Свет Семи звезд. Часть 1 - Джейме

В лицо ему смотрели десятки стрел. Джейме переводил взгляд с этих злых и острых, колючих, иззубренных жал на тех, кто держал его под прицелом. Дотраки, иббенийцы, волантийцы. Боги, как же его достали все эти чумазые дикари… Особенно ему нечего было сказать, и все же он не смог удержаться от (возможно, последней в его жизни) остроты. - Все это ради однорукого старика и юной девицы? Да о вашей беззаботной храбрости будут песни слагать. Молчание. Он видел занесенные мечи. Произошло какое-то движение позади них, и воины чуть расступились, пропуская вперед мрачную фигуру в черном. Все еще красивая, изящная, но теперь еще и торжественно-надменная, хозяйка борделя держала в руках связку ключей. - Вот и дверь было незачем высаживать, - Джейме опять предпринял попытку пошутить, хотя предыдущую вообще-то никто так и не оценил. - Сир Джейме Ланнистер, - сказала женщина певучим голосом и посмотрела на кинжал в его руке. – Вот теперь я вижу вас во всей вашей знаменитой красе. Опустите оружие. - Давайте вы там начнете с себя… - Вы не в том положении, чтобы огрызаться, - сказала она, слегка сдвинув брови. – Идемте со мной. Захотите ткнуть меня кинжалом, воля ваша. Но будет глупо умереть из-за старой шлюхи. Ее цинизм ему даже начал нравиться. Если бы не тот факт, что эта женщина поспособствовала самоубийству его дочери, он мог бы ее даже уважать. Но теперь он не ощущал ничего, кроме огромной и растерянной усталости. В тишине со дворов неслись чьи-то крики и взрывы смеха, словно бы ничего и не произошло. Заметив, что Джейме прислушивается, хозяйка борделя сказала: - Если вы не повинуетесь мне сейчас, я вышлю погоню. Он опустил руку. Кинжал со звоном упал на пол. Вышагивая под конвоем, он все вслушивался в шумы со дворов и из огромного города снаружи. Не слышно было погони, суеты или звона оружия. Люди что-то орали, пьяные и радостные, хохотали, пели, жгли костры и трахались. Ночь словно бы текла мимо него, черная, жаркая, глубокая, как река, полная страсти, грехов и радости. Путь показался ему долгим и странным, словно сон. Он не сомневался, что его собираются взять в заложники или же казнить, и что жить ему, возможно, осталось лишь несколько часов до рассвета. Но в нем появилась какая-то светлая, нежная печаль и уверенность в том, что он поступил правильно. Испуганные лица его старших детей стояли у него перед глазами, и вдруг он пожалел, что даже не обнял их на прощание… Боги, что же он за человек. Он прожил долгую и интересную жизнь, и стал отцом прекрасных детей, и мужем потрясающей женщины, но так и не научился любить и открывать себя тем, кого любит. Во мне было мало милости, подумал он не без горечи. А доброты и вовсе не было никогда… Но они так верили в него. Пусть, пусть так и сотворен этот мир, пусть так заведено, что дети верят в своих родителей словно в каких-то богов, пусть это лишь наивная иллюзия, одна из многих, вроде первой любви или супружеской верности… и все же он был горд этим, и счастлив, и эта их вера держала его, поднимала его, делала его выше чем он есть на самом деле. Его привели во внутренние покои дворца. Птицы перелетали под высокими сводами галерей и пахло корицей, сладостями, розовым маслом. Здесь было тихо, лишь шаги солдат впечатывались в пурпурный мрамор, да шуршало платье хозяйки борделя. Наконец, она остановилась у высокой двустворчатой двери, изукрашенной золотыми лозами и завитками. Слегка поклонилась: - Здесь я оставлю вас, милорд. Она толкнула двери, но сама входить не стала. Не шелохнулись больше и солдаты, молча выстроившиеся у дверей в двойном карауле. Джейме, изумленный, вошел в огромный круглый зал. Сотни масляных светильников источали этот пряный и сладкий запах. Было светло, словно днем. Прямо к дверям протянулся длинный стол, уставленный едой и кувшинами с вином. Стояли здесь и цветы в низких плошках, и валялись фрукты, сочные и яркие. Дальний конец стола упирался в кресло с высокой резной спинкой. Фигура в алом бархате возвышалась там, подобно какой-то паучихе, к которой стянулись все нити расставленной в Пурпурном борделе ловушки. И, словно пауки, позади нее ощерились стрелами и арбалетными болтами с десяток вышколенных белокожих наемников. Он узнал бы эти золотые пряди, будь он даже полуслепым старцем на пороге смерти. Когда-то они скользили меж его пальцев. И его кожа помнила их прикосновение, и его ладони помнили – даже та ладонь, что давно сгнила и исчезла со света. В золоте ее волос теперь блестело серебро, но, Боги, она все еще была прекрасна. Словно никуда не исчезала и ничего не окончилось… С годами лицо Бриенны стало мягче, словно воск на сгоравшей свече, но лицо его сестры заострилось и стало жестким. От чувственных полных губ протянулись вниз глубокие морщины, придававший ее и без того не самому счастливому лицу вид суровый и мрачный. Он смотрел на нее, быть может, слишком уж долго. Она вдруг улыбнулась,- и Джейме заметил, что ее губы дрожат: - Не так мы представляли эту встречу, правда? - Серсея. Он пошел к ней, хромая, спотыкаясь, так путник в пустыне бежит к воде, даже зная, что она ядовита. - Ты жива. Джейме охватил ее лицо своей ладонью. Она не шевельнулась в кресле, и он увидел шрамы, пересекавшие ее шею и скулы. - Ты удивлен? – со смешком спросила она. Он обнял ее, прижал к себе, затем отпустил и с жадностью осмотрел. - Я… да, Боги, я не знал, жива ли ты, и что с тобой, я… надеялся, я лишь думал, что… Серсея обняла его в ответ. От волос ее пахло розами и пеплом. - Теперь все будет по-другому, - тихо сказал она. – Ты вернулся ко мне. Я знала, что так будет. Ты вернулся… Джейме отодвинулся. Ее зеленые глаза были так же красивы, лишь вокруг век прорезалась сеточка морщин. Он не удержался и поцеловал ее высокий прохладный лоб. По щеке Серсеи покатилась слеза. - Присядь, - она показала за стол. – Присядь и поговорим, Джейме. Она дала знак, и солдаты, наконец, опустили оружие. На их лицах читалось легкое разочарование. - Ступайте прочь. Оставьте нас вдвоем. Они повиновались беспрекословно. Джейме, сев за стол, рассматривал ее тонкий стан, затянутый в этот кровавый бархат и украшение в виде золотого льва, что висело на толстой цепи на ее шее. Серсея всегда умела себя преподнести, подумал он со смесью нежности и