Принятие

Март выдался серым и промозглым. Холодные дожди, пронизывающие ветра, непроходимый смог и постоянный шум мегаполиса медленно доводили до точки кипения, когда хотелось бросить все к чертям собачьим. Или броситься самому. Сяо Чжань мысленно застопорился и мотнул головой, прогоняя свои-чужие воспоминания. Он – не Вэй У Сянь, в конце концов, чтобы бросаться с ближайших обрывов, обливаясь слезами. Он – Сяо Чжань. И он просто немножечко устал от всего этого. Устал от бесконечной гонки в медиа, круглосуточных съемок, недовольства и завышенных ожиданий от совершенно незнакомых людей. Он ведь тоже человек, он может быть неидеальным и бывать в плохом настроении. А еще он устал не высыпаться из-за того, что каждую ночь ему устраивает головомойку тот, без чьих воспоминаний Сяо Чжань жил бы намного спокойнее. Вэй Усянь с завидным упорством влезал в его сны и болтал обо всякой ерунде не замолкая, из-за чего наутро отваливалась голова. Чего он добивался, Сяо Чжань понять не мог. Спрашивал раз за разом – сначала намеками, а потом и в лоб. - Что тебе от меня надо? Почему ты никак не отстанешь? На что получал лишь непонятный взгляд и новую порцию бессмысленного трепа. - Знаешь, кролики – это ведь не только ценный мех! - И как тебя Лань Ванцзи терпит? - Каждый день, знаешь ли, терпит. А то и по нескольку раз за день. - Фу, уйди отсюда. Можно было подумать, что ему просто скучно в его существовании, каким бы оно ни было. Но Сяо Чжань все же неплохо знал свою предыдущую ипостась, чтобы точно знать: Вэй Усянь добивался чего-то конкретного. Но сказать по-человечески не мог, потому что у него все не как у нормальных людей. Помянув его про себя лестным словцом, Сяо Чжань отпил кофе и поморщился. Остыл. Отставив чашку подальше, Чжань натянул повыше ворот куртки и поежился. Небольшой навес при стареньком домишке лишь частично защищал от ветра. Сяо Чжань не без сожаления посмотрел на камеру в своих руках, на небо, плотно затянутое тучами, и, наконец, на необъятные рапсовые поля, желтым океаном шумевшие на ветру. Невольно вспомнилось, что и тогда, в далеком две тысячи семнадцатом, было пасмурно, и они с группой, одетые не по погоде для съемок, верещали от холода и стучали зубами на этом самом поле. А вдалеке, обернувшись на дикие вопли, стояли ведущие Day Day Up, записывающие выпуск. Они ведь могли встретиться уже тогда. Но встретились все равно спустя несколько дней на записи программы в толпе приглашенных гостей и съемочной команды. Ван Ибо был молчаливо вежлив, и Сяо Чжань уверен, что тот его вообще не заметил тогда. Всего лишь один из огромной группы в череде приглашенных. Сам же он наблюдал за Ибо искоса и смотрел, как он танцует, почти не моргая и дыша через раз. Тогда еще нескладный мальчишка, почти не подающий голоса, казался ослепительным, и Сяо Чжань тянулся к нему. Не потому, что Ибо по каким-то причинам казался смутно знакомым или родственной душой. С ним хотелось подружиться, его хотелось узнать поближе, просто потому что он понравился. Никакой мистики. Позже эта самая мистика, обрушившаяся на головы съемочной группы, после первоначального шока показалась приятным бонусом. Еще бы, драгоценный клад далеких воспоминаний, подаривший внезапно старых друзей и семью. Сяо Чжаню казалось, что и Ибо отнесется к этому с пониманием, ухмыльнется бесконечно цинично, как умеет только он, и отвесит вагон сарказма. Он надеялся, что нечто настолько весомое, нечто общее хоть немного сблизит их, как это было у Лань Чжаня и Вэй Ина. Сяо Чжань надеялся. И совсем забыл, что он сам – не Вэй Усянь, а Ван Ибо – не Лань Ванцзи. Громкий стук первых дождевых капель о металлическую крышу навеса заставил отвлечься от ненужных мыслей. Нужно было собираться в обратный путь. Сяо Чжань надеялся сделать несколько красочных кадров, но как-то не подумал узнать прогноз погоды. Понадеялся на чудо. Усмехнувшись про себя, Сяо Чжань крепче сжал в руках камеру. Не уезжать же совсем ни с чем. Он навел объектив на желтое поле, приблизил кадр, ища подходящий, и замер. Вдалеке среди рапсовых зарослей неторопливо вышагивал Ван Ибо, вытянутыми руками стряхивая дождевые капли с ближайших цветов. - И наверняка ведь промок до нитки, что за ребенок, - Сяо Чжань проворчал себе под нос