На периферии несуществующих миров

Корень адамовой головы измельчить, всыпать быстро, помешивая. От расковника требовались только листья, а от чертополоха наоборот — стебель. Федору не нужна была книга зельеварения, он ее давным давно выкинул, не найдя в ней ничего интересней заурядных зелий исцеления и маны — другого узаконенные книги просто не могли предложить, поэтому приходилось полагаться на старый метод теории и практики, который иногда выходил для него боком, но все же давал больше знаний. В конце концов, зельеварение было одной из тех немногочисленных магических дисциплин, которые можно было постичь самому, и Федор решил не лишать себя такого опыта. Дверца на часах позади него бесцеремонно распахнулась, из нее высунула клюв кукушка и принялась задорно голосить свои вести: — Сегодня Ночь Ивана Купала! Из года в год она говорила одно и то же. Зелье шипело и выбивало искорки: наконец сготовилось. Федор не смог удержаться от того, чтоб добавить в него щепотку сахара, недостаточно большую для того чтобы сменить положительные свойства расковника негативными, но достаточно большую для того, чтобы смягчить вкус чертополоха. — Собирай папоротники и одуванчики! Выливая напиток в свою любимую чашку, он чуть не обжегся, но стоило сотейнику полностью опустеть, а чашке полностью наполниться, как зелье выпустило весь свой пар вверх, становясь пригодным для сиюсекундного употребления. Элементаль огня отсалютовал, считая свою работу выполненной, напоследок зажег некоторые погасшие свечи в доме, и скрылся после этого в печи. — Остерегайся воды, она свят несет — испаришься и не заметишь, колдовское дитя! — Да, я помню, спасибо, — устало выдохнул парень, зажмурившись и выпив залпом плоды своего кратковременного труда, что на вкус были так себе, но выбирать не приходилось. Часы были сбиты напрочь, на то они, в общем-то, и волшебные. Кукушка не имела привычки опаздывать, ведь полночь — время для самых интересных и захватывающих планов, в этом Федор был уверен если не на сто, то на девяносто девять точно… — И с нежитью не играй! …и поэтому прихлопнул рукой дверцу в потусторонний мир, заставив волшебную кукушку замолчать до следующих двенадцати и упорхнуть обратно в царство времени. Птичка прощебетала ему что-то еще сквозь щель, и часы остановили свой ход: отпали металлические грузы, вместе с ними стерлись перепутанные циферки, а стрелки вовсе засосало в самый центр шестеренчатого механизма. Предстояла действительно увлекательная ночь, подумал Федор, раз даже дух времени решил покинуть мир живых, и улыбнулся своим мыслям, оставив домовому чашку с травяной гущей на дне — старик любил такое пожевать. Чтобы избавить себя от лишних хлопот, Федор провел обычный обряд отвода всякой мелкой нечисти: посыпал пеплом порог и подоконники, на всякий случай кинул пару камешков ладана в беснующееся пламя печи; а закончив, принялся за выполнение своих планов. Под потолком, на самой верхней полке, лежал фолиант — «Сто и один ритуал призыва демонов», выкраденный из имперской библиотеки с особым изяществом и ловкостью федоровских рук. После такой шалости парень мог легко попасть под пытки, но это было для него пустяком несоизмеримых масштабов: если в его планы что-то не входит, то это навряд ли произойдет. Тем более, будучи верующим в судьбу и ее козни, он был уверен, что за эту кражу будет обречен на что-то намного ужаснее, чем вытягивание души через глаза. Чем дольше Достоевский смотрел на эту книгу, тем сильнее у него начинала болеть шея, и сейчас наступил тот долгожданный момент, когда он мог открыть ее. Из всех праздников в ведьминском календаре только Ночь Ивана Купала давала людям преимущество в энергообмене, позволяя тварям разного рода выбираться наружу и нарушать баланс темных и светлых сил, да так, что созданный Федором измеритель магической ауры бесновался — внутри стеклянной трубки жидкость то кипела, то превращалась в лед — и мир в это время бесновался тоже. Мир в это время буквально сходил с ума, и именно в это время можно было совершать нелогичные, а порою даже невозможные вещи. Главное успеть сделать их до того, как в мир вернется порядок и покой. Проклятые книги могли открывать только маги с достаточным количеством светлой магии для сдерживания хаоса, но святым Федор не был никогда и быть не хотел — светломагичество было совсем не в его вкусе и давало слишком мало возможностей для фантазии, хоть и являлось весьма прибыльным мастерством. Босыми ногами он забрался на подоконник, чуть не наступив в кучку пепла, и кое-как вытащил