Любовь во время зимы

      День за днём шли отвратительно-монотонно, растягиваясь, как резина, каждый следующий день был похож на предыдущий: подъем в холодном поту, ноющая шея, негромкое хрипловатое приветствие немки, что всегда просыпалась немного раньше доктора, и едва слышный из-за полога палатки гомон и шум, всегда царивший в медсанбате поутру. Каждую ночь во сне перед глазами Ани вспыхивали одни и те же картины: взрывы, грохот оружия, свист пуль где-то совсем рядом, визг снарядов, и совсем юная девушка, вовсе не высокая и хрупкая на вид, из последних сил, невзирая на тяжесть и страх, тащила раненого окровавленного солдата в окоп, заливаясь слезами и умоляя того продержаться ещё немного, а тот лишь хрипло и надрывно шептал: «сестра, сестра…», не в силах облегчить ношу девушки, не в силах встать на ноги, потому что под ним разорвался снаряд, оставляя после себя отвратительное месиво. Раз за разом в этом кошмарном сне живот девушки пронзало тупой болью, и звучал особенно громкий взрыв где-то совсем неподалёку. Уши закладывало, вокруг всё темнело, стоял непрекращаемый гул, и казалось, что эта агония нескончаема. Но кошмар прерывался каждый раз, когда девушка отрывала голову от нагретой жесткой подушки, прижимая ладони к боку, иногда роняя прозрачные слезы от фантомной боли, и зачастую не понимая, где же она: на поле боя, или всё же в санитарном батальоне. В эти моменты она совсем не замечала, как на неё смотрит Ханс, с какими тяжестью и сочувствием во взгляде. Каждое утро, почти сразу же после того, как девушка просыпалась, Надежда Ивановна заглядывала за ширму, извещая хирурга о новых прибывших повозках с ранеными солдатами, и для доктора вновь начинала кипеть работа: противный запах операционной, который, казалось бы, уже полностью пропитал всю одежду Ани, тусклый блеск инструментов и нескончаемо меняющиеся на столе пациенты. Скольких она оперировала за сутки, девушка никак не могла сказать, но точно знала, что больше полусотни. И вот, наконец-то, наступил маленький перерыв, маленький глоток воздуха и почти незаметное ощущение свободы: раненые Ани закончились, за последним пациентом на стол никого не положили, не докладывали о случившемся с солдатом, не стирали пот с лица хирурга. И доктор выходит в зимний пробирающий до костей холод, уходит подальше от палатки, дальше от душной операционной, в которой постоянно витал до тошноты противный металлический запах крови, становится у дерева, кутаясь в китель и прикрывает глаза, чувствуя, как волосы треплет легкий прохладный ветерок. Морозный воздух не даёт задремать прямо там, щиплет щёки и нос и не даёт глубоко вздохнуть, обжигая горло. Девушка почти не замечает царящей вокруг суеты, сосредоточившись лишь на мыслях в голове, что судорожно метались от одних событий к другим, не останавливаясь и не замедляясь ни на секунду, но на душе было спокойно. Был только день, совсем светло и свежо, солнце слепило глаза, и доктор щурилась, наблюдая за тем, как из палатки в палатку сновали сёстры, нося бинты на стирку, пересчитывая инструменты, навещая раненых по поручению врачей, и Аня не сразу обратила внимание, когда со стороны кто-то окликнул её, подзывая к себе и показывая издалека медицинскую карту вновь прибывшего с передовой солдата. На ходу стягивая с себя китель, девушка хватает из рук какой-то сестры карту, и спину вдруг заливает холодный пот: красная полоска вверху карты, пациент был срочным и неотложным, вне очереди шёл в операционную.       