и устало выдохнул. Он неспешно убрал камеру в рюкзак, взял зонт и вышел из своего укрытия. Кинув еще один взгляд на застывшую посреди раскинувшегося желтого океана фигуру, Сяо Чжань пробормотал: - Как жаль, что меня это уже не касается. И медленно побрел прочь. *** Апрель принес с собой теплый ветерок и сладковатый запах отцветшей сливы. Сяо Чжань хмуро разглядывал свое отражение в зеркале и пытался вспомнить, когда же спал нормально в последний раз. Вэй Усянь, кажется, и не думал отставать, и мысль о прыжке веры с ближайшей верхотуры уже не казалась такой абсурдной. - Что ты думаешь о символических датах? Например, благоприятные для тебя года, месяцы? – завел свою песню Вэй Ин минувшей ночью. - Я ничего не думаю, я просто хочу выспаться. - Но ты и так спишь. И не отвлекай меня! Так вот, символизм – странный предмет, он, вроде бы, есть, но, вроде, и нет. Тут уже как посмотреть. Я понимаю, что ты ничего не понимаешь, но ты должен понять, я же понимаю! Ты не фаталист, можешь не верить в знаки судьбы и все такое, но посмотри на меня и посмотри на себя. Да, я на осле. А ты плюхнулся в лужу. Подумай же! - Я ни черта не понимаю. Какие ослы, какие лужи? - Очень глубокие лужи! И чем дольше ты не понимаешь, тем глубже твоя лужа становится. Скоро будет плюх – и нет тебя. Утонешь, и останутся от тебя рожки да ножки, которые и будут твою работу работать, а тебя самого не будет. Понимаешь? Ну, пойми же уже! - Почему ты не можешь хотя бы раз выражаться по-человечески? - А почему вы все не можете учиться на наших ошибках? Вы помните о них, вы их чувствовали. Ладно, умудрились сделать свои, ровно такие же! И что? Вы не учитесь ни на наших, ни на своих граблях. Как еще объяснить? Полночи Вэй Усянь заламывал руки, бухтел и выдавал непонятные монологи. Сяо Чжань по-прежнему не понимал ровным счетом нихрена. Да и не старался понять, если признаться. Ну, потонет и потонет, что уж теперь. Однако все утро он все же пытался вникнуть. Что там было про месяцы? Апрель. В апреле начались съемки Неукротимого. Если это то, на что пытался намекнуть Вэй Усянь, Сяо Чжань готов был самолично его придушить. Потому что это ничего не значило. А что касается ошибок, то Сяо Чжань уже наскакался на граблях из всеобщего необоснованного недовольства, спасибо большое за своевременный совет. Думать о полночных бреднях свихнувшегося кучу лет назад от собственной гениальности темного заклинателя и пытаться разгадать его шарады, было дохлым номером. И как только они с Лань Ванцзи умудрились выжить тогда? Учитывая, что один из них говорит непонятно, а другой не говорит вообще. Сяо Чжань посмеялся про себя, вспоминая, что да, было непросто, но даже забавно. А в луже сидеть ему, может быть, даже удобно. В конце концов, он имеет полное право сидеть в ней, если ему так хочется. *** Ван Ибо 24. Он как-то резко возмужал, оставив далеко позади трогательные круглые щеки и детский восторг в глазах. Плечи стали шире, черты лица заострились, а под глазами залегли непроходящие темные круги. Сяо Чжань, глядя на него такого, чувствует, что тонет. И погружается все глубже с каждым взглядом в его сторону. Еще немного и выбраться уже не сможет. А надо ли? Ван Ибо поглядывает на него искоса, стараясь делать это незаметно, но он так очевиден. В последнюю их встречу Ибо сказал, что не имеет права надеяться, но будет ждать столько, сколько потребуется. Как же давно это было? Шестнадцать месяцев назад. Сяо Чжань хмурится. Шестнадцать? - Символические даты, значит? – Чжань посмеивается и коротко мотает головой, признавая поражение. У них нет в запасе шестнадцати лет, но шестнадцать месяцев, в рамках их безумных жизней, это тоже долгий срок. И они оба уже не те, что были шестнадцать месяцев назад. Возможно, Сяо Чжань все еще боится доверять, но он хочет рискнуть. Он хочет принять Ван Ибо и чтобы Ван Ибо принял его. Делая первый шаг навстречу, он резко и глубоко вдыхает, словно вынырнув после затяжного погружения. Что ж, осталось выбраться из лужи окончательно и, наконец, отогреться. Сяо Чжань подсаживается к замершему Ван Ибо, как тогда, в далеком две тысячи восемнадцатом, и улыбается. Ярко-ярко, как умеет только он. - Ибо, посмотри же на меня. И Ван Ибо смотрит. И больше не может отвести глаз.