фолиант, а вместе с ним зацепил какие-то старые самопальные обереги, которые уже давно хотел продать каким-нибудь недалеким шаманам, что совершенно не разбирались в магии, но умудрялись как-то торговать на рынке. Достоевский долго всматривался в потрепанную временем обложку, гладил ее измученными от постоянного мелкого труда пальцами, и все же прикрыл глаза, настраиваясь на выброс темной энергии. Это было сложно морально, он почувствовал огромную силу от этой книги ещё когда вытаскивал ее из недр библиотечного сейфа, и сейчас было ничуть не легче — ему предстояло непосредственно войти с этой энергией в контакт, а не просто ощущать ее, сокрытую в заколдованных страницах, между еще неизвестных знаков. Зацепившись за тонкую нить решительности, что вдруг протянулась в его сердце, он распахнул глаза и вместе с этим сделал то, чего он ждал целый год. Страницы начали перелистываться сами, будто сильный поток ветра дул на них откуда-то сбоку, и Федор услышал тысячи голосов за своей спиной, но не мог услышать что они именно шепчут, да и решил, что не нужно ему это — вслушиваться в темные голоса было опасно, так ему говорила мать. Перелистывание невидимой рукой вдруг оборвалось, новая страница в этом бумаговороте легла на предыдущую, и все шумы стихли, как стихли и остальные звуки, которые привычно гуляли по его дому и жили своей жизнью. Перед ним простиралась сотая страница, самая настоящая, предстающая перед ним во снах в ночь с четверга на пятницу, но теперь, в реальности, текст на ней был настолько понятен и четок, что Федор не удержался от счастливого смешка. Книга, наверное, имела что-то наподобие своего разума и сплеталась с разумом читателя — она открылась именно там, где Федору было нужно ее открыть. — Ну надо же… — прошептал он настолько восторженно, что не узнал в себе себя.

§6. Высшая демонология {Особо опасный класс} Νῑκόλαος Καλώ τον δαίμονα Νῑκόλαος στον εαυτό μου, στο κεφάλι μου, του δίνω την ψυχή μου και όλο τον εαυτό μου, τα λόγια μου είναι φοβερά, και οι όρκοι που προφέρω είναι βλάσφημοι και ασεβείς. Σας ζητώ να δεχτείτε τα λίγα δώρα μου, τα οποία όμως φέρθηκαν με κάθε τιμή και σεβασμό, και να συμφωνήσετε με τη συμφωνία μου, και να είστε έτσι.

Федор пожирал взглядом строчку за строчкой, жадно глотал каждое слово, каждую потертую буковку. Он чувствовал себя ребенком, которому дали долгожданную игрушку, о которой он мечтал днями и ночами (по правде говоря, это не сильно отличалось от нынешнего порядка вещей), а теперь трогал ее своими руками, видел ее своими глазами. С помощью этой страницы он мог вызвать того самого, сто первого демона из демонологического бестиария, и его счастью не было никакого предела, ему хотелось прямо сейчас совершить призыв — поэтому он аккуратно отложил фолиант на пол, не закрывая его и на всякий случай положив на страницу первую попавшуюся под руку вещь. Он боялся, что дары призыва будут сложнее для поиска, что в эту ночь ничего не получится сделать и придется ждать еще год, но удача была явно на его стороне, по крайней мере в этот момент. На поиск игральной карты, клинка и крови и начертание руны ушло менее четверти часа — но это по его ощущениям, дух времени ушел из мира людей и без него стало даже как-то тоскливо и совсем немного боязно —, а вот с текстом заклинания пришлось помаяться чуть дольше: он в упор не мог вспомнить треклятое второе правило постановки ударений в заклинаниях призывного типа; долго ругал себя за прогулы уроков чтения, в приступе отчаяния даже спустился в подвал, пытаясь найти хоть какое-нибудь методическое пособие в своем книгохранилище. — Найдись уже! — бормотал Федор, вскарабкавшись по полкам к самому потолку и хватая каждую книгу, обреченную на скорый полет вниз к остальным невольным жертвам его нетерпеливости. — Я точно помню, что случайно забрал тебя из академии… И удача ослепительно улыбнулась ему во второй раз: книга, которую он искал, ожидаемо не нашлась, но нашлась другая, более приятная — хотя бы тем, что не напоминала о временах, проведенных в магической академии. У Федора никогда не было проблем с поглощением знаний, и для вспоминания нужного правила понадобилось ничтожно-малое время, равное двум кругам спокойного шага по всему книгохранилищу. Читать заклинание было не трудно, трудно было сдерживать его силу, терпеть голоса теней, что дребезжали в стеклах окон и метались от стены к стене. Он раньше имел дела с демонами, но никогда не вызывал таких опасных особей: из бестиария он узнал, что демон смеха и притворства обитал там, где души грешников