И вновь стандартные процедуры: белоснежный халат, маска, шапочка, противный запах карболки и легкое пощипывание на руках. На столе, пачкая белые простыни кровью, лежит мужчина, которому навскидку Аня дала бы лет сорок, а в карте значится: капитан Александр Лазарев, тридцать три года. Девушка невольно вздрогнула, когда почувствовала на себе взгляд холодных голубых глаз, в которых сейчас плескалась обречённость и боль: мужчина вот-вот мог лишиться руки, и путь обратно на фронт ему был заказан. Видимо, замечая в глазах доктора что-то, указывающее на этот приговор, мужчина шепчет из последних сил: — Доктор, прошу… — Аня вздрогнула, перед глазами вновь стояло поле боя, и девушка тряхнула головой, сгоняя наваждение, — Спасите руку… — и хирург, тяжело выдыхая и чувствуя, как в груди тянет от сострадания и некой жалости к солдату, молча надевает ему на лицо маску и даёт эфир.       Перед глазами девушки сплошное месиво из мышц и сосудов, глаза вновь начинают болеть от света лампы, и доктор начинает свою работу, не замечая, как стремительно летит время. Может быть за этой работой прошёл час, может быть два, а может и все четыре, было непонятно. Тихий стук хирургических инструментов, множество наложенных швов, но всё равно ничего не выходило, пораженных тканей было слишком много. И, бросив мимолётный взгляд на лицо мужчины, борясь с чувством вины, осевшем где-то в животе, доктор коротко командует: — Ампутируем руку, её уже не спасти, — в добавок к тяжёлому запаху крови примешивается запах жженой кости и Аню невольно начинает подташнивать, когда она накладывает жгут и бинты на оставшуюся от руки культю. По крайней мере, она попыталась, ведь она сделала всё возможное для спасения руки, но чувство вины никак не покидало девушку. — Вы хороший доктор, — после операции к Ане подошла Надежда Ивановна, когда хирург вновь смывала с рук кровь, вновь смотрела, как бурая вода течёт по раковине, оставляя разводы и медленно стекая вниз, — Вы сделали всё, что было в ваших силах, Анна Николаевна, — и девушка кивнула, всё ещё находясь в прострации и абсолютно механически вытирая влагу с рук жёстким полотенцем. Доктор тяжело опустилась на шаткий стул в углу палатки и склонила голову, чувствуя, как гудят ноги, как тянет шея от долгой работы у стола и как чувство вины заполняет всю её грудную клетку, сжигая дотла. Аня никогда никому ничего не обещала, но раз за разом, не привыкнув к таким пациентам, девушка мучалась от чувства вины, терзающего её ещё долгое время после содеянного.       Из этой прострации девушку выдернул голос медсестры, что вновь позвала её, сообщая о том, что прооперированный ею капитан пришёл в себя. Идти в общую палату не хотелось, доктору не хотелось вновь видеть эту печаль и окончательную обречённость в некогда жизнерадостном взгляде. Голос дрогнул, когда Аня встала, говоря сестре: — Я уже иду, Надежда Ивановна. Вы на сегодня свободны, — хирург вышла из палатки, проваливаясь в снег по щиколотку и спешно шагая ко входу в общую послеоперационную палату. Одернув халат, девушка уверенно вошла в помещение, сбив снег с сапог и сразу же подмечая взглядом своего пациента. Мужчина отрешенно смотрел в потолок, не обращая внимания ни на какие изменения вокруг себя. Аня подошла ближе к низкой койке, негромко обращаясь к капитану: — Как вы себя чувствуете? — голос звучал ровно, никак не выдавая внутреннее волнение. Солдат повернулся к девушке, но в его глазах была лишь злость, холодная и пронзительная, лишающая рассудка. Глаза странно блестели, и доктор даже не успела отреагировать, когда щёку обожгло болью, всё вокруг закружилось и её голову резко откинуло в сторону. Девушка тихо вскрикнула, прижимая к щеке прохладную ладонь, не в силах взглянуть на него вновь. — Какого чёрта! — мужчина явно был не в себе, на висках проступила испарина, а на лице отражалась слепая ярость, — Какого черта вы не спасли мою руку?! — шокированная Аня едва смогла выдавить из себя: «Сестру сюда!», и на негнущихся ногах вышла из палатки, тяжело опускаясь на ящики у самого входа. Щека горела, прохладные пальцы не дарили желаемого облегчения, а