отвращения. Она встала со своего места и направилась к нему. Ее хромота была безобразна и при этом невероятно притягательна. Джейме и хотел, и не мог отвести глаз от этого зрелища. Серсея в точности повторяла почти все его движения, даже переносила искалеченную ногу тем же решительным и жалким рывком. Ее бедра, которые некогда двигались так плавно, величественно, теперь вихляли, как будто их выворачивало из суставов. Ведь я такой же, подумал он заворожено. В нем родилась острая, горячая жалость к ней. - Как видишь, мы все еще очень похожи, - она положила руку на его плечо. – Разве ты не знал и этого? - Я не знал, что случилось после. Серсея… - И все же отдал меня им. - Я не стану оправдываться. Я умирал тогда. Я хотел спасти хотя бы тебя. Это было единственным выходом. - Как благородно, - она невесело ухмыльнулась. – Как благородно и прямо ты всегда говоришь. А еще благороднее ты умеешь молчать. Молчать о том, что ты на самом деле думаешь. Думал. Выпей со мной, Джейме, мой раненый лев. Серсея налила вина ему в бокал. Он послушно пригубил. - Мне бы так хотелось тебе верить, но мы ведь Ланнистеры. - Ты знаешь, что я любил тебя. - «Любил». - Мне жаль, что это случилось. Она, неистово хромая и оттого выглядя еще более рассерженной, вернулась в свое кресло, больше похожее на трон. Джейме подумалось, что он также начинает хромать сильнее, когда злится или раздражен. Слова ее все еще сочились приторным медом. - Ты выглядишь усталым. Ты постарел. Поешь. Отдохни. Больше тебе не придется сражаться. По крайней мере, сегодня. Он не мог отвести от нее завороженный взгляд. - Эта ловушка. Ты все продумала, правда? Но зачем? Ради Богов, ответь мне, зачем? - Самое забавное, что ответ ты знаешь. - Я клянусь тебе, я бы пришел к тебе, я нашел бы тебя, стоило лишь тебе… - Правда? – ледяной смешок. Она была его сестрой и знала его слишком хорошо. - Было ошибкой трогать моих детей, - пробормотал он в смятении. - Я их пальцем не тронула. Хотя могла бы. Стоило мне приказать, и твою дочь насиловали бы по очереди десятки дотракийцев, а потом десятки их лошадей. Ее крики, если бы ты нашел ее после этого, стояли бы в твоих ушах всю оставшуюся жизнь. Джейме сжал кулак и медленно разжал. - Мы изменились, - наконец, сказал он. – Все изменилось. Но твоя ненависть все еще пачкает все вокруг. - Ты боялся меня. И боишься, - Серсея коротко рассмеялась. Казалось, этот факт ее изумляет, как изумляет ребенка диковинная игрушка в подарок. – Вот почему ты не вернулся за мной и не стал меня искать. - Серсея. Ты все еще моя сестра. Ты ведь когда-то была другой, - Джейме почти взмолился. – Когда мы были детьми или когда мы… - Змеи сбрасывают кожу. Люди меняются, если их долго мучить. Твоя дочь пережила всего-то несколько ночей в этом борделе, она просто сидела взаперти, а я прожила здесь семь лет, Джейме. Я служила каждую ночь, я раздвигала ноги, опять, и опять, и опять. Сперва я, как и она, собиралась покончить со всем этим одной петлей или одним взмахом ножа. Но что-то меня держало. Твоя дочь слабая, как и все твои дети, кроме, может быть, Джоффри. Возможно, меня держала мысль о том, что я была когда-то другой. Когда мы были детьми, когда я была с тобой, когда я носила корону. Когда мои дети были живы. Когда ТВОИ дети были живы! - Серсея… Прости меня, - тихо проговорил он. - За что же? - Как это произошло? Почему? - Леди Дилейни, - ответила она с холодным отвращением. – Она действительно выходила меня и помогла мне, когда я лежала в ее доме, умирая, призывая всех богов дать мне уйти. Я задыхалась, я ослепла на один глаз, оглохла на оба уха, все во мне было сломано, и я проклинала тебя – за то, что ты вытащил меня, и ее – за то, что ее снадобья не дают мне сбежать в темноту. - Мы не знали этого. - Может быть, ты и не знал. Но мой младший братец точно радовался, воображая, как старуха держит меня на этом свете, изломанную, израненную, не давая и капли макового молока. Мои стоны были бы песней для его ушей… - Это неправда. Он не хотел, чтобы ты погибла. Как и я. - Так или иначе, Леди Дилейни вообразила себя моей спасительницей. Я могла бы стать ее компаньонкой, сказала она. Кому нужна хромая женщина, сказала она. И вдруг я поняла, что она… рассчитывает на большее. Кто-то должен все оплатить, повторяла она. Ведь она столько для меня сделала. Я прислуживала старой ведьме, расчесывала ее волосы, мыла ее мерзкое дряблое тело, и целыми днями слушала, как она рассуждает. У тебя красивые волосы, говорила она. У тебя красивая грудь. И тонкая талия. Мужчинам нравится, когда у женщины тонкая талия. Но твоя хромота все портит. И прикрывай эти шрамы, говорила она. Джейме хотелось заплакать. - В конце концов, она нашла покупателя. Не думаю, что старая тварь получила за меня так уж много золота. Но торговалась она, несомненно, до последнего. В ход пошло все. Мои волосы, мои глаза, мои губы, груди, задница и то, что у меня между ног… Ты, кажется, смущен? Ты никогда не слышал, как продают твою сестру? Как мясо на прилавке, я была оценена, и всему была назначена своя стоимость. Все шлюхи должны служить, это ведь были ее любимые слова. - Это ты велела написать их в том доме… - Я рада, что кровь теперь не отмыть. Даже если они замажут стену известью, надеюсь, мудрые слова проступят сквозь нее. - Ты приказала убить ее? - Была бы рада сделать это сама, но не хотелось пачкать руки. Но… О, как же я этого ждала. Раздавить гадину, словно червя. Мне сказали, умерла эта мразь быстро, от испуга, несомненно… Жаль. Очень жаль. Джейме вздрогнул и отвел взгляд. - Но я держалась за жизнь, даже будучи здешней шлюхой, хромой и старой шлюхой. Ты знаешь, что таких продают подешевле и позволяют творить с ними что угодно. А что же твоя дочь? Она напомнила мне и Томмена, и Мирцеллу, хотя и не внешне… ее красота весьма сомнительна, ведь она из утробы этой здоровенной уродины. И это видно. Но в ней определенно есть нечто слабое, что было и в них. Какое-то нежелание жить, бороться. Глупость и нежность. Яблоко с червоточиной. Сожми его даже легонько, и оно лопнет. Сказать по правде, я была рада, что ты успел вовремя. Повиси она еще немного, и ты лишился бы четвертого ребенка. Это, пожалуй, слишком много даже для тебя, Джейме. - Мирцелла была убита, - негромко заметил он. – Она не покончила