Gefällt

Людвигу нравится. Вот так просто, без всяких эпитетов и лишних мыслей. Просто нравится то, что он видит, и всё. Любому бы понравился вид полуголого — надо будет исправить сей факт, но чуть попозже, когда Германия наестся видом — Ивана. Спящего, к тому же. Мирно и беспечно, будто рядом с ним спит кот, а не Мировое Зло номер один. Точнее, не рядом, а на нём, но кому нужны такие точности? Уж точно не немцу. Тем более он уже давно слез, чтобы рассмотреть своего русского с более удачного ракурса. Расслабленное лицо с красиво очерченными в свете солнечных лучей скулами и пухловатые губы, которые Людвигу хочется поцеловать. Поцеловать, лизнуть, может даже спровоцировать на настоящий грубый поцелуй. Ему сегодня много чего хочется, но он никуда не торопится. Тем более Брагинский спит, а значит с ним можно делать что угодно. Например... Германия опускает взгляд, отрывая его от чужого лица, и ползёт вниз, цепляясь серой сталью об изредка двигающийся под кожей кадык, и ниже, легко мазнув по ключицам. Они красивые, будто из мрамора вырезаны, но под ними есть более... Сладкое, так сказать. Это «сладкое» Людвиг медленно оглаживает ладонями, царапая ногтями твёрдые, будто каменные, мышцы пресса. Немец обожает их трогать. Мять, гладить, царапать и, в конце концов, просто смотреть и ощущать чужое тепло, так явственно ощутимое именно на животе. Это можно назвать fétiche — именно так, красиво, — но Людвиг вслух это не признает. Он многое не признаёт. Ни то, что ему нравится щетина Ивана, ни то, что он обожает чужой пресс, ни то, что очень часто ему хочется... Да, пожалуй. Ему хочется трахнуть Брагинского. Иногда грубо и быстро, иногда медленно и чувственно. Всегда по-разному и в то же время одинаково. Обычная мужская потребность, которая исчезает в непонятный момент. Может, в этот момент включается подсознание, которое не привыкло руководить, потому как постоянно руководит и так, и ему нужно отдать власть в чужие, а главное умелые руки. Может ему просто лень. А может Иван просто такой умелый любовник, что эта мысль вылетает из головы. Очень много причин, которые Людвигу не так уж и важны. Ну не сверху и не сверху, чего ему бухтеть? Удовольствие он всё равно получает. Россия его мысли не читает и игнорирует, переворачиваясь на живот и обхватывая руками подушку, утыкаясь в неё носом. Открывшийся вид спины заставляет Германию начать усиленно думать. Спина красивая, это всё, что приходит на ум. Развитые мышцы, полоска позвоночника между ними, несколько незначительных шрамов, которые на светлой коже едва различимы. Красиво. Провоцирующе. Но... Ох уж эти «но». Впрочем, к чёрту. Как будто Людвиг за почти сотню лет не научился не слушать некоторые внутренние голоса. А он научился полному их игнорированию, как и просил врач. Потому что тот голос, который велит ему пойти в четыре утра перекусить, очень разительно отличается от того, который просит свернуть шею Брагинскому, а Гилберту вырвать сердце. Очень. Разительно. И второй Германия игнорирует, изредка прислушиваясь. Он тоже даёт дельные советы. Иногда. Не так уж и часто. «Нужно вернуться к хаски», — мысленно фыркает немец, и касается чужой спины, проводя пальцами от чужой поясницы до края роста волос, ласково целуя эту невидимую линию. Лёгкое смещение, и он усаживается на чужую талию, совсем немного прикусывая хрящик уха Брагинского, чтобы после поцеловать за ним. Ладони уже привычно давят на плечи, разминая, а затем вниз, на бока, чтобы сжать мышцы почти до синяков, а затем огладить исчезающие в ту же секунду пятна на коже. Людвиг знает, где и как нужно коснуться, чтобы его русскому нравилось. А ему очень нравится прикосновение к внутренней части руки, рядом с плечом. Погладить и немного даже почесать, и Германия слышит, как у Ивана учащается дыхание, а сердце