берётся с другой стороны. Другие санитары уже спали, да и о том, чтобы вызывать их не могло идти и речи, ведь то, что сейчас делала доктор, на суде могло сойти за измену Родине. Анна щурится, вглядываясь в снежные вихри, но среди палаток ни намёка на человека, никто не стремился пресечь их самоуправство и напомнить о ценности медикаментов на фронте, ведь их не хватало даже в медсанбате, не говоря уже о санитарных отделениях, а ведь подвозить новые партии никто не обещал и было неизвестно, смогут ли подвезти лекарства вообще.       Как только голова немки касается операционно стола, она тяжело выдыхает, кривясь от боли, но не мешает Наталье Ивановне снимать с неё китель, пропитанный снегом и кровью, срезать криво замотанные бинты и проводить необходимые манипуляции. Хирург же отошла к рукомойнику, глядя на вновь нестерильные руки и чувствуя, как в нос снова бьёт знакомый и слишком привычный запах карболки. Кисти чуть пощипывает, и девушка морщится от неприятного чувства. В груди неприятно тянет от страха быть застанной в расплох за самовольством, от боязни того, что сейчас на её столе может погибнуть человек, но она вновь склоняется над столом, чувствуя, как глаза снова начинает резать от этого яркого света. А женщина, вновь взглянув на Аню из-под ресниц, заговорила по-немецки: — Вы чертовски красива, фройляйн доктор, — голос немки звучал хрипло, но на губах играла лёгкая усмешка. Девушка лишь бросает на женщину усталый взгляд и закрывает лицо марлевой повязкой, поднося к её лицу маску для эфирного наркоза. Но от этого комплимента, а может и просто бреда, в груди чуть затеплилось, после столького времени, проведенного на фронте, военврач явно могла немного понимать немецкий, научившись этому от солдат, которых оперировала все эти годы.       Хирург коротко говорит немке считать, а как только наркоз начинает действовать, склоняется над окровавленным плечом женщины, бегло осматривая рану. Не сквозная, где-то должна быть пуля, и девушка берёт со столика пинцет. Снова слышится противный металлический стук, снова в тазик падает окровавленная пуля, а за ней и несколько осколков, оставляя на цинковой поверхности ёмкости кровавые пятна. Рана выглядит серьёзно, некроз уже затронул ткани, и Аня начинает чистить, удаляя раз за разом всё больше повреждённых кожных покровов. Доктору казалось, что она уже слишком долго стоит у стола, перед глазами время от времени плыли круги, а руки судорожно подрагивали, когда девушка убирала инструмент от раны. Хирург с особой внимательностью накладывала швы, так же прилежно, как и в академии, и уже, наконец то, осматривает свою работу.       Вот, военврач заливает рану антисептиком, оставалось совсем немного, и можно было уйти отдыхать. Плотная повязка светлых бинтов ложится на покрасневшую кожу плеча, затягивая и скрывая ранение. Теперь оставалось надеяться на лучшее, надеяться на то, что немке повезёт, её плечо будет полностью подвижным, некроз не разовьётся вновь и она не погибнет от гангрены. Девушка вновь отходит к умывальнику, смывая с рук пятна крови, меланхолично наблюдая за тем, как вниз стекает вода бурого цвета, унося за собой чувство стянутости кожи. Только сейчас Аня понимает, что не ела она очень давно, ведь было совсем не до этого. Стоило хирургу закончить с одним солдатом, как почти сразу на стол грузили следующего, поэтому не было времени даже на то, чтобы присесть. — А куда её положите, Анна Николаевна? — притормозила девушку у самого выхода из палатки Надежда Ивановна. И доктор вновь бросила взгляд на женщину, что всё ещё лежала на хирургическом столе, склонив голову вбок. Её грудь размеренно вздымалась, дыхание стало тихим и спокойным, а лицо больше не искажала гримаса боли. — За ширму, — кивнула девушка на белую перегородку. К русским солдатам в палату немку было не отправить, слишком глупо и опрометчиво. За светлой изгородью стояла низкая походная кровать и Аня иногда спала там, несмотря на устав. Сил на то, чтобы дойти до палатки, которую она делила с фельдшером, зачастую не было. Сестра отошла обратно, к столу, разбирая инструменты и пересчитывая тампоны, а доктор вышла из душного помещения в прохладную темноту ночи, сбрасывая с себя окровавленный халат и оставляя его на бельевой веревке у входа, утром вещи должны были забрать в прачечную.       