с собой. Она поднесла к губам бокал. - Рада, что ты все же кое-что помнишь о своих детях. О настоящих детях. - Все мои дети настоящие. Серсея промолчала, но он заметил, как играют желваки на ее лице. Некоторое время он глотал вино, чтобы смыть привкус пепла во рту. - Что случилось потом? – он повернулся к ней всем корпусом. – Не хочешь рассказать мне, что случилось с тобой потом? - Был один человек, - сказала она с улыбкой. – Но, прежде, чем расскажу тебе о нем, позволь заметить вот что. Некогда мне казалось, что ты совершил ужасную ошибку, когда возлег на эту жирную свинью и обрюхатил ее. Да не один раз, О Боги. Однако по прошествии лет стало ясно, что двигало тобой. Жалость. Сострадание. Эти чувства могут далеко завести и опьянить любого, даже Ланнистера. Некогда они превратили тебя в предателя. Однако они полезны. Из всего можно извлечь пользу, особенно когда у тебя нет иного выхода… Люди могут быть благородны, милостивы, великодушны… но лишь когда лежат на тебе сверху. Должно быть, ты возбуждался от этого. От собственного благородства, от собственной гребаной доброты. Ее плоские титьки и вислая задница, ее заросшее мхом лоно тебе не были по нраву, я уж слишком хорошо тебя знаю. Но ты возбуждался от мысли, что ты даришь ее своей милостью. Правда? Скажи это. Скажи, наконец, вслух. Джейме пораженно уставился в ее улыбающееся лицо. - Скажи это! – она почти взвизгнула, совершенно потеряв остатки самообладания. Его молчание ее разозлило. Серсея прикончила вино несколькими большими глотками. - Хорошо. Тогда скажу я. Я научилась видеть это в людях, ибо не было в те годы никого ниже меня. Ниже меня только нищие и животные, вот где я была. И когда я увидела в глазах этого мужчины жалость, я распознала ее так же ясно, словно все это вытатуировали на его лице. Он был купцом, лоратийским купцом. Ни разу за все свои визиты сюда он не принудил меня. Вначале я полагала, будто он из тех, кого возбуждают хромота или шрамы. Он был моложе меня. И, несомненно, хорош собой. Он приходил и оставался со мной, но не смел даже притронуться. Ему стоило быть осторожнее… Потому что я сделала все, чтобы он меня полюбил. Его привязанность ко мне превратилась в любовь, и он увез меня отсюда. Он сделал меня своей женой. Мое имя изменилось. Мои наряды изменились. Изменилось все… Лорат бедный город, и нечего там искать тому, кто нуждается в золоте или власти, однако отчасти мне повезло. У моего мужа были ткацкие мастерские. Днями и ночами там ткали бархат высочайшего качества. Деньги стекались к нему рекой, и он никогда и ни в чем не смел мне отказать. Будет ли ошибкой сказать, что я очень горевала по нему, когда он умер от какого-то странного удушья, прямо во сне? Джейме качнул головой: - Думаю, будет. - По счастью, наследников он не оставил. Его сестер мне пришлось… устранить. Родители его умерли давным-давно. Лоратийский бархатный рынок уже давно принадлежит мне. Это золото, это свобода, власть. Но оставаться в том мрачном сером дворце мне больше не хотелось. Я стала искать, присматриваться. Вновь я искала в мужчинах то, что может их сокрушить. Их благородство. Их желание быть защитниками. Стать опорой, стать спасением и величайшим подарком для бедной хромоногой вдовы. Мне больше не нужны ни страсть, ни животная привязанность. Мне нужно нечто… настоящее. - Ты выдаешь себя с головой, - сказал Джейме, едва сдерживая отвращение. - Полагаешь, у меня был большой выбор? Оставаться здесь и в один прекрасный день подохнуть от непристойных болезней или быть забитой до смерти пьяным покупателем? Вот это я должна была выбрать? Ну, что же. Возможно, тебе так было бы проще. Но я живая, Джейме. Я живая, и я хочу жить. - Почему не осталась на Лорате? - Мне нужны были воины, корабли и земля. Из нее можно добыть все, что угодно. Золото, драгоценную древесину, железо, камни, алмазы… Плести бархатные нити, конечно, неплохо, но я хотела сплести нити настоящей власти. Лоратийцы не умеют воевать, к тому же людей там немного. Чужаков они боятся, наемников чураются. Мне нужны была армия и земли. И тогда появился Консул Теней… Джейме вспомнил черную птицу, черные глаза Анса и его рассказ. Вдруг все вновь открылось ему, стало на свои места. Как же он был глуп, не подозревая о том, кто двигал эти маленькие народы по доске, словно пешки. Ведь только одна женщина из всех знакомых ему была способна на такое. - Ты правишь на Иббене? - С тех пор, как Первому Консулу Ноторро нездоровится, да. - Он действительно болен? - Будем надеяться, что Боги Теней будут милостивы к нему и скоро заберут его в лучшие края. Его сознание помутилось. Он лежит в постели, привязанный к ней, и бредит о том, что некие предатели пытались его отравить… Мне пришлось обещать ему, что я найду предателей и выбью у них признания, стану пытать их, но непременно найду тех, кто сотворил с ним такое злодейство. Серсея налила себе еще вина и подняла бокал, торжествующая улыбка скользила по ее лицу: - За тех, кто в нас верит, Джейме. - Ты опять совершаешь свои ошибки, Серсея. Жаждешь править и вновь идешь к этому, переступая через людей. Ты злишь их этим. Тебя ненавидели за это прежде, и опять… - Ну, спорить не стану, - она едва не расхохоталась ему в лицо. - Я хочу править, хочу платить золотом за верность и смертью за неверность. Мне всегда не доставало скромности, это я готова признать. Однако ты, вероятно, наелся притворной скоромности и застенчивости за эти годы сполна. Насмотрелся на ее кислую рожу, на то, как она стареет, и ее уродство проступает все яснее, все ярче, так, что она ненавидит даже собственное отражение? Не желаешь вернуться к истинным яствам? Не желаешь вернуться в семью истинных львов, Джейме? Львы не едят падаль. Они питаются кровью и свежим, горячим мясом тех, кого сами убили. Что-то беспокоило его во всем этом. Наконец, он догадался. - Ты знала о свадьбе. Возможно, и о корабле в заливе тебе донесли. Или же ты положилась на удачу своих пиратов. Но для чего ты заставила Леди Дилейни написать это письмо? - Письмо? – Серсея нахмурилась поверх бокала. Он рассказал ей. Она поставила бокал и устало потерла свою шею, словно золотой лев стал слишком тяжел для нее. - Мы сочли, что она писала это под диктовку, и, скорее всего, твою… Последней вестью до этого было то, что