Шёлковый шнур
10 апреля 2024 г., 22:43
Шнур на шее затягивался всё туже. Единственным, о чём жалел шехзаде Баязид, было то, что он умирает сейчас на глазах у Ибрагима, в истерике падающего на пол великолепных покоев падишаха. Тогда, когда Баязид произнёс последние слова молитвы, он приготовился принять свою смерть, как положено достойному шехзаде, совершившему недостойный поступок. Он зашёл в эту комнату, зная, как сложится его дальнейшая судьба, и ни секунды не сожалел, что не бежал к врагам в Персию, чем окончательно убил бы в себе гордость. Но вот несчастный Ибрагим…
Воздуха не хватало. Шёлковая верёвка больно сдавливала шею. Баязид сдерживал себя, чтобы не попытаться оттолкнуть палачей. Какое-то дикое начало требовало сделать хоть что-то, попытаться спасти свою жизнь, но шехзаде из последних сил терпел и молился Всевышнему, чтобы тот поскорее оборвал его мучения. Непроизвольно Баязид ещё пытался вдохнуть хоть один глоток воздуха, но жёсткая хватка палачей не позволяла сделать этого.
Сознание постепенно покидало шехзаде. Если бы не верёвка на его шее, которую держали немые судьи, он бы уже упал на пол. Баязид закрыл глаза, чтобы не видеть того, что происходило перед ним. Теперь он лишь слышал, как сквозь рыдания Ибрагим, которого держал Касым, просил мать остановить казнь.
– Баязид! – Ибрагим тоже задыхался, но уже от плача.
Это было последнее, что разобрал шехзаде. Желание биться за своё спасение в какой-то момент просто отхлынуло, а ему на смену пришла полная отрешённость от происходящего вокруг. Лишь мысль: «моя мать будет в отчаянии, когда узнает о моей смерти» – смогла пробиться сквозь щит смирения, которое охватило погибающий разум Баязида.
Неожиданно он ощутил, что натяжение шнура, которым его душили, чуть ослабело, а его тело кто-то толкнул. Звуки вокруг всё ещё сливались в один траурный плач. Что-то встряхнуло Баязида, а верёвка ослабла достаточно, что он смог сделать один судорожный вздох. Шехзаде попробовал открыть глаза, но перед ними всё плыло, что-то маячило перед лицом Баязида, но разобрать, что происходит, он никак не мог.
Снова толчок, и вот тело шехзаде безвольно опускается на ковёр, после чего кто-то с силой сжимает его в своих объятиях.
– Он наш брат... Валиде… Мурад убьёт нас… Он не может так… Баязид…
Шехзаде наконец смог разобрать, что в неистовом порыве бормочет его младший брат, прижавшийся к нему. Ибрагим так обхватил Баязида, что мог бы стать его палачом сейчас, когда тот безуспешно пытался отдышаться. Воздуха не хватало, Баязид закашлялся, а после вдохнул так глубоко, как, наверно, не дышал никогда в жизни. Ибрагим продолжал исторгать одну несвязную мысль за другой из своего охваченного каким-то помешательством разума.
– Ибрагим… – прошептал Баязид и похлопал ещё не совсем слушающейся рукой брата по плечу.
– Сделайте что-нибудь. Мурад убьёт нас. Он убьёт Баязида, Касыма и меня, – совсем тихо и жалобно произнёс Ибрагим слова, предназначавшиеся Кёсем-султан.
Баязид лежал на ковре посреди комнаты. Ибрагим стоял рядом с ним на коленях и обнимал его, склонившись над братом. Позади него стоял Касым, не решаясь, нужно ли попробовать оттащить Ибрагима от приговорённого. С открытого балкона за происходящим смотрели Кеманкеш-паша и Кёсем-султан, прекрасная и одновременно пугающая в своё расшитом золотом чёрном траурном платье. Мурад сейчас был где-то очень далеко, и казалось, именно она выносит этот приговор.
– Вы же можете что-то сделать, – как в бреду бормотал Ибрагим.
Как старший брат, Баязид знал, что не может сейчас ничего не предпринять. Даже несмотря на то, что ещё несколько минут назад жизнь его чуть не оборвалась.
– Ибрагим, – начал он, тяжело дыша и снова гладя брата по плечу. – Ибрагим, ты слышишь меня? Тебе нужно уйти отсюда. Пожалуйста. Я прошу тебя об этом. Можешь сделать это ради меня?
– Он не может тебя казнить.
Ибрагим ещё сильнее сжал брата в объятиях.
– Может. Должен. Ты же знаешь, что произошло? – Баязид не стал ждать какого бы то ни было ответа и продолжил. – Знаешь. Я предал нашего повелителя. Я поднял руку на своего брата и своего падишаха. Этот поступок не заслуживает ни понимания, ни прощения. И теперь он должен… Он обязан казнить меня. Чтобы восстановить справедливость и порядок в государстве. Я осмелился посягнуть на его трон и…
– Но разве тебе он был нужен? – говоря это, Ибрагим содрогался в бесслёзных рыданиях. – Разве ты желал его власти? Разве хотел на его место?