На кухне ещё горит свет, и врач направляется туда, в надежде, что с ужина осталось хоть немного перловой каши. Внезапно, Ане перепадает небольшая кастрюля каши на воде и большая краюха хлеба, и девушка пошла обратно, к своей пациентке через глубокие сугробы обратно в палатку, проваливаясь в снег почти по колено, и по пути начиная есть хлеб, оставляя немке половину — ей надо восстанавливаться после ранения. Сестра встречает её у входа в палатку, наблюдая, как врач сбивает с форменных сапог налипший снег и устало сообщая ей известие: — Немка пришла в себя, — девушка кивнула, проходя в палатку и ставя на тумбочку кастрюлю. «Слава Богу» — подумала про себя Аня, но вслух лишь сказала: — Идите отдыхать, Надежда Ивановна, — и доктор скинула обувь, проходя к раненой и слыша, как все дальше со скрипом снега удаляются шаги сестры. В палатке царит полутьма, лампы выключены, и девушка устало выдыхает, устраиваясь на шатком стуле у походной кровати, обращаясь уже к женщине, что вновь изучающе-пронзительно в упор смотрела на неё: — Как вы себя чувствуете, фройляйн майор? — всматриваясь в лицо немки, теперь уже без следов грязи. Раненая была красива: гладкая светлая кожа, немного резковатые черты лица, нос с горбинкой и эти карие глаза, будто бы видящие насквозь. Тёмные волосы окончательно растрепались, в полном беспорядке разметавшись по подушке, и Аня невольно вздрогнула, когда услышала приятный, немного хрипловатый и весьма низкий голос женщины: — Лучше не бывает, фройляйн доктор, — на губах немки вновь заиграла лёгкая улыбка, — Спасибо, что спасли мне жизнь. — Никаких поспешных благодарностей, — может это было и глупо, но суеверие докторов было повсюду, а особенно — здесь, в военном госпитале, где за время войны можно было или поверить в чудо, или вовсе разочароваться в высших силах, — И вам не стоит мне лгать, — под насмешливым вглядом раненой Ане становится совсем неловко, отчего-то она чувствует себя несмышленным ребенком. Немка молчит и лишь продолжает смотреть на девушку, рассматривая усталое лицо, глубокие тени под глазами и удивительно живые на этом лице глаза — серые, с голубоватым оттенком.       Стул противно скрипит, когда доктор подвигается чуть ближе, чтобы покормить пациентку, а женщина не делает ни малейшей попытки перехватить ложку. Она думает о чем то своём, устало сутулясь и опираясь на спинку кровати. Немка чуть хмурится отчего-то и негромко говорит: — Мне очень больно, фройляйн доктор, — и голос её звучит шелестяще, совсем как шум листвы, а Аня думает, что надо бы вколоть ей морфин, и на задворках сознания мелькает мысль о том, что раненую может стошнить. Безмолвно отставив в сторону кастрюлю, доктор на всякий подвигает к кровати один из цинковых тазиков, в каких обычно носили испачканные бинты в прачечную, и поднимается, чтобы подготовить лекарство для женщины. В сон клонит окончательно, но военврач не могла уйти в свою палатку, оставлять пациентку одну сейчас было нельзя, а попросить кого-нибудь остаться и проследить за ней не было возможности.       После укола, немка почти сразу же устроила голову на подушке, забываясь глубоким сном, а девушка и сама не замечает, как невольно склоняет голову на другую половину подушки, неловко и неудобно согнувшись, и мгновенно проваливается в сон, перед этим едва замечая, что раненая перевернулась на другой бок, разворачиваясь лицом к Ане. И на мгновение, доктору вновь мерещится этот пронзительный взгляд карих глаз, что внимательно изучает ее, подмечая каждую, даже самую малейшую особенность.       