Свет Семи звезд. Часть 1 - Джейме

Его старший сын родился в дороге. В хижине, где двое путников прятались от разбойников. Та ночь представлялась ему адом на земле. Липкий весенний снег, по которому лошадям трудно было ступать. Сумерки, в которых заметало дорогу и следы. Густой и темный лес впереди, до которого оставалось чуть меньше мили. Им надо было сойти с открытой местности, это оба понимали очень хорошо. Как случилось, что его не было рядом? Он совершал ошибки, одну за другой. И сияющей вершиной этой горы ошибок стало то, что сын его родился в дороге, в окружении северных лесов, холода, волчьих стай и мародеров. По рассказам его жены и Подрика, все прошло более или менее гладко, однако он долго (а быть может, и никогда) не мог избавиться от чувства вины и горечи. Бриенна велела Подрику остановиться и привязать лошадей. Ей уже и ехать-то было нельзя, нельзя было даже думать садиться верхом на лошадь, но упрямая баба никого не слушала. Санса… Ах, Санса чуть не плакала, отпуская ее на юг. Будь ее воля, и не отпустила бы – у Бриенны к моменту отъезда живот не слегка округлился, а вздымался эдаким внушительным холмом. Подрик, да благословят его Семеро, помог ей добрести до хижины. Хижина была заброшена - холодная, маленькая. Она стояла посреди лесной вырубки и, может быть, прежде служила жилищем лесорубу и его семье. Из мебели в ней осталось только какое-то ложе, криво сколоченное и заваленное гнилыми тряпками. - Вода, - скомандовала Бриенна из последних сил. Подрик все понял, он растопил снег в дорожном котелке, развел огонь в печурке и начал греть воду. Его жена не кричала. Она боялась бандитов, непрошенных гостей, голодного зверья. Она скатала кончик своей дорожной шали и сунула себе в рот. За ночь эта шаль пропиталась ее слезами и болью. В конце концов, когда младенец закричал, она почти потеряла сознание. Подрик омыл его теплой водой, смыл кровь с ее ног и межножья и положил орущего малыша на ее грудь. Они смотрели друг на друга по очереди, все трое – две пары синих, как море глаз, и одна пара карих, серьезных и испуганных. В конце концов Подрик протянул ей обожженный в пламени кинжал. - Я не смогу, - она практически умоляла его. Он посмотрел в ее усталое, бледное до синевы, лицо, на ее трясущиеся пальцы, на младенца, на окровавленный подол ее платья, и со вздохом довершил эту ночь. Пуповина была обрезана, ребенок родился, был здоров, бодр, голоден, молоко уже сочилось из грудей, Бриенна осталась жива (хотя и смертельно устала). И никто не явился к хижине в темном лесу, чтобы забрать их жизни, припасы или лошадей. Все это было таким чистым, таким ясным везением, подарком от Семерых, что Джейме, с тех пор, как узнал подробности, каждый вечер исправно молился и благодарил. Он ни в кого не верил, но куда-то ведь следовало направить эту благодарность, и свой страх, и боль, и раскаяние? И они неслись к звездам над Тартом, наполняя пустоту ночных небес, каждый день, девятнадцать лет подряд. Удивительно ли, что она назвала его старшего сына Подриком? Подрик родился на удивление крепким и большим, он был тихим и спокойным ребенком. Как-то раз Бриенна сказала ему, что почти всю дорогу до Королевской Гавани малыш мирно проспал, не пугая криком окрестности и не привлекая к путникам излишнего внимания. Вместе с Подриком-старшим она соорудила нечто вроде люльки на своей груди, из шалей и накидок. Иногда она передавала ношу оруженосцу, и он нес своего маленького тезку на спине, как это делают женщины из Одичалых. Итак, Подрик все эти недели мирно сопел в своей теплой люльке, пил материнское молоко и терпеливо дожидался, когда ему сменят пеленку. Когда он просыпался, он тихо гукал, глядя в материнское лицо снизу вверх и улыбался ей с почтительной и искренней нежностью. Второй сын родился через год после их встречи в Королевской Гавани. Он мог бы появиться на свет в пути, как это случилось с Подриком, но погода благоприятствовала кораблям, идущим на Тарт. Они втроем благополучно добрались до пристаней, а там их уже ждал Сельвин. Он торопливо выкрикивал распоряжения челяди, хмурился и ворчал. Но был счастлив видеть