мучаются сильнее всего, мог вселяться в азартных людей, и ему бы не составило труда захватить душу и тело призывателя, если бы он хоть на секунду он показал свой страх и неуверенность перед его темным величием. Когда последнее слово было произнесено и, надеялся парень, услышано, Федор открыл глаза, насторожился, слыша только ровный стук своего сердца, бегло взглянул в окно, на птиц, раскинувших свои крылья в черном небе. Свечи в доме вдруг задуло разом все — на какое-то время он остался в кромешной тьме, но не позволял страху даже выдать свою искру, стоял ровно и прожигал взглядом середину в узорчатом круге рун. Призыв сработал, и это главное, а дальше он разберется. У него был план. — Ха-ха-ха! Это что, мир людей? Какой вздо-о-ор! Голос из преисподней был непонятен, неосязаем, как смесь огня и воды, но постепенно он становился четче. В пределах печати из клочков тьмы собирался сложноузнаваемый силуэт, плавающий в воздухе непонятным пятном. — Я чувствую отвратительный запах моря и человеческой крови, неужели русалки бушуют? Эй, покажись, призыватель! Ты мое имя неправильно назвал! Я не потерплю таких оскорблений от жалкого человека, но окажись ты красавчиком, я подумаю над тем, наказывать тебя или нет! Ха-ха-ха! Федора на какое-то время ослепило очень ярким светом, будто в его комнате из ниоткуда возникла самая настоящая полярная звезда, но когда он смог открыть глаза, то обнаружил все на своем месте: свечи так же горели, фолиант лежал на том же месте, дверь была заперта на те же четыре засова, как до призыва. Рунический круг был совсем пуст — на нем не было ни крови, ни карты, ни клинка, а значит, демон отозвался. — Ты поступил необдуманно, решив обойтись без магического барьера, когда рисовал аспекты. Голос, резко ставший таким спокойным и тихим, доносился откуда-то сверху, куда пока не было времени смотреть — надо было срочно разорвать узор, пока из него не хлынули твари. — Разве? — Да. Я тебя убью сейчас, ребенок. — Ты не можешь меня убить. Раньше Федор представлял себе демонов страшными животноподобными существами, с большими рогами и хвостами, по всем традициям сказок из детства, но стоило демону появиться прямо перед его лицом, все выдумки развеялись, словно пыль. — Почему это? Демон парил в воздухе, подгибая под себя ноги; у него не было крыльев, не было рогов и не было хвоста — он мог бы легко быть человеком, хотя многое в его образе не ложилось на это понятие, его глаза светились, и одет он был странно; он улыбался так же, как улыбаются дети другим детям, но если присмотреться, можно было увидеть в этой улыбке клыки, которые люди не могли иметь. И Федор улыбнулся ему в ответ, глядя попеременно то в один глаз, то в другой, наигранно-растерянно сказал: — Потому что ты связан со мной кровью. — Ах, точно! А ты проворнее, чем прошлый вызыватель, кипеть ему еще две вечности в кровавой реке… нашел фрагмент призыва с дарами. Мне очень приятно! Особенно за карту! — демон отлетел в сторону, к одной из свечи. Он взял в руку огонь с фитиля, и в его руке он вспыхнул багровой вспышкой, объял своими языками игральную карту номиналом три буби в тонких пальцах. — Вот теперь она имеет вес! Умеешь ли ты играть в криббедж, колдовское дитя? — Нет… — от обращения к себе Достоевский поморщился — видимо магические сущности имели какие-то общие заскоки на издевательства, либо этот демон был тем, кто посеял среди них такую моду. — Жаль! С помощью этой игры я чуть не уничтожил целую империю. Ох, это было прекрасное зрелище, люди убивали друг друга за деньги, представляешь? — улыбка не сползала с его лица ни на миг, и даже росла с каждым новым словом; казалось, что кто-то или что-то насильно тянули уголки его губ все ближе к ушам. — Все же алчность — самый сладкий на вкус и самый приятный на ощупь грех, а на запах он как духовный упадок во всем его очаровании! Так много крови и… — Ты сказал, что я неправильно назвал твое имя, — Федор было подумал, что в бестиарии наврано с три короба, но резко вспомнил, как этого демона кличут. Притворство. — Чего? — отвлекся он от потока своих несвязных мыслей, которые как-то превращал в вполне связные слова и радовался этому. — Я не буду говорить тебе, как правильно. Все равно ты не знаешь этого языка. Но! У вас, славян, есть такое забавное словечко, которым именуют весьма потешную на вид птицу… Как же ее там звать? Точно! Ты можешь называть меня Гоголь! — демон подмигнул ему и подлетел ближе. Притворялся. — Скажи, уважаемый, чего тебе надо от меня, я это быстренько выполню и пойду по своим делам. Дел