начинает стучать в груди чуть громче и быстрее. Людвиг тот ещё манипулятор. И ему совсем не стыдно носить этот титул. Одна из ладоней спускается обратно вниз по спине, по-кошачьи царапая кожу, а после заползая под ткань пижамных штанов, сжимая твёрдую ягодицу. Очередная приятная мелочь в копилку с подписью «fétiche». Ну или не мелочь. Германию это не волнует. Точно не сейчас, когда Россия едва слышно стонет и приподнимается, повернув голову. — И что же мы творим? — чуть хрипло спрашивает он, а затем уже совсем тихо выдыхает, едва Людвиг совсем немного вцепляется в кожу под рёбрами. — Мы? Ничего, — отвечает ему Германия. — А я пытаюсь добиться от тебя секса. — М-м, интересный план, — не удивляется Иван, падая сначала на бок, а затем и на спину. Его немец на это лишь немного хмурится, но затем взгляд смягчается, когда натыкается на очень заметную выпуклость на уровне паха у русского. — Секса с твоей пассивной ролью, — дополняет Людвиг, потираясь щекой о чужую, миролюбиво муркнув. Брагинский на это лишь притягивает его за подбородок, впиваясь страстным поцелуем, едва-едва прикусывая нижнюю губу. Он не против того, чтобы его немец побыл сверху. Тем более... Это будоражит. В очередной из десятка раз. Ласковый укус под подбородком и ладонь, заползшая под нижнее бельё и сжавшая член, провоцирует на первый стон. Людвиг не очень церемонится, если, разве что, немного. Целуется, кусается, совсем немного царапается — чисто случайно, в порыве жадности, когда хватает Россию за волосы, заставляя поднять голову — и вновь целуется. Влажные касания губ и обнажённой кожи на груди провоцируют на большие действия, но Германия ждёт. Его позиция — это выжидание и провокация, которых он добивается, едва Брагинский толкается в его ладонь, подставляя уязвимое горло под прикосновение острых зубов своего немца. Клыки едва ли царапают кожу, но сам бешеный пульс и бьющаяся жилка заставляют нежно провести языком от стыка шеи и плеча и до самой мочки уха, которую Людвиг ласково целует, жарко выдыхая. Иван не отстаёт от него, впиваясь поцелуями в ставшими голыми плечи — к чёрту эту мешающуюся футболку! — и сжимает чужие бёдра, притягивая к себе. Чужие ключицы привлекают его внимание, заставляя целовать и вылизывать их, вместе с привычным запахом Германии. Игра в победителя завораживает их обоих, заставляя действовать по-животному. Немного грубо, но вскоре грубость утекает как вода сквозь пальцы, и темп замедляется, заставляя стонать их обоих, когда ладони сдвигают боксёры и штаны, а головки отираются друг об друга на каждом движении. До невозможного приятно, но есть вещи, которые ещё приятнее. Россия опускается на кровать, прерывая необходимую до дрожи ласку, и стягивает мешающийся низ пижамы. Без одежды он выглядит как античный Бог, но намного лучше. Холодный камень ничего не даст, как и эфирное существо, которого никогда не существовало, а он — да. Даст и даже больше. Людвигу это нравится. Сейчас ему нравится всё. — Вперёд, — предлагает Иван, плавно взмахнув ладонями в воздухе. — Я весь твой. Германия ловится на чужую провокацию, сверкая намёками на рубины в глазах. Смазку Людвиг быстрым движением достаёт из шкафчика тумбочки, вместе с презервативом. Маленький закон: его коробка всегда слева. Брагинский улыбается, наклоняет голову, получая мягкий поцелуй в шею, и разводит ноги, позволяя Германии уместиться между ними. Смазка оказывается едва ли теплее пальцев, но им обоим как-то плевать, в особенности Ивану, занятому лаской чужой груди. На коснувшийся ануса палец он едва ли обращает внимание, игнорируя шальную мысль, что Людвиг холодный. Пока что холодный. Прикосновение к члену вызывает тихий стон и дрожь, которую он даже не пытается сдержать, радуя своего немца мурашками и скользнувшей по животу ладонью. Очередной стон срывается с