ты уехала в Залив Работорговцев. Но Тирион продолжал платить ей за молчание. И вдруг она разразилась этим нелепым поздравлением… - Я не знала об этом. Значит, старуха не только продавала девиц в бордели, но и пыталась меня выдать. Верно, хотела предательством заработать еще. Жадная тварь. - Леди Дилейни знала о том, что ты задумала? - Увы, да. От нее мне и доставляли большую часть вестей с Тарта. - Значит, - пораженно протянул Джейме, - ты сдружилась с ней? После того, что она с тобой сотворила?! Серсея пожала плечами и сказала с легким недовольством от его глупости: - Разумеется, я сдружилась с ней после того, как обосновалась в Лорате. Мне нужен был шпион в Тироше, а, кроме того, я всегда стараюсь сблизиться с врагами. Чего и тебе советую. Да мы болтали как лучшие подружки. Она всегда была довольно утомительна, но ее речи приносили пользу. Пока я не решила, что настала ей пора заплатить за все... Пока мне не донесли, что ваш корабль вошел в Тирошийскую Гавань. Джейме встал и прошелся вдоль стола, чтобы скрыть свое потрясение. Конечно, он не ждал, что жалостливые истории Серсеи закончатся на какой-то благородной, светлой ноте, но ее расчетливость и липкая, словно паутина, хитрость его поразили. Казалось, он знал ее очень хорошо – но то было давно, он разучился читать истину за ее словами и видеть дальше, чем она желала ему показать. Он слишком долго прожил среди открытых и искренних людей. Это его ослабило. - Если бы я знала, что она пыталась меня предать, я бы лично проследила, чтобы смерть ее не наступала как можно дольше. На Иббене есть прекрасный палач, лучший в своем деле, пожалуй… Но ведь ее жалкая попытка не удалась. - Мы решили, что письмо - это пустая угроза. - Ты всегда был глупейшим из Ланнистеров. Джейме даже не стал возражать. - Для чего это все? – грубо осведомился он, чтобы больше не слушать ее оскоблений. - Ланнистеры всегда платят долги. Считай, я желаю собрать с тебя дань. С тебя и с Тарта. - Мне нечего тебе предложить. Что ты хочешь? Золота? - У меня оно есть. Более, чем достаточно. Я хочу тебя. Он подавил рвущийся наружу безумный смех. - Ты выжила из ума. Она осклабилась в самой неприятной из своих ухмылок: - А мне так не кажется. Тарт в последние годы прославился своими солдатами. Они прекрасно воюют, отлично вышколены, благородны, сильны и смелы. Говорят, ты подготовил их. Говорят, этой армии Король-колдун обязан своими победами, а вовсе не сомнительному дару предвидения. И я склонна этому верить. - Я не понимаю… - Конечно же, понимаешь. - Я не стану служить тебе, - отрезал он. – Я не стану готовить для тебя армию, потому что я знаю, куда это тебя приведет. Не погружайся в это безумие вновь. - Не тебе решать, Джейме. Ты никогда ничего толком не решал. Твое место – рядом со мной. Но твое дело не думать, а выполнять приказы. Вместе мы сокрушим Эссос, а потом, возможно… Он начал смеяться. Серсея терпеливо ждала, когда приступ этого холодного веселья окончится. - Жизнь тебя ничему не научила, сестра, - проговорил он с трудом. – Разве ты не видишь? Я больше не хочу быть рядом с тобой. Может быть, некогда я был счастлив служить тебе, но теперь тебе больше нечем меня удержать. И тебе больше нечем ни соблазнить меня, ни запугать, ни убедить, ни принудить. Серсея посмотрела на него с ласковой жалостью. - Ты даже не представляешь, сколько всего я могу сделать, чтобы заставить тебя, Джейме. Я всегда могла. Но я не хочу тебя принуждать. Я хочу, чтобы ты остался со мной по своей воле. Забудь всех, кто вынуждал тебя сидеть на привязи на этом грязном маленьком острове, кто внушал тебе тревогу и чувство вины. Они сожрали твою жизнь, словно черви жрут труп. Но теперь ты воскрес. Теперь ты со мной. И я больше не позволю им… - Боги, да послушай себя! Ты словно в бреду. Не обманывай сама себя, Серсея… А знаешь что? Пожалуй, на этом мы и закончим. Он повернулся к ней спиной, мучимый этим вечным чувством вины, но подгоняемый негодованием. Ее безумные речи словно бы содрали с него пелену очарования и обмана, и Джейме вдруг отчаянно захотелось оказаться подальше от нее. Хромая к дверям, он решил, что больше не обернется. Пусть запомнится она ему такой – надменной, жестокой, красивой, вновь выигравшей сражение, но вновь проигравшей большую войну… Он потянул створку двери, и навстречу ему ощерились пики и кривые мечи стражников. - Вы что, не поняли? Прием у вашей хозяйки окончен. Я ухожу. Они молча и равнодушно смотрели на него. Его толкнули в грудь, и Джейме попятился. Оружия у него не было. Он уперся бедром в стол, а затем его вновь толкнули. Падая, он невольно ухватил скатерть и потянул за собой. - Приведите его сюда, - повысила голос Серсея, и слишком поздно он различил в нем холодную сталь и гнилостный ветер безумия. Оно, вдруг понял он, сквозило из всех ее слов и всех ее улыбок. Подобно теням, алым, черным и серым, оно скользило вдоль стен этого зала и отравляло вино и воду… Зазвенела упавшая посуда, что-то разлилось с тонким плеском. Кто-то наступил ему на грудь и в его шею уперся наконечник копья. Его ударили в бок, в бедро, в живот. Они наносили удары проворно, аккуратно и точно. Он сам бы поступил точно так с пленником, которого нельзя доводить до смерти или калечить. Ни одного удара не пришлось на его подбородок (так бьют, чтобы человек мог говорить и не захлебывался кровью), по глазам или виску. Но палаческое дело они знали хорошо, и боль звенела в его костях и жилах, словно натянутая тетива. Когда его, едва сдерживавшего стон, подтащили к креслу Серсеи и швырнули перед ней, он увидел свое отражение в отполированном мраморном полу. Спутанные пряди седых и желтых волос, всклокоченная борода, испуганные глаза. С момента, как он вообще очутился в Волантисе, он испугался в первый раз. Пугала же его вовсе не смерть. - Поставьте его на колени, - велела она. Джейме уставился на нее снизу вверх. - Что ты делаешь?! Ты не хочешь, чтобы так все закончилось… - пробормотал он. – Ты ведь не этого хочешь… - Разумеется, не хочу, - она пожала плечами. – Но разве ты оставляешь мне выбор? - У тебя он всегда был, - почти закричал он. - Он есть сейчас и у тебя, - негромко и равнодушно сказала она. – Разденьте его. Джейме не сопротивлялся. Какая-то часть его разума все еще изумлялась глубине ее безумия, но