у меня о-очень много, учитывая то, что сегодня в вашем мире разворачивается такая интересная ситуация. Сонцекрес? Не помню! — Кажется, придется повременить. Лицо демона прорезала эмоция любопытства, он вздернул брови и впервые за их встречу перестал улыбаться — впрочем, на его насмешливый вид это никак не повлияло. Пальцы щелкнули, в воздухе вдруг засияли буквы, по которым блуждали разноцветные глаза. — Так-так-так, интересно… Три желания и пособничество в обмен на… свободу? — Ага. В бестиарии написано, что ты не любишь договоры с подчинением. Поэтому я решил не подчинять тебя, а взамен прошу три желания и помощь в одном деле. Комната содрогнулась от неистового хохота. Гоголь, не в силах выдержать своего собственного смеха, согнулся пополам и схватился одной рукой за живот, а второй — за свою голову. — Решил не подчинять меня? Вот это шутка! Ха-ха-ха! Его голос начал распадаться на два, на три, потом на десять голосов сразу, а через секунды дом Достоевского превратился чуть ли не в цирковой шатер в момент выхода самого неуклюжего из шутов. — Я не шучу. Я нарочно допустил ошибку. — Ха-ха, что? — Я знаю твое настоящее имя. Я читал заклинание не на своем языке. Неужели вы не слышите слова призыва во время ритуала? Гоголь разогнулся, улыбнувшись по-новому, приложил палец к клыку, оценивая его остроту в своем новом обличии, и задался безмолвным вопросом в сторону человеческого мальчишки. Демона можно подчинить тремя способами: первый этот ребенок не смог бы воплотить в жизнь никогда, потому что родился смертным; второй действует только на слабых демонов, падких на чувства, к которым Гоголь себя никогда не приписывал; третий был слишком сложным и, к сожалению для людей, последним из возможных. — Мое настоящее имя, говоришь? — Да. Федор не заметил, как оказался в совершенно другой части комнаты — неожиданно ушла земля из-под его ног, а воздуха стало катастрофически мало; через миг он перестал видеть что-то, кроме двух пустых глазниц, одна из которых сияла изнутри голубым, а другая — янтарно желтым; он не мог отвести взгляда, что-то упорно заставляло всматриваться в эту бездну, приковывало к себе и напрочь лишало путей побега. Руки желали инстинктивно потянуться к своему горлу, но лишь отчаянно повели в воздухе, не в силах согнуться полностью. Федор был уверен, если это продолжится еще хоть на секунду, то он будет мертв. — Надеюсь, ты понимаешь, что сморозил сейчас крайне страшную глупость, смертный! Ха-ха-ха! Федор улыбнулся дрожащими губами, продолжая смотреть в упор на него. Все шло почти четко по его плану: раздражающий своей неистовой громкостью смех прекратился, Федор почувствовал ногами пол и в тот же миг упал на колени, не в силах сдержать судорожные вдохи и наступающий от них кашель; горло сводило, и щеки сводило, к рукам начала приливать кровь, а демон так и застыл в воздухе — правда, уже без улыбки на лице, вперив озадаченный взгляд в стену. — Это еще что за фокусы? — Да так, зелье выпил, и повезло. Видимо, у тебя плохие отношения с чертополохом, да? Да, этот демон ненавидел оковы, ненавидел чертополох больше, чем кто либо другой, он буквально готов был взорваться на месте от неспособности даже улыбнуться, оттого и терял всю свою устрашающую силу. Измеритель магической ауры мелькал где-то сбоку, уже давно разбитый на мелкие осколки стекла. — Не то слово! А если не хочешь заиметь плохих отношений с демоном, то тебе лучше освободить меня! — Ничем не могу помочь. Подпиши договор, тогда поговорим о свободе. — Да с чего бы мне верить тебе, дурная ты голова? Гоголь был слишком высоко, и пришлось почти позорно тянуться на носочках к его лицу с раскрытым фолиантом в руке, да еще и сделать так, чтобы нужная строчка попала в поле его видимости, но выражение лица демона стоило всех этих усилий. — Вот. Здесь твое имя. На твоем родном языке. Если я произнесу его, ты будешь нести ответственность за каждую каплю крови, что я потерял, и не сможешь отойти от меня ни на шаг. Хочешь этого? — Федор опустился, внимательно смотря на демона снизу вверх. — Нет? Тогда соглашайся. Тебе же не убудет… В эту ночь, подписывая договор с мальчишкой-человеком по имени Федор Достоевский, Нико́лаос понял, что идея о веселье была похоронена заживо еще в момент выхода из преисподней. А когда он узнал, что за дело было так важно для этого ребенка, идея о веселье возродилась, как феникс из пепла, и даже заиграла новыми красками, которых ни в одном аду не сыскать. Цель был проста, как дважды два — погрузить Северное государство в пучину бедствий.