– Да… - прошептал Баязид, закрывая глаза, хотя сам не понимал, чего он хотел в тот момент.
– Нет. Всего этого хотела твоя мать. Пускай он казнит её!
– Ибрагим! – горло неприятно саднило, когда Баязид повысил голос. – Она здесь не причём. Это я сделал неверный выбор, преступил черту, заставил повелителя прибегнуть к высшей мере наказания. Я согласился участвовать в покушении на султана. Я захотел получить его власть. И за это я буду казнён.
Баязид попытался отодвинуться от Ибрагима, но стоило ему лишь пошевелиться, как младший брат только сильнее прижался к нему, судорожно, цепляясь за его кафтан, такой же траурный, как и наряд его матери.
– Послушай меня, – Баязид заговорил ласково. – Ибрагим, ты меня любишь? Ответь мне?
Ибрагим не сказал ни слова, лишь согласно замотал головой.
– Тогда, пожалуйста, сделай, как я тебя прошу. Уйди из этих покоев.
Это было сложно сделать, Баязид всё ещё не полностью овладел управлением своего тела, а Ибрагим наваливался на него всем своим весом, но он смог сначала облокотиться на руку, после чего – сесть. Ибрагим всё так же цеплялся за него. Баязид положил ладонь на щёку брата, нежно провёл по его подбородку.
– Если ты правда любишь меня, как своего старшего брата – а я тебя очень люблю – то не мучай меня. Я шёл сюда, зная, что не покину эту комнату живым. Я молился Аллаху, чтобы после смерти он простил мне мои грехи. Если у меня не вышло честно прожить эту жизнь, то хотя бы умереть я желал, как достойный шехзаде. А теперь, когда казнь прервали, у меня появилась надежда, что я ещё могу спастись. Но ведь это невозможно… Сейчас, завтра или вернувшись из похода, но Мурад казнит меня, потому что этого требует закон. И мне снова придётся готовиться принять смерть. Знаешь, как это тяжело? Так пускай меня убьёт сейчас, когда я уже прочёл молитву и мысленно простился с матерью.
Наконец, Баязиду удалось отодвинуть от себя Ибрагима. Тот смотрел на него взглядом, полным страха и отчаяния.
– Если тебя сейчас казнят, то следующими будем я и Касым.
– Нет. Вы будете верно служить султану Мураду, и он, ценя вашу преданность, никогда не тронет вас. Вы не станете посягать на его власть, как сделал это я, за что справедливо расплачусь жизнью.
Верил ли Баязид в то, что говорил? Нет. Конечно же Мурад казнит любого, в ком увидит угрозу для своего трона. И если Ибрагим и был невинен перед повелителем, то вот, скорее всего, подозрения султана в сторону Касыма, в глубине души давно считающего себя способным стать османским падишахом, родятся в самое ближайшее время. Но Баязид должен был сказать это Ибрагиму. Хоть как-то успокоить своего брата перед собственной смертью.
– Да благословит тебя Аллах.
Баязид коснулся дрожащими губами лба Ибрагима, после чего повернулся к всё ещё стоящему рядом с ними Касыму.
– Уведи его.
Вместе с этим Баязид впервые поднял взгляд на второго своего брата. На Касыме не было лица. Баязид сомневался, что тот так любил его, что был расстроен будущей кончиной единокровного брата. Нет, только что Касым видел, какой конец может быть уготован ему самому.
Касым осторожно коснулся плеча Ибрагима, после чего помог ему встать. Внезапно тот стал покорен и послушно исполнял то, чего от него хотели.
– Валиде, – лишь сказал Ибрагим, поднимаясь с пола, – вы же можете…
Он не договорил, то что хотел, если вообще собирался это сделать. Касым, оглядываясь на мать, вывел брата из покоев. За ними последовал Кеманкеш. Как он выходил, Баязид уже не видел. Валиде-султан осталась на балконе.
Шехзаде вдохнул поглубже, казалось, его разум предчувствовал, что воздуха совсем скоро снова будет не хватать. Баязид искренне говорил Ибрагиму, что с трудом приготовился умереть. Но теперь ему следовало сделать это вновь – смириться со своей смертью в двадцать два года. А это было очень сложно. Баязид коснулся рукой шеи, где ещё недавно был затянут шёлковый шнур, и тут же дышать стало тяжелее. Но Баязид должен был встретить свой конец достойно. Он уже сотню раз раскаялся в том, что поддержал предателей Мурада, и тысячу раз проклял тот момент, когда у него только появилась мысль, что брата могут убить, а он – займёт его место. Шехзаде не мог объяснить даже себе самому, как он опустился до подобной низости, и потому искренне считал: единственное наказание, которого он заслуживает за совершённое – это смерть.