даже в этом положении ему было жаль ее. Сострадание, сказала она, это высшее наслаждение. Если и не совсем так, то близко к истине. Сострадание к сестре смягчало даже жгучую боль от ударов. И боль от унижения, когда дюжина молодых и крепких солдат срывала одежду с его немолодого тела. - Хочешь казнить меня? Прошу тебя, во имя того, что мы пережили, просто сделай это быстро… - Снимайте все, - раздраженно прикрикнула она. – Да поживее. Снимите его сапоги. Где твой плащ? Джейме лишь покачал головой. Его опять ударили ногой в живот. Он согнулся, задыхаясь. - Где твой проклятый плащ? - Мы разрубили его, госпожа. Он привязал его к решетке, чтобы маленькая шлюха и рыцарь могли убежать, - наконец, сказал кто-то из воинов. - Меч? - Он отдал его девчонке… - Боги, какой же ты идиот, Джейме Ланнистер. Что еще у него было? Где его кинжал? Принесите все сюда. И плащ. Все, что осталось. Шевелитесь быстрее! - Что ты задумала? Просто закончи то, ради чего заманила меня сюда. Я разозлил тебя? Чем же? Серсея, я не могу остаться, и ты сама это знаешь, ты знала это, ты понимала это с самого начала… - Закрой свой рот. Меня тошнит от твоего жалкого нытья. Она поднялась с кресла и подошла к нему. Солдаты слегка расступились. - Ты, - она показала на кого-то из них. – Ударь его по лицу. Джейме поднял голову. К его ужасу и изумлению, она держала в руках кубок с вином. - Серсея!.. Дотракиец ударил кулаком по его губам, и рот его заполнился кровью. - Ударь по его носу, - приказала она, пригубив еще вина. – Пусть пойдет кровь. Но не сломай его. Дотракиец повиновался. Джейме почувствовал, что от тяжелых и быстрых ударов у него в ушах стоит тонкий звон. - Еще, - голос ее звучал словно издалека, сквозь слои тумана, воды и шелка. Кровь текла в его горло, и он вдруг услышал собственный всхлип. Неужели он погибнет вот так, на коленях, голый, растоптанный и униженный собственной сестрой? Его удивление от этой мысли смешалось с горечью. А, собственно, какого конца он ожидал? Благородный рыцарь, спаситель обездоленных и защитник слабых? Не ожидал же он в самом деле, что Боги пошлют ему смерть в собственной постели, в окружении внуков и правнуков. Или что они подарят ему красивую и горячую, быструю, как пламя, смерть в битве? - Еще! – голос его сестры звучал все глуше и дальше. – Еще раз! Еще. Еще. Еще. Его били в лицо, пинали, словно собачонку. Наконец, Серсея приказала: - Хватит. Послышались быстрые шаги. Она наклонилась и подняла с пола его рубаху. - Прижмите к его лицу. Когда Джейме, лежа на полу и едва выталкивая из себя остатки воздуха, смог разлепить залитые кровью, слезами и потом глаза, он увидел ее, стоящую над ним с его одеждой в руках. Все вещи были сложены аккуратной стопкой, словно в противовес творящемуся вокруг безумию. - Прошу тебя, - пробормотал он, не чувствуя ни языка, ни горла. - Ну а теперь я даю тебе выбор, Джейме. Надеюсь, ты сумеешь его оценить. Она брезгливо отдала покрытые кровью вещи служанке, которая, видимо, и принесла остатки его плаща из комнаты Джоанны. - Это мы пошлем на корабль. Здесь все до единой вещи, что были на тебе, и твое последнее оружие. Твоим детям передадут, что Сир Джейме Ланнистер был казнен после честного и красивого боя. Ты проиграл, но погиб достойно, и тем отплатил за кражу девушки. С тем они и будут вольны возвращаться домой. Никто не станет их задерживать. Никто не станет требовать ни возврата девушки, ни платы за сожженный корабль. Пусть они похоронят тебя как героя и оплачут твой последний подвиг. Джейме начала бить крупная дрожь, и никак он не мог ее унять. Мрамор под ним казался ему одновременно пылающим и ледяным. Кровь капала на гладкую поверхность с быстрыми мокрыми щелчками. - Если же тебе не нравится мое предложение, ты можешь попробовать их догнать. Но придется тебе бежать быстрее ветра, потому что мои корабли уже ждут на выходе из гавани. Пусть твои люди дадут бой и отвечают за все, что здесь натворили по твоему же наущению. Если ты успеешь к ним, то сможешь лично закрыть мертвые глаза своей дочери и сыновей. А затем ты все равно останешься со мной и отправишься на Иббен. Если я решу, что твое искупление наступило, я разрешу моим дотракийцам не привязывать тебя к лошади и не тащить голым по земле… - Серсея! Он молил ее, и сам не знал, о чем. Словно богиня смерти и разрушения, возвышалась она над ним, алое платье и алый перекошенный в ухмылке рот. Золотые пряди струились по ее плечам, и ему казалось, что они текут, словно воды в ручье. - Ты не ответил. - Оставь их в покое. Я умоляю тебя. - Значит, ты сделал выбор. Ну? Что же ты? Говори, иначе я могу неправильно тебя понять. - Отправь… одежду. Она с глумливой улыбкой взяла наполненный кубок и выпила с жадностью несколько глотков. Махнула рукой служанке и дотракийцам: - Выполняйте приказ. Корабль не трогать. Детей его не трогать. Дайте им уйти. Пусть убираются отсюда, да поскорее. Джейме с трудом сел на колени, и не мог заставить себя посмотреть на нее. - Выпей со мной, - вдруг весело предложила Серсея. – Теперь мы снова вместе. Ты рад, что все так сложилось? Он молча прижал рот к плечу. Медный и мокрый вкус крови и правда стоило бы смыть вином, водой… чем угодно. Но не из ее рук. Он вздрогнул, когда Серсея подошла ближе. - Не хочешь со мной пить? - Ты и правда сходишь с ума, - сказал он негромко. - А ты жалок, - парировала она со смешком. – Посмотри на себя. Вот что ты выбрал по собственной глупой воле. Ты больше не лев Ланнистеров. Скулишь да плачешь. Словно сука, у которой унесли щенков. И я ведь даже не убила твой щенячий выводок, Джейме. И все же я проявлю еще большую милость. Это действительно очень приятно… С годами начинаешь ценить изысканные удовольствия. Поэтому я буду милосердна к тебе, брат. Я посажу тебя на привязь и позволю тебе оплакать самого себя. Пока рассудок твой не вернется, и ты не поймешь, как правильно я поступила, найдя тебя и вернув тебя. Да смойте же с него эту кровь. И принесите его ошейник, - прикрикнула она кому-то из солдат. Он очень устал в тот вечер, и остальное запомнил смутно – вновь его куда-то вели, толкали и вытирали влажным полотенцем его лицо, надевали на него одежду и обували его, расчесывали влажные волосы. Ему также запомнился запах благовоний вокруг, и свет раннего утра, нежный