по лицу скатывались слёзы, падая на форменную одежду, на душе стало совсем противно. — Анна Николаевна, — совсем рядом, но будто бы из-под толщи воды, зазвучал голос главного врача, — Вы меня слышите? — девушка медленно, едва заметно кивнула, и ей в руку что-то вложили, — Выпейте, Анна Николаевна, — и доктор машинально опрокинула в себя содержимое стакана. Горло мгновенно обожгло, в голове тотчас же прояснилось, и доктор закашлялась, понимая, что это был медицинский спирт. — Что с ним? — вытирая слёзы с лица рукавом, хрипловато спросила Аня, чувствуя, как изнутри её обжигает алкоголь, как разливается тепло и на душе становится чуть лучше. — Не смог вытерпеть того, что с ним случилось, — перед глазами теперь отчётливо было видно лицо главного врача, что сейчас сидел на корточках у ящиков, — Из ума выжил совсем, отправим в психиатрический госпиталь, — Аня вздохнула, отнимая руку от щеки, на пальцах осталась кровь. Видать, на той руке было кольцо, — Идите к себе, Анна Николаевна, отдыхайте, вам положено, — и всё ещё чувствуя перед глазами странную пелену, доктор шла по сугробам в палатку к немке, слыша, как под ногами скрипит снег и чувствуя, как холодный ветер пробирает насквозь.       Зайдя за белоснежную ширму в палатке, Аня привычно услышала хриплый приятный голос немки, что вновь читала какую-то книгу, полусидя на кровати: — Что-то случилось, фройляйн доктор? — от внимательного взгляда Ханс не укрылось ничего: ни лёгкий румянец, проступивший на щеках девушки, ни широкая ссадина, пересекающая щёку, ни влажные дорожки слёз, ни покрасневшие от влаги глаза, — Всё в порядке? — голос звучал так размеренно и успокаивающе, что на глаза девушки вновь навернулись слёзы, и доктор села на шаткий стул, закрывая лицо руками и надрывно выдыхая, замечая, что слёзы вновь покатились по щекам. Плечи судорожно вздрагивали от сдерживаемых рыданий, и как только горячая ладонь Ханс опустилась на плечо Ани, девушка перестала пытаться сдержать в себе этот ураган эмоций, который выливался в беззвучные рыдания. — Я так устала, — голос девушки дрожал, звучал прерывисто, рвано и хрипло, — Мне так больно, фройляйн майор, — у доктора не было сил говорить на немецком, в голове роилось слишком много мыслей, чтобы концентрироваться на речи, но женщина всё равно внимательно смотрела на неё в упор, вникая её словам, — Я даже домой вернуться не смогу, ведь я с самого начала войны служила на фронте с мужчинами, — Аня дрожала, а слёзы безудержно текли по щекам, отчего ссадину щипало. Вдруг влажной кожи коснулись тёплые шероховатые пальцы немки, стирая слезинку и совсем невесомо проводя по ранке. — Ну так поезжайте со мной в Германию, фройляйн доктор, — Ханс улыбалась уголками губ, всё так же пронзительно глядя на доктора, — Вы мне очень нравитесь, — и без того покрасневшие щёки девушки окончательно залил румянец, и она отвела взгляд, не в силах перестать смущаться под этим насмешливым взором женщины. Слезы, казалось, мгновенно высохли, и повисла тишина, разбавляемая тихими всхлипами Ани, что всё ещё пыталась успокоиться, чувствуя, как тёплые пальцы немки приятно оглаживают овал лица, даря лёгкую согревающую ласку. — Что же вам снится по ночам, фройляйн доктор, что вы так беспокойно спите? — её пациентка больше не улыбалась, а теперь уже серьёзно смотрела на доктора, на мгновение остановив поглаживания, — Вы постоянно просите кого-то продержаться совсем немного, вы, бывает, даже кричите во сне, — Аня опустила голову, вздрагивая от столь внезапного вопроса и хмурясь, отчего между бровей залегла складка, — Расскажите мне, доктор, — и голос Ханс звучит так маняще, что военврач готова была бы рассказать ей даже военные тайны. — Я работаю здесь не с самого начала войны, — негромко начала доктор, теребя в пальцах рукав своей гимнастерки, — Когда