Утро ворвалось слишком резко, встречая доктора головной болью, затёкшей шеей и тянущей поясницей. Аня повернула голову, видя на другой половине подушки растрепанную темную макушку. Девушка поднялась, чувствуя, как хрустят позвонки и потянулась к шее, чтобы размять, мышцы болели нещадно, прошивая болью и заставляя окончательно проснуться.       С койки слышится тихий стон, и военврач склоняется над раненой, мгновенно ужасаясь: немку бил озноб, на лбу выступили прозрачные капельки пота, а щёки пылали румянцем. Одного взгляда на женщину хватило, чтобы понять, что у неё поднялась температура. — Я никогда не думала, что мне будет так плохо, фройляйн доктор, — едва слышно прошептала она, цепляясь пальцами за рукав девушки, — Плечо просто горит.       И тут же сердце Ани упало куда-то вниз, забилось быстро-быстро, готовое выскочить из груди. Руки мгновенно стали липкими, доктор не раз видела гангрену и людей, что скоропостижно погибали от неё, а теперь прямо перед девушкой, от её рук могла погибнуть её пациентка. На мгновение врач отходит в сторону, чтобы вымыть руки, и возвращается уже в форменной одежде. Пальцы чуть дрожат и почти не слушаются, когда Аня сдёргивает с раненой одеяло, срезает бинты с плеча и видит покрасневшую рану, покрытую тонкой подсохшей корочкой крови. Чуть надавив на плечо, доктор слышит тихий вскрик, и из раны выходит гной, отчего девушка тяжело сглатывает и невольно отворачивается. — Потерпите немного, фройляйн майор, — шепчет врач, вводя в плечо морфин и думая, как лучше установить дренаж. Немка лишь едва заметно кивает, дрожа всем телом. Как только обезболивающее начинает действовать, Аня снова берётся за осмотр и чистку раны, убирая гной и мертвые ткани, слыша, как тяжело и надрывно дышит женщина, даже не предпринимая попыток помешать доктору.       И снова, вставляя дренажную трубку в плечо, девушка начинает осторожно накладывать швы, миллиметр за миллиметром стягивая кожу. Дыхание раненой становится спокойнее, ровнее, ей на глазах начинает становиться лучше, и доктор с облегчением выдыхает, глядя на пациентку, что устало смотрела на неё. Невольно, под этим взглядом Аня чувствует, как щеки едва заметно алеют, легкое смущение захватывает её, и девушка спешит отойти, чтобы вымыть руки, а перед глазами всё ещё стоят не по-женски сильные и широкие плечи немки, изрезанные тонкими шрамами от старых ранений.

***

      День снова выдается отвратительно-трудным: снова прибыл обоз с ранеными, вновь на столе монотонно сменялись пациенты, руки натружено болели, а пальцы ломило от одинаковой работы и инструментов в руках. То и дело в голове доктора мелькали мысли о том, что надо бы зайти за ширму и проверить, как там немка, измерить ей температуру и узнать у неё, как её самочувствие. Казалось, что время тянулось слишком медленно, солнце никак не заходило и светило слишком ярко, слепя глаза. В палатке снова было душно, снова нестерпимо-противно пахло карболкой и лекарствами, и от этого у Ани тупой болью пульсировали виски. Хотелось выйти в зимнюю прохладу, хотелось полной грудью вдохнуть морозный воздух, постоять у входа в палатку, кутаясь в лёгкий халат и бесконечно долго смотреть на белоснежные сугробы.       