губ, когда немец толкается собственными бёдрами, задевая и пачкая смазкой собственный кулак и чужой член. — Liebe, — шепчет Иван, и Германия на это целует его, сплетаясь языками и пальцами свободных ладоней. Поцелуи великолепно заглушают ощущение вторжения и совсем лёгкое желание не дать пальцу попасть дальше. Лёгкий, едва ощутимый дискомфорт меркнет на фоне жадных прикосновений губ и руки, ритмично двигающейся вверх и вниз по члену, размазывая выступающую смазку по большей части. Людвиг фыркает, на секунду отрываясь от припухших губ, а затем ухмыляется, сползая вниз. Легко прикусывает бьющуюся вену на шее, мажет губами по ямке между ключиц, а дальше скользит лишь кончиком языка, не отрывая взгляд. Иван в ответ пожирает его глазами, когда Германия убирает руку, ведя языком от мошонки до истекающей предэякулятом головки, погружая её в жар рта. Полностью в рот член он не сможет взять физически, но ему это и не нужно. Весь мир России катастрофически уменьшается до размера чужого лица, в особенности рта и языка, вылизывающего головку, посасывая чувствительную часть и заводя её за щеку, смотря самым блядским взглядом, на который способен. Становится плевать на всё, кроме этого. Даже на уже два пальца, которые давят на простату, даря невыносимые ощущения, выбивающие из груди стоны и беззвучные просьбы. Царапающая пресс ладонь сползает к своему хозяину, лаская основание, а затем ещё и ниже, на мошонку, которую цепкие пальцы сжимают, массируя. — С-с-с... — шипит Иван, вцепляясь в платиновые волосы немца, но больше ничего не делает, довольствуясь этим огромным минимумом. — Людвиг? Тот с хлюпом выпускает член изо рта, и между языком и головкой быстро лопается тонкая ниточка слюны. В голове Брагинского на секунду вспыхивает красная табличка «какой же он сексуальный!». — Ja? — шепчет немец. Россия на это оглаживает его щёку, чтобы после погрузить пальцы в рот, которые Людвиг послушно вылизывает, скользя языком по подушечкам. — Какой же ты сексуальный, — вслух повторяет Иван, вызывая улыбку на чужих губах и собственную дрожь, смешанную со стоном, когда Германия чуть грубее толкается пальцами, вжимая простату намного сильнее, чем до этого. Три пальца разводятся до предела, обнажая нежно-розовые стеночки, беззвучно требующие нечто большее, чем пальцы, и что Людвиг готов им дать. — Будешь мешать? — урчит немец, когда влажные от слюны пальцы очерчивают линии на подбородке, которые почти сразу холодеют на воздухе. — Или мне тебя немного прикусить, м? — Второй вариант мне нравится больше, — в подобной манере отвечает Брагинский, вынуждая подняться к нему на кровать. Растяжки ему достаточно, а если Людвиг вновь коснётся его языком, то он наверняка кончит. Это будет шикарно, но ещё лучше оно будет позже. Германия его выбор слушает, оставляя укус на чужой груди, под шрамом над сердцем, пока пальцы разрывают упаковку презерватива, доставляя необходимый кругляш. Презерватив раскатывается по члену вслепую, пока они с Иваном целуются, кусая друг друга за кончики языков при попытке доминировать. Не до крови, но до дрожи, ползущей вдоль всего позвоночника. Смазка едва не заливает половину постели из-за всё той же безотрывной игры в победителя, которую выигрывает немец, кусая своего русского под подбородком. Предварительное смазывание пульсирующих в ожидании стенок, а затем пробный толчок, вгоняющий внутрь лишь головку. Пока что. Пока Брагинский вновь привыкает к ощущению горячего члена внутри, а Людвиг удерживает животный порыв начать двигаться глубоко, вырывая из чужого горла стоны вперемешку с криками удовольствия. Вторая половина, та самая, которую он не привык слушать, велит ему издеваться и делать всё предельно медленно, чтобы дать распробовать и подсадить на этот идеальный наркотик. — Мх... Россия хватает его за плечо, вынуждая