началась война, меня бросили ближе к линии фронта, и первые полгода я вытаскивала с поля боя солдат одного за другим, оттаскивая их туда, где оказывали медицинскую помощь, — Аня вздохнула, вспоминая самое начало войны, — Было отвратительно, если честно. Тяжело, грязно, страшно. Я и не помню, скольких медиков мы тогда потеряли, уж больно часто попадали под обстрелы, — доктор чувствовала, что немка не отрывает от неё взгляда, и было как-то неловко, — Вот так вот и я один раз получила пулю в живот, — девушка машинально, совсем неосознанно прижала ладонь к боку, вздрагивая всем телом, а пальцы женщины на её щеке вновь двинулись, успокаивающе скользя по коже, — Я попала в этот медсанбат, а потом по стечению обстоятельств, здесь и осталась. Хирургов тут категорически не хватало, а я как раз к началу войны окончила хирургическое отделение медицинской академии, — Аня прижалась щекой к ладони немки, поддаваясь на ласку и прикрывая глаза, — И теперь я останусь здесь до конца войны, ведь поговаривают, что уже совсем скоро она закончится, — Ханс кивнула, вновь мягко улыбаясь доктору. — Вам нужно отдохнуть, фройляйн доктор. Ложитесь, — и немка сдвинулась ближе к краю кровати, освобождая девушке место, чтобы та тоже могла немного поспать. И Аня, чувствуя, как вновь заалели щёки, спешно стянула с себя сапоги, устраиваясь под боком у Ханс и невольно прижимаясь к ней поближе, чтобы не упасть с кровати. Грубоватые пальцы, вернулись к лицу девушки, вновь оглаживая и согревая нежными касаниями. Перед тем, как окончательно поддаться дрёме, доктор услышала от женщины тихое, почти незаметное: «Спите спокойно, Анна», и девушка почувствовала, как немка укрывает её лёгким одеялом, после чего почти сразу же провалилась в сон.

***

      И вновь вечер после особенно тяжелого дня. На столе тихо шипит керосиновая лампа, освещая пространство за ширмой тёплым приятным светом, а доктор снова заходит к немке, неся в руках поднос с медикаментами, пора было менять дренаж. Ханс сидит на кровати, лениво перелистывая какой-то медицинский справочник, который оставила на тумбочке Аня несколько дней назад. Всегда, когда женщина читала, она надевала очки в тонкой оправе, и сейчас на стёклах играли блики от лампы, не давая полностью рассмотреть лицо пациентки. Она отрывает взгляд от книги, вновь с улыбкой глядя на доктора: — Добрый вечер, фройляйн доктор, — и снова этот бархатный переливающийся голос, пробирающий до костей, эта извечная вежливость и тонкие нотки насмешливости, вовсе не злой, но говорящей о неком превосходстве, — Что вы будете делать? С вами я согласна на любые эксперименты, — бросив мимолётный взгляд на руки девушки и чуть оттянув воротник рубашки, обнажая бинты, поинтересовалась раненая. — Снимайте рубашку, мне нужно ваше плечо, фройляйн майор, — и Аня замерла, когда пальцы женщины потянулись к пуговицам, расстёгивая их по-армейски быстро, обнажая мягкую на вид кожу плеч. Бинты были почти чистыми, и отделяемое хорошо выводилось из раны, это определенно было успехом.       Руки потянулись к шприцу, наполненному морфином, чуть подрагивая, и Аня одернула себя: она это уже делала, операция была простейшей и ничего не могло пойти не так. Ханс недовольно морщилась, пока девушка обезболивала её плечо, а пальцы доктора то и дело скользили по мягкой коже, чувствуя мелкие шрамы и поглаживая, извиняясь за причиненную боль. — Поговорите со мной, фройляйн доктор, — немка вновь поморщилась, прикрывая глаза и тихо шипя сквозь зубы. — О чём? — военврач отложила шприц в сторону, доставая антисептик и невольно улыбаясь тому, как неодобрительно смотрела на её руки Ханс. — О чём угодно… Ай! — немка обиженно поджала губы, когда Аня прижала к ране ткань, пропитанную лекарством, но тут же легко и непринужденно задала вопрос, — Вот, вы когда-нибудь танцевали вальс, фройляйн доктор? — Война началась слишком рано, чтобы я успела станцевать с кем-нибудь вальс, — девушка говорила негромко, сконцентрировавшись на работе, а Ханс сосредоточилась на мягком голосе доктора, отвлекаясь от неприятного чувства в плече, — Я даже не умею толком танцевать. — Можно вас попросить кое о чем, фройляйн доктор? — врач уже почти закончила процедуру, но ненадолго оторвалась от раны женщины, бросая на неё вопросительный взгляд, — Вы станцуете со мной вальс?       