свою дочь живою и в сохранности. И пусть она не вернулась на Тарт девой, как ушла с него, но она вернулась с мужем и сыном, а также беременная вторым. Что, в глазах иных обитателей Закатного Замка было прямо-таки чудом чудесным (ну, принимая во внимание внешность бедной девочки, вы же понимаете, и все такое). Две вещи Джейме понял, когда (в ту же ночь) Бриенна закричала своим бешеным и отчаянным криком. Первое: он никогда не оставит ее, никогда и ни за что. Второе: в этом замке, вроде бы для него чужом, все оказалось до странности родным, близким и понятным. Грубоватая гордость Сельвина при виде годовалого первенца. Его же заискивающая радость при виде крохотного младенца. Даже прямодушная челядь, которой порой, по мнению Джейме, уж слишком многое дозволялось. Даже неуклюжие лошади в старых конюшнях, крепко сбитые и плохо объезженные, ибо дорог для верховой езды на Тарте было не много. И эти скалистые обрывы, и бесчисленные водопады, и закатные вечера, и простая посуда, на которой подавали простые блюда в огромном зале – все казалось ему таким щемяще-открытым и настоящим, правильным. Словно он уже умер и попал в другой, лучший мир. Артур, второй сын, родился крикливым и обидчивым. Словно бы в негодовании на весь белый свет он орал и корчился, и Джейме только и делал, что качал, качал, качал его подвесную колыбель. Бриенна сильно ослабла от этих родов и почти ничего не ела, ее отвели в другую спальню, где она только и делала, что дремала, обложенная подушками и покрывалами. Джейме и Сельвин остались один на один с малышней. Спустя неделю Бриенна все же пошла на поправку. Может быть, мейстер и правда знал толк в целительных чаях (Джейме в этом сомневался), а может, родные стены ее ободрили, но болезнь отступила, потом и вовсе прошла. Ее кожа стала розоветь, на губах появилась слабая улыбка. Служанки убрали ее волосы в косу, принесли ее тунику и брюки, и, исхудавшая, тонкая, как тень, в один из ярких весенних дней она явилась на порог его спальни. Джейме сидел на огромной кровати (все кровати у Тартов были огромными, под стать хозяевам замка), и раскачивал колыбель с едва прикорнувшим сыном. На груди у него дремал Подрик. Бриенна стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на них с тихой и странной улыбкой. - Разве тебе можно вставать, женщина? – с притворным недовольством пробурчал он. – Кто разрешил? - Мейстер Тиль, - тихо ответила она. – Считает, что мне нужно выйти на свежий воздух. - Может, и нужно. Тебе не помешает также поесть как следует… - Джейме, - позвала она, и он поднял голову. – Джейме, спасибо тебе. В нем поднялась волна негодования: как она смеет благодарить его за то, что он нянчит собственных детей! Поднялась, и тут же прошла. Он увидел себя со стороны, однорукого человека, почти сломленного, потерянного. И эту молодую и все еще цветущую женщину, статную и белокожую, сильную, спокойную, как море… и детей – таких красивых и до странности похожих и до ужаса не похожих на него и на нее. И вместо негодования в нем вдруг взметнулось вверх, как пламя ночного костра, чувство острой благодарности. Ей – за то, что из всех мужчин Семи Королевств и Застенья она выбрала его, детям – за то, что из всех отцов они выбрали его, Замку Заката – за то, что принял его, и всему вокруг – за то, что он все еще оставался частью этого мира. Артур (имя выбрал Джейме, никто и не возражал) ростом брата не догнал, но его гордый и яркий ланнистеровский характер все возмещал. Он рос необыкновенно красивым мальчиком: грива золотых волос и сине-зеленые, как морская волна, глазища на точеном и правильном лице. Братья почти всегда держались рядом, вместе, ведь, по иным понятиям, они были почти близнецы (пентошийские близнецы, говорят в народе), погодки. Часто с вершины скалы, на которой расположился замок, видны были две фигурки внизу, на ступенях, ведущих в бухты: золотая макушка Артура и белые, как лен, и вечно спутанные, волосы Подрика. Их деревянные мечи стучали друг о друга во дворе и в галереях замка, топот их ног и смех раздавались там и здесь. Слуги боготворили их, они словно бы воплощали все, о чем прежде