и ясный, когда его посадили на цепь, прикованную ко вбитому в пол кольцу. Комната эта была небольшой, но обставленной изысканно и не без шика. Почему-то ему запомнилось темно-красное покрывало на широкой и низкой кровати под полупрозрачным балдахином. Вышитые на нем бабочки, казалось, порхали от движения легкого ветерка из окна. Он уснул, когда ему дали вина, и во сне он вернулся на Тарт. Светило солнце, и пылинки танцевали в его лучах. Он шел по его галереям и комнатам, и слышал впереди нежный смех детей. Топот их ног. Шуршание птичьих крыльев. Шорох шелковых юбок. Какие-то радостные выкрики, которые он не мог разобрать. Стук маленьких кожаных мячей об пол, звон браслетов. Он открывал дверь за дверью, но комнаты, в которые он входил, были пусты. В руке у него был Вдовий Плач, и, взглянув на него, Джейме увидел, что лезвие все в крови. Она капала и капала на каменную кладку пола, и он ускорил шаг, и вдруг понял, что они прячутся от него, что эта кровь на его оружии гонит их от него, и они разлетаются прочь, как те бабочки на ветру. Он почувствовал такое отчаяние и такую печаль, и попытался окликнуть своих детей – и проснулся. Серсея сидела на постели, проводя по своим роскошным волосам золотым гребнем. Она повернула голову, быть может, услышав, как он вскрикнул во сне. - Джейме? Он лежал на боку, подогнув колени. Цепь едва ли позволила бы ему встать. Его ссадины болели, и кость в носу ему все-таки сломали. Ему было трудно дышать. Не смущаясь присутствием сестры, он выплюнул кровавый сгусток из горла. - Тебе ведь уже лучше, правда? – спросила она с надеждой. - Могло быть гораздо лучше, если бы меня вчера не избили твои головорезы. - Прости, - кротко сказала она. – Так было нужно. Но все твои кости целы. Лекарь осмотрел тебя прежде, чем ты уснул. - Вы дали мне какую-то отраву. - Только лишь сонный отвар здешних трав. Ничего из того, что ты бы не стал пить в здравом уме. Я знаю, как ты ненавидишь маковое молоко. - Какое благородство. Она встала и подошла к нему, опустилась на колени. Ее мягкие лайковые туфельки ступали неслышно. Двигалась она немного неловко, и от этого роба на ней распахнулась, и он увидел прозрачную кружевную сорочку, которая больше дразнила, чем скрывала. От ее кожи и волос пахло цветами и солнцем, и теплыми спелыми фруктами, и молодым вином. И еще – ею самой, этот запах он помнил прекрасно и все еще был очарован им. - Скоро мы отправимся в путь, Джейме. Мы едем на Иббен. Я могла бы отправиться туда морем, но не хочу причинять тебе боль, потому что путь лежит мимо твоего Тарта. Кроме того, думаю, искушение будет для тебя велико. Нет, я не стану пытать тебя близостью к этим чертовым камням. Мы поедем через континент, мои солдаты станут слушать тебя беспрекословно. И я доверюсь тебе. Отныне моя жизнь опять в твоих руках… Она охватила своими ладонями его лицо, наклонилась и поцеловала его висок. - Мне так тебя не хватало. Ты был так мне нужен… Джейме, Джейме, ну отчего мы потеряли столько лет вдали друг от друга. Серсея целовала его скулу, и лоб, и затем, после короткого раздумья, склонилась еще ниже и коснулась губами его губ. Несколько мгновений он чувствовал, как медленно мир вращается вокруг него и наплывает золотой туман. Ее рот скользил по его губам, кончик языка прикасался, словно ящерка, быстро и осторожно - и не мог их раскрыть. Она со вздохом выпрямилась: - Ты постарел. Рука ее скользнула к его паху. - Впрочем, ничего удивительного. После того, что вчера случилось. - Ты же знаешь, что дело совсем не в этом. Серсея укоризненно покачала головой: - Я могла бы опоить тебя здешним зельем, и твой член бы восстал против твоей воли, а потом ты бы начал умолять меня оседлать тебя и делать все, что я хочу. Ты бы кричал от боли и от желания. Но я не стану этого делать. Она вновь наклонилась, распустила завязки на его бриджах, коснулась его своим мягким и сладким ртом - и вновь мир стал туманно-золотым. Но, будто под колдовским заклятием, или же вопреки таковому – Джейме не чувствовал ровным счетом ничего. Она старалась, это все, что он мог сказать по поводу происходящего. Она действительно очень старалась. Наконец, устав, она раздраженно отодвинулась от него. Откинула с лица упавшие на него волосы. - И вправду постарел. - Ты ничего не поняла, - сказал он, ничуть не смущенный. – И вряд ли поймешь. - Просвети меня, - холодно сказала она. Зеленые глаза ее наполнились недоверием и неприязнью. Джейме стоило бы, вероятно, прикусить язык, но слова просто рвались из него, впервые за много лет, а может быть, за всю жизнь, ему захотелось причинить ей так много боли, как он только мог. - Твое тело постарело, лицо покрылось морщинами. И я мог бы тебя пощадить и сказать, что я больше не возбуждаюсь от твоих прикосновений и твоего рта, потому что ты стала старухой или потому, что хромаешь, как избитая крестьянином кобылица. Я вижу морщины на твоей груди и у твоих губ, я чувствую, как твоя кожа стала мягкой и дряблой. Я вижу седину в твоих волосах. Ты можешь цепляться за эту иллюзию, как и за множество тех, что ты создала в своей голове. Только вот Бриенна тоже не молодела. И я. Все мы полны прожитых печалей и все это отразилось на нас, мы покрыты шрамами и морщинами, и наши тела несовершенны, а может, и никогда таковыми не были. Ни ее, ни мое, ни твое. Он поднялся на локте, пытаясь дотянуться до нее ближе. Ему хотелось, чтобы его слова попали точно в цель – в ее темное и холодное сердце. - Ты думаешь, что чем-то теперь отличаешься от нас? От нее? Да я и прежде никогда не видел особенной разницы. Мне было все равно. Тирион как-то сказал, что у всех женщин меж ног не поперек, а вдоль, и это правда. А ты могла бы утешиться тем, что я вдруг полюбил безобразные маленькие груди или простое лицо с веснушками, предпочел их твоим восхитительным титькам или твоей алебастровой коже… Что я возбудился на безобразие ее облика или нашел в себе столько неисчислимого благородства, что ради него и возлег с ней. Но истина в том, Серсея, что я никогда не спал с той, которую не любил. Вот тебе правда. Ни размер твоих титек, ни упругость кожи, ни годы, ни золото волос, ни моя гордыня не подняли бы мой член. Я спал лишь с ней потому, что люблю ее. А теперь твои губы елозят моей плоти без всякого ответа потому, что