наклониться, и целует, вязко и жадно, заставляя застонать в чужие губы и сделать второй слабый толчок. Иван даже не пытается коснуться себя, свободными руками он ласкает торчащие соски немца, царапая и оттягивая чувствительные горошины. Очередная провокация, но на неё Людвиг не ведётся, начиная медленно — слишком — двигаться, буквально ощущая, как подготовленные мышцы расходятся перед членом, входящим глубже с каждым мини-толчком. Брагинский следует его игре, расслабляясь и получая удовольствие от неспешности. Русский сгибает ноги в коленях и закатывает глаза, когда Германия почти ложиться на него, наконец-то находя нужную точку и теперь толкаясь в её направлении, задевая простату на каждом движении. Темп оказывается самым лучшим для них обоих. И темп, и расстояние между ними, и даже сам день. Поцелуи оказываются очень удобными в такой позиции, позволяя вжиматься друг в друга губами без угрозы испортить весь секс желанием и нуждой нежного контакта. Вторым приятным открытием становится трение чужого живота о член, что освобождает руки Брагинского, позволяя ласкать Людвига без даже мысленного отвлечения на себя. — Ах! — Германия сбивается с ритма специально, скользя ладонью между телами, чтобы сжать чужой член, резко проведя по головке, поиграв с крайней плотью. — Лю-юд... — Нет, — отвечает Людвиг, сжимая своего русского у основания. — Или да? Как ты хочешь? — Тебя хочу, Meine Liebe, — выдыхает Иван. Настоящая правда. Он хочет кончить, хочет чтобы его немец кончил, но больше всего именно Германию он и хочет. Ещё больше он хочет всё вместе здесь и сейчас. Людвиг на это усмехается и разжимает кулак, доводя Брагинского до оргазма за несколько текучих движений. Сперма вырывается из разгоряченного члена и пачкает их животы. Сам Германия кончает лишь в момент, когда внутренние мышцы России сжимают его, не давая двигаться и жадно пульсируя. Каждый раз так. Каждый раз Иван не хочет его выпускать и только сжимает, будто бы желая, чтобы в него кончили. Но Людвиг принципиален, а потому это подсознательное желание не исполнилось ещё ни разу. Немец выходит из чужого тела и стягивает наполненный презерватив, завязывая его в узел и выкидывая его по привычном им обоим маршруту в ведро. По телу медленно разливается нега и довольство своей выходкой, которое Германия показывает улыбкой и искрами во взгляде. Иван смотрит в ответ почти так же, но неги в нём чуть больше, чем ехидности. Ему понравился этот наитивный секс. Да, Брагинский предпочитает активную позицию, но ему нравится утолять завоевательный голод Германии. Сам секс с таким немного жестоким чудовищем ему нравится. Маленькая ящерка превращается в дракона, которому отказать невозможно. Не из-за угроз или давления, а из-за собственного желания. Желания подчиниться сильнейшему и опаснейшему. — Как насчёт теперь доспать? — предлагает Иван, наблюдая, как Людвиг укладывается на кровать, предварительно закрыв шторы. — Согласен полностью, — отвечает Германия и целует своего русского. Нежно и медленно, без намёка на агрессию и голод. Целует так, как нужно после секса. — Спим до того, как дверь выбьют, — урчит немец, прячась под одеяло. Они оба грязные и уставшие, но им плевать на это. Главное сон и они друг для друга. А всё остальное может молчать и не отсвечивать. — Я люблю тебя, — шепчет Брагинский. — Я тоже тебя люблю, — фыркает Людвиг, устроившись на чужой груди. Тепло и уютно, а больше и не нужно для комфортного сна. — Люблю и обожаю... А теперь спи. — Ящерка, — ехидная улыбка трогает немецкие губы, вынуждая показать язык. Во второй раз Германия вновь захватывает чужую позицию, довольствуясь своей неоспоримой властью, которую он получает без сопротивления. Потому что Россия не хочет сопротивляться. Да и не видит в этом смысла. В конце концов Людвигу нравится.