Ане уже самой не верилось, что её рабочий день подошел к концу, когда она снова смывала с рук чью-то кровь, разминая уставшие пальцы и чувствуя, как кисти рук немеют от холодной воды. Колени невольно дрожали, когда девушка на негнущихся ногах заходила за ширму, а сердце пропустило удар, когда доктор увидела немку, что сейчас полусидя устроившись на кровати, читала книгу, скользя взглядом по строчкам поверх очков в тонкой оправе. — Добрый вечер, фройляйн доктор, — женщина подняла глаза на военврача, улыбаясь ей уголками губ и вновь изучая взглядом, — Русская литература весьма занимательна, не находите? — в руках женщины было «Преступление и наказание», и при виде этой книги девушка удивленно изогнула бровь: — Вы понимаете русский, фройляйн майор? — Аня присела на край походной кровати, немного устало глядя на немку. — Это мой маленький секрет, — раненая заговорила по-русски и вновь улыбнулась девушке, акцент был очень заметен, но слова звучали четко и уверенно, — Можно мне подышать свежим воздухом, фройляйн доктор? — и вновь по-немецки. И Аня вновь задумалась: казалось, немка была слишком слаба, ей было ещё рано совершать прогулки, но и саму девушку неведомой силой тянуло выйти за пределы тесной маленькой комнаты. — Только ненадолго, — тихо вздохнула девушка, поддаваясь соблазну немного прогуляться в свете луны по скрипящему снегу.       И только когда женщина встала, Аня поняла, что она сама почти на полголовы ниже её, от этого становилось немного неловко. Рука раненой была аккуратно зафиксирована на перевязи, и одним лёгким движением немка накинула на плечи пальто, делая это с легкой и непринужденной грациозностью. Когда они обе вышли из палатки, перед ними открылась никем не тронутая гладь снега. Женщина выудила из кармана портсигар, доставая из него сигарету и обхватывая её губами под завороженным взглядом доктора. — Поможете прикурить, фройляйн доктор? — совсем тихо шепчет немка, кивая на свою раненую руку. И едва слышно, с привычным шипением зажигается спичка в руках врача, девушка подносит огонь к сигарете, прикрывая пляшущее пламя ладонью от порыва ветра и смотрит, как женщина крепко затягивается, довольно прикрывая глаза. Повисает тишина, совсем непринуждённая: немка курит, облокотившись спиной о дерево, а Аня украдкой смотрит на то, как в полутьме алеет огонёк сигареты. — Вы будете? — женщина всё ещё говорит совсем тихо, будто бы не желая разрушать повисшую тишину, разрывать тихий полог ночи. — Извините, фройляйн майор, я не курю, — девушка чувствует, как постепенно на неё накатывает сонливость, тяжелый день давал о себе знать.       Доктор чуть поёжилась от очередного порыва ледяного ветра, сильнее запахивая совсем тонкий халат и ссутуливаясь. Совсем рядом слышится негромкий шорох, и на плечи Ани вдруг опускается тяжёлое пальто, девушку окутывает запах табака, лекарств и совсем лёгкий, почти незаметный запах крови, и она вздрагивает от этого действия, вновь чувствуя на себе насмешливый взгляд немки. — Как вы думаете, фройляйн доктор, — задумчиво протянула раненая, не сводя пронзительного взгляда с Ани, — Почему люди продолжают верить в Бога после того, как такие жестокие вещи творятся в мире? — женщина затушила окурок о ствол дерева и очки мимолётно блестнули в лунном свете. — Наверное, потому что это помогает почувствовать, что в мире есть что-то помимо этого ада на земле, — девушка чуть придерживала пальцами край пальто, чувствуя мягость и теплоту ткани, — И мне это тоже помогает, — и между ними вновь воцарилась тянущая тишина, не слышалось даже скрипа снега. — Меня зовут Ханс, — уже громче, немного расслабленно и непринуждённо представилась немка. Её голос звучал приятно-низко, бархатно и завораживающе. Аня, слыша немецкую речь из чужих уст, чувствовала в этом языке лишь жесткость и грубость, неприятные слуху. А Ханс говорила по-другому, мягко и нежно, давая немецким холодным словам становиться тёплыми и забираться в самую душу. Девушка подняла глаза на немку, встречаясь с взглядом карих глаз, но в этот раз не отводя взгляда. — Меня зовут Анна, — едва смогла выдавить из себя доктор, чувствуя себя неловко и странно рядом с этой женщиной. — Это очень красивое имя, фройляйн доктор. Я обязательно его запомню, — и прохладная ладонь немки легко провела по волосам девушки, мимолётно перебирая пряди, — Мне кажется, вы совсем замёрзли, Анна, — будто бы пробуя произношение имени, прошептала Ханс, — Нам пора возвращаться.