На лице Ани мгновенно отразилось неподдельное удивление, она всмотрелась в лицо Ханс, пытаясь понять, шутит она или говорит абсолютно серьёзно. — Если вы, конечно, хотите, фройляйн майор, — внимание доктора вновь вернулось к ране, и поверх раненого плеча легли белоснежные чистые бинты, вновь скрывая алые очертания ранения. — Я настаиваю, — в глазах немки плясали хитрые искорки, а её губы изогнулись в лёгкой усмешке, — Подарите мне танец, — Аня отошла к тумбе, скрывая проступивший на щеках румянец, но это вновь не укрылось от пронзительного взгляда карих глаз женщины. Когда девушка повернулась обратно, Ханс застёгивала последние пуговицы на рубашке, оставляя верхние всё так же незастёгнутыми. И снова это грациозное движение — немка надела своё пальто, — Прогуляемся, фройляйн доктор?       Хирург же поправила выбившиеся пряди волос, заводя их за ухо, и надела свой китель, за пологом палатки вновь шёл снег, падая крупными белыми хлопьями и застилая собой протоптанные дорожки. Первой вышла Ханс, вдыхая полной грудью, и радостно улыбнулась, глядя в небо, а вслед за ней вышла и Аня, нервно теребя ленту, вплетённую в волосы и тут же чувствуя, как вдруг стало холодно от резкого порыва ветра.       Снег валил с неба, а Ханс протянула девушке руку, приглашая ту на танец. Как только доктор вложила руку в ладонь немки, рука женщины легла на её талию, нежно сжимая, а внимательный взгляд карих глаз прожигал насквозь, и Аня вновь краснела, совсем не понимая отчего. Немка уверенно вела в танце, а девушка слабо сжимала её плечи, чувствуя в них силу и крепость. Находясь так близко к Ханс, доктор отчетливо чувствовала, как от той пахнет сигаретами, лимоном, лекарствами и чем-то горьким, Аня совсем не могла разобрать, чем. — Вы такая красивая, фройляйн доктор, — прижимая девушку ближе к себе, вкрадчиво прошептала Ханс, улыбаясь мыслям о том, что, должно быть, нежные щеки Ани вновь заливает румянец и та искренне надеется, что немка не заметит. Эта девушка и правда была особенной, совсем не такой, как другие.       Снег скрипел под ногами, в голове размеренно звучал счёт на три четверти, и в объятиях Ханс доктор чувствовала себя удивительно уютно и особенно тепло, ладони немки согревали её, казалось бы, изнутри, не давая замёрзнуть. На мгновение они остановились, и Аня невольно прижалась к плечу Ханс, чувствуя, как собственное сердце вот-вот выскочит из груди. Вот, тёплые пальцы немки приподнимают лицо девушки за подбородок, вот между их лицами остается всего пара сантиметров, и в следующий миг их губы соприкасаются в нежном поцелуе. От неожиданности, Аня приоткрывает рот, давая немке углубить поцелуй, а Ханс целует умело, ненавязчиво, давая доктору почувствовать, как по спине бегут мурашки, а под снегопадом вмиг становится жарко. Целуются они долго, врач — совсем неумело и неловко отвечая на пылкие прикосновения губ, цепляясь пальцами за плечи женщины и чуть приподнимаясь на носочки, а Ханс — вкладывая всё своё мастерство, скользя пальцами по волосам девушки и притягивая её к себе ещё ближе. Они обе теряются во времени и в пространстве, совсем забывая, где они, а вокруг кружились в затейливом танце снежинки. Казалось, в тот момент их сердца бились в унисон, и они совсем не знали, кому же всё-таки нужна эта война.