Тарт не мог и мечтать: силу и мощь будущих поколений, привезенную красоту и врожденную храбрость наследников одного из самых старых королевств Штормового Предела. Джейме гордился ими, как гордится лишь очень счастливый отец. Бриенна обожала сыновей, как могла лишь она: с этой тихой и непреклонной силой нежности, чуть замкнуто, но всегда готовая пожалеть и помочь. Случалось, она поступала с ними строже, чем размягший от чувств отец, но и тогда мальчики смотрели на нее с таким восхищением и почтением, что сердце сжималось. Сельвин, порой, отдавал предпочтение Артуру, может быть, потому что был первым, кто взял малыша на руки, или еще по каким причинам – Джейме, конечно, втайне задавался вопросом, но спросить вслух не решился. Подрик был куда спокойнее брата, и все шалости и проступки, точнее, их идеи, разумеется, шли от шумного Артура. Спустя три года после их рождения случилось несчастье, и балка старого деревянного сарая упала на Сельвина, когда тот, по обыкновению самонадеянно (еще бы, с такой-то силищей), пытался выправить крышу в одиночку. Он налег могучим плечом на несущий столб, и древнее дерево треснуло пополам. Балка обрушилась на его голову, превратив крепкого старика в полутруп. Спустя месяц беспамятства он умер, оставив Бриенну в такой огромной, растерянной тоске, что Джейме самому хотелось плакать. Вновь он остался с детьми наедине: пока Бриенна и слуги готовили похороны и поминальный пир, ему оставалось лишь приглядывать за ничего не понимающими малышами. Они долго искали деда, пока Джейме не рассказал им, стараясь по возможности смягчить темную правду. В ночь после похорон, лежа в постели со своей женой, Джейме обнял ее и крепко прижал к себе. Она старалась сдерживать себя, и тогда он прошептал: - Прошу тебя, женщина. Заплачь. Закричи. Сделай что угодно, чтобы я мог тебя утешить. Она почти оттолкнул его, в гневе: - Как же ты можешь, ты… И он поймал ее руку в свою ладонь. Она потянула на себя – и вдруг всхлипнула. И слезы полились рекой, ее плач был долгим и отчаянным, а когда, устав от слез, она уснула на груди у Джейме, он долго гладил по ее тонким и нежным волосам, и бормотал нечто утешительное, словно старуха. Может быть, в одну из таких полных слез и утешений ночей, когда они оба устали от печали и темноты, и распахнули окна спальни, чтобы почувствовать морской бриз на своей коже… и вдруг сплелись в объятиях так жадно и торопливо, словно в первый раз – они и зачали старшую дочь. Вновь Джейме было позволено выбрать имя. Бриенна улыбнулась, когда он позвал малютку, серьезную и белокожую, взяв в руки ее крохотный пальчик: - Джоанна. Джоанна Ланнистер из Тарта, да благословят тебя Семеро. По его лицу блуждала глуповатая улыбка, он это знал – потому что его жена фыркнула и прикрыла ладонью рот. Она выросла в удивительную девушку. Красивая, золотоволосая, чем-то она неуловимо напоминала ему его мать, но еще больше в ней было от всех Ланнистеров вместе взятых. Эта горделивая посадка головы, густые локоны и аккуратный нос, нежные губы, прекрасное сложение с тонким станом, суховатая улыбка, негромкая и терпеливо-надменная манера произносить слова... Но большие и серьезные ярко-синие глаза были у нее от Бриенны. Они всегда казались ему печальными, но в этой печали было нечто нежное и невинное, какое-то особенное очарование. Изумительные глаза. За один только взгляд этих сапфировых глаз рыцари будут биться насмерть… И Джейме это немного пугало. Да что там: весьма расстраивало. Джоанна, самое большое сокровище острова Тарт. А ведь некогда это были сапфиры… Или сапфировые воды. Или дева-рыцарь… Чем старше она становилась, превращаясь из серьезной начитанной девчушки в стройную и независимую девицу – тем сильнее Джейме хотелось спрятать ее от мира. Он благодарил судьбу за то, что семья его живет на острове, куда не всякий мог и добраться. Однако же… не так далеко они все были от Королевской Гавани и от Дорнийских Марок, не так далеко, чтобы прятать Джоанну от женихов и предложений союза. Не так далеко, чтобы Джейме хоть на миг перестал испытывать эту ноющую и холодную, огромную, как зимний шторм, тревогу.