тебя я больше не люблю. И больше меж вами для меня нет никакой разницы. Мгновение ему казалось, что она заплачет или отвернется. Но вместо этого ее перекошенное от боли лицо стало злым, глаза полыхнули недобрым огнем. Серсея с размаху ударила его по лицу. И опять. И опять. Он не сопротивлялся. Ее ярость была так неподдельна, что Джейме понял – он не зря тратил остатки своего красноречия. Наконец-то она поняла его полностью. Наконец-то его удар попал точно в цель. По крайней мере, в эти минуты, пока ее маленькие слабые руки хлестали его по лицу, Серсея, его близнец, и некогда самый близкий ему человек в этом мире - и правда жила с ним одной жизнью. Полной и честной. Наконец, она устала. Задыхаясь, встала и запахнула робу. Волосы ее спутались, губы тряслись. Она похромала к столику у окна и налила себе полный кубок. - Еще так рано, а ты уже напиваешься? - поинтересовался он невинным тоном. - Закрой рот. Не то изведаешь дотракийских плетей. - Ты меня ненавидишь? Давай, скажи прямо. Здесь никого нет, мы одни. Скажи, что ты просто желаешь меня уничтожить. - Я желаю, чтобы ты прожил как можно дольше, - искренне сказала она, сделав большой глоток и со звоном поставив кубок. – Смерть не заберет нас по одному, уж мог бы понять. Но твою жизнь, точнее, то, что осталось, я могу испортить очень чувствительно. Это в моих силах. - Ты говорила о том, что меня возбуждало мое собственное благородство. Что я лишь хотел проявлять милость. Что все эти годы меня держали на привязи, питаясь моими виной и тревогой. Но знаешь, когда я очутился на привязи? Вчера. Здесь. С тобой. Серсея дернула плечом, словно бы пытаясь стряхнуть с себя нечто неприятное. Дотракийский кнут и вправду оказался одним из тех угощений, которые ему не хотелось бы никогда попробовать. Хотела ли она его наказать, или смирить его гордыню, или просто выместить всю свою боль, наверное, и сама Серсея бы не смогла сказать точно. Несколько дней она обращалась с ним с наивозможнейшей нежностью, омывала его раны и кормила едва ли не из собственных рук. А, когда он передохнул, окреп, перестал осыпать ее колкостями, и начал уже надеяться, что, доверившись, сестра все-таки снимет с него ошейник и отстегнет цепь, она привела в комнату четверых дотраков. Их глаза, подведенные углем, смотрели сквозь него. Он словно бы не существовал для них, по крайней мере, в качестве человека. Он был мясом, таким же, каким набит был этот бордель от подвалов до галерей. Они содрали с него камзол и рубашку и поставили на колени. - Ты этого хотел. – Серсея сидела в кресле, вытянув ноги и положив их на маленькую кушетку перед собой. – Выпьешь перед тем, как начнем? - За что? - спросил он, не особенно надеясь на ее милость. Ей нравилось быть милосердной лишь ради чего-то конкретного. Если же цель была неясна, Серсея не утруждала себя подобными нравственными подвигами. - Тебе ведь понравилось унижать меня, - заметила она мрачно. – Ты, кажется, научился кое-чему новому за эти годы. Ну так и я научилась. - Ты всегда была не против кого-то помучить, - пробормотал он. - Но не тебя. Ведь я люблю тебя, Джейме. Ты помнишь, как вернулся ко мне? Как с неба падали камни, и ты держал меня в своих объятиях? Еще бы ему не помнить. - Каждый удар, нанесенный тебе, я ощущала собственным телом. Я так хотела тебя защитить… В этом было немного правды. Она прятала голову и лицо на его груди… впрочем, а кто бы не прятал. Но Джейме не хотелось больше изобличать ее ложь. Это ее только злило. - Я лишь хочу воззвать к твоему благоразумию, - сказала она с виноватой улыбкой. – И ко всему, что между нами было. Если ответы твои будут правильны и правдивы, то я прикажу им остановиться. Если же нет, они станут продолжать, и твоя кожа повиснет полосами, обнажив мясо и кости. - Правильны или правдивы? – не удержался он. Как и обычно, она осталась глуха к тому, что считала неважным или глупым. - Начинайте. Первый же удар содрал кожу, как она и обещала. От боли Джейме прокусил собственный язык. Кровь хлынула изо рта, мешаясь со слюной и рвотой. Пока он плевался розовой пеной и пытался нащупать в себе остатки дыхания, Серсея проговорила: - Мы родились вместе и вместе должны были пройти весь наш путь, никогда не должны были расставаться. Наши дети могли бы стать правителями и прославить наш дом в веках. Но этому не суждено было сбыться, Джейме. И нет в том твоей вины или моей. А если и есть, то мы давно ее искупили. Так скажи мне, ты помнишь хотя бы их лица? Их имена? Их смех, их глаза, их голоса? Он услышал, что голос ее дрогнул. Ему было жаль ее, но боль выжигала эту жалость как кислота. Вместо дыхания что-то просто булькало в его горле, и кислый привкус рвоты мешался с соленой кровью. - Я… помню, - прохрипел он, вытирая рукою рот. – Пожалуйста, давай прекратим это… - Говори, - приказал она. – Кто твои дети? Кто ТВОИ дети? У него были мгновения на раздумья, но эта вечная Ланнистерская гордыня подняла свою голову. И ужас от того, что он никогда больше не увидит свою семью заслонил страх перед кнутами. - Подрик Ланнистер, - выдавил он. Она не ответила, и он не стал поднимать на нее глаза, но, вероятнее, всего, Серсея дала своим солдатам какой-то знак. Второй удар заставил его упасть грудью на пол. Он понимал, что, возможно, больше уже не встанет. - Попробуй еще раз, - велела Серсея. - Подрик Ланнистер. Артур Ланнистер… Третий удар пришелся по кости на плече, и ослепительная боль закрыла весь мир белым, как молния, светом. - Подумай еще. - Подрик Ланнистер, Артур Ланнистер, Джоанна Ланнистер… Имя их матери вывело Серсею из показного спокойствия. - Еще! – закричала она. Четвертый удар по шее. Удивительно, но она не была сломана. Однако голова его словно покрылась горящим шлемом. Кровь закапала на пол рядом с его лицом. - Говори же, - упрямо повторила она. – Ты должен сказать! - Джоанна, - пробормотал он, медленно теряя нить разума и проваливаясь куда-то во тьму. Ему показалось, что его зовут с той стороны. И для верности он повторил: - Джоанна Ланнистер. В полубреду ему привиделась прохладная, нежная рука его матери, она коснулась его плеча, и стало немного легче. - Если ты не скажешь сейчас, я прикажу им продолжать, - откуда-то издалека донесся испуганный и злой голос Серсеи. - Санса Ланнистер. Пораженная пауза. Затем - удар между лопаток. Позвоночник скрутило болью. - Кейтелин Ланнистер… В тишине слышно было, как Серсея вскочила с кресла. Еще один удар. Он не то плакал, не то шептал. - Галладон Ланнистер. Она закружила по комнате, видимо, уже крепко сомневаясь, стоит ли продолжать. Он слышал ее шаги, ее хромую поступь, они то приближались, то удалялись, придавая и без того смутному миру тошнотворный ритм корабельной качки. Но последовало мгновение тишины – и на него обрушился еще один удар. Ему не хватало ни сил, ни воздуха, чтобы произнести хотя бы слово, но вдруг показалось ужасно важным дойти во всем этом до конца, не предавать никого из них, пусть и таким странным способом. - Герион Ланнистер… Позже дотраки сообщили ему, что человек обыкновенно терял разум после третьего. И вовсе умирал от боли после пятого. Он вынес семь. Ему всегда нравилось это число, в конце-то концов. Несколько дней он отсутствовал в этом мире, а по возвращению обнаружил, что лежит в постели. Ошейник с него сняли и больше не держали на привязи на полу. Какие-то девушки подносили холодную воду к его губам, и густое зелье с запахом кедровой хвои, и подогретое вино, и маковое молоко. Кто-то смазывал его раны мазями и накладывал поверх повязки. Он выныривал из забытья и проваливался обратно. Однажды, открыв глаза, он увидел Серсею. Плача, сидя в ногах кровати, она робко гладила его обнаженную стопу, ее волосы отливали серебром в лунном свете. Возможно, она решила, что он скоро умрет и раскаивалась в содеянном. Но, скорее всего, то были слезы и печали, и разочарования, и гнева. Кого он только не разочаровал в своей жизни, вот и собственную сестрицу, лениво подумалось ему прежде, чем Джейме вновь погрузился в приятную тьму без мыслей, без памяти и без боли. Однажды он очнулся посреди ночи и почувствовал какую-то тяжесть на груди. Он скосил глаза и увидел ее золотую макушку. Серсея лежала, прижавшись к нему каким-то детским и доверчивым жестом, ее голова лежала на его груди. От ее тела исходило тепло. Она каким-то образом, даже не поворачивая головы, узнала, что он пришел в себя. - Прости меня, - пробормотала она. И повторила окрепшим голосом, в котором слышались и мольба, и отчаяние. – Пожалуйста, Джейме. Прости меня. Близкие люди могут причинять друг другу немыслимую боль, хотелось ему сказать. Не словами, так делами. Несказанным, несделанным, не выполненным обещанием или забытым… Но он не мог ничего сказать, его язык с трудом ворочался во рту и в горле саднило. Ее плечи слегка вздрагивали, может быть, она вновь плакала. Он поднял свою руку и положил ладонь на этот теплый златовласый затылок. Он погладил ее по волосам, но Серсея все продолжала тихо плакать, и ее слезы вымочили его рубашку. И вновь он ушел от нее в темноту и покой. Однажды он увидел ее на краю постели. Она склонилась над чем-то, и ее волосы отражали блики света и казались ему самым прекрасным видением на свете. Потом она подняла голову и повернулась к нему. Заметив, что он в сознании, Серсея тихо сказала: - Скоро нам предстоит отправиться в путь. Больше нам нечего здесь делать. Я приготовила тебе подарок. Ты помнишь, как отдал ее мне? Я помню. Я расплатилась ею с парнем, что вел мою лодку. Верно, она так и сгинула где-то на рынках Тироша. Она протянула ему золотую ладонь. Джейме вздрогнул. - Я приказала сделать ее для тебя. Ты не должен был от нее отказываться, но ты отдал ее ради меня, и я лишь теперь понимаю, что ты сделал… Прошу тебя, не надо, хотелось ему сказать. Прошу, не заставляй меня вновь носить ее. Но он был слаб, маковое зелье отталкивало его от мира, подобно тому, как волна толкает попавшую в нее веточку, тащит к берегу, выбрасывает на песок и вновь утягивает от него. Какое-то время спустя, ему, все еще одурманенному, надели золотую руку и накрепко пристегнули. Его, замотанного бинтами, одели в какую-то богато расшитую одежду, и застегнули на нем плащ. Осторожно поддерживая под руки, два наемника повели его по галереям. Сквозь пелену дурмана он слышал какие-то крики внизу, треск огня и звон мечей. Где-то люди бежали, кто-то плакал. Со скрипом катились повозки. Слышен был лошадиный топот и чья-то гортанная речь. Яркое солнце его ослепило. Волочась по двору, он повернул голову и заметил несколько повешенных фигур прямо последи двора. Они болтались, вытянувшись и свесив головы набок, как сломанные куклы. Среди них Джейме, пусть и в весьма путанном состоянии разума, узнал хозяйку борделя. Его посадили на лошадь. Высоко седло не позволяло ему упасть, однако к этому моменту голова его уже кружилась. Тошнота стала сильнее от запаха паленого мяса и горящего шелка. Он медленно обернулся и увидел маленькое море черных голов и золотых шлемов. Серсея подъехала к нему, сидя на красивой белоснежной кобыле и внимательно оглядела. - Этот бордель сослужит хорошую службу, - сказала она мягко. – Но теперь все здесь будут служить мне. Некогда я обещала себе вернуться и забрать себе все, что посчитаю нужным… У тех, кто отнял у меня все. Что же, обещание я исполнила. И даже сполна. Больше нам нечего здесь делать. Мы уезжаем, Джейме. Путь будет долгим. Вот все и закончилось. Мы едем домой. Она отвернулась и повела свою лошадь вперед. Домой, подумал он сквозь туман в собственной голове и сквозь солнечные блики вокруг. Я возвращаюсь домой? Но где он, мой дом. Я потерян, я раздвоен, я вновь не принадлежу себе. Ему хотелось плакать от растерянности. Где я? Кто я? Кого я оставил там, далеко? Далеко, далеко за морем. Отряды двинулись прочь со двора ровными рядами, и копыта звонко застучали по мостовым Волантиса. Мир плыл вокруг Джейме, полноводная и мутная река, где люди тонут в грехе и страсти, в радости и печали, в гордыне и подлости. Он обернулся и увидел устье темной реки и еще дальше – пестрые террасы домов и морской залив. Море переливалось синим, теплым и нежным. При виде моря подумалось ему вдруг, мыслью, пришедшей издалека, из давних тревог и радостей: мой старший сын родился в дороге. И вдруг опьянявшая его пелена упала. Память вытолкнула его в настоящий мир, и, словно спасенный утопленник, он принялся цепляться за обрывки собственных воспоминаний. Его старший сын родился в дороге. Как случилось, что его не было рядом? Он совершал ошибки, одну за другой.

Конец первой части.