Слёзы, которые он сдерживал, пытаясь успокоить обезумевшего от страха Ибрагима, потекли по щекам, и чтобы как-то их сдержать, Баязид закрыл глаза.
– Ты всегда был добр и послушен, верен своей семье, я не могла ни в чём упрекнуть тебя, – впервые с того момента, как вошли палачи, заговорила Кёсем-султан. – Но с тех пор, как во дворец вернулась твоя мать, ты сильно расстраивал меня. Ты меня разочаровал.
Баязид по голосу женщины слышал, что она приближается к нему.
– Ты сам пошёл на то, чтобы убить брата, и Мурада подтолкнул к необходимости братоубийства.
Ожидание казни становилось ещё мучительнее с каждым словом валиде-султан. Семья, брат, Мурад, мать – всё это отзывалось болью в его душе. Слёзы больше не текли по лицу шехзаде, но он не сдержался и лишь всхлипнул, чего не должен был делать, по его мнению, признавший свою вину преступник перед приведением приговора.
Рука Кёсем легла на голову Баязида и провела по его волосам.
– Поднимайся.
Баязид открыл глаза. Валиде-султан стояла перед ним, вполоборота к балкону. Шехзаде несмело оглянулся, чтобы посмотреть на ожидающих возможности приступить к своей службе палачей, но их не оказалось в комнате. Вышли ли они за Кеманкешем или исчезли и вернулись к себе в преисподнюю, он не знал.
Шехзаде встал. Ноги подгибались под тяжестью ещё живого тела.
– Хорошо, что ты сам осознаёшь тяжесть преступления, которое ты совершил. Верно, его нельзя простить. И нельзя понять. Как ты мог, Баязид?
Кёсем-султан, судя по всему, не ожидала ответа на этот вопрос, она лишь смотрела на шехзаде взглядом, полным осуждения. Баязиду хотелось бы думать, что помимо этого в нём было хоть немного жалости к нему и его судьбе.
– Султан Ахмед, в чём я его разумеется поддерживала, решил прервать безжалостную традицию братоубийства. Покойный Осман снова вернулся к ней, и тучи сгустились над этим дворцом в тот день, когда я увидела своего Мехмеда, лежащим на холодном полу дворцового зала. Когда на трон взошёл Мурад, я поклялась, что это не повторится, и тогда ни мне, ни Гюльбахар не пришлось оплакивать своих сыновей. Но, если Мурад казнит тебя, хоть это и должно быть во многом правильно, мы снова придём к тому, от чего отказались. Я подумаю, что можно сделать. Мурад получил фетву. Но это не значит, что все поддерживают его решение.
Баязид смотрел на валиде-султан и ему было страшно, он оказался в шаге от того, чтобы поверить в то, что будет жить.
– Что будет с моей матерью?
Он уже просил Кёсем-султан о том, чтобы её пощадили после его смерти, но он должен был снова заговорить о судьбе своей валиде, которую любил больше кого бы то ни было на свете. И это чувство сыновней привязанности росло многократно каждый год, что он проводил в разлуке с матерью.
– Она – предатель. Гюльбахар совершила большое количество преступлений вплоть до покушения на нашего падишаха и заслуживает только одного.
В голосе Кёсем-султан слышалась неприязнь и даже отвращение к бывшей наложнице султана Ахмеда.
– Она делала это ради меня, ради того блага, в которое верила и в котором ошибалась.
Шехзаде знал, что он – единственный смысл существования его матери, у которой не было больше ни одного родного или близкого человека рядом. И если она что-то совершала, то лишь для будущего своего шехзаде. Даже если он был против её действий, даже если умолял остановиться.
– Я тоже мать, я знаю, на что готова женщина ради своего ребёнка, и многое могла бы понять. Но не то, в чём виновата Гюльбахар. Она будет приговорена к смерти, а ты, как её сын, можешь молить Всевышнего, чтобы он простил ей её прегрешения.
Себя шехзаде не спешил оправдывать, потому что сам был уверен в своей виновности. Однако в матери он продолжал видеть лишь лучшее, несмотря ни на что. Но говорить что-то было уже бесполезно. Оставалось лишь действительно молиться.
– Стража! – позвала Кёсем-султан.
В покои вошли два стражника. До этого Баязид успел чуть отвернуться и вытереть слёзы, которые ещё не успели высохнуть на лице.
– Проводите шехзаде в темницу, – распорядилась валиде-султан, после чего обратилась к Баязиду. – Я поговорю с улемами и пашами. А пока – жди их решения и думай, как так произошло, что твоя жизнь должна закончится подобным образом.
Шехзаде склонился перед валиде-султан и вышел из покоев, за ним следовала, так же молчаливо, как и палачи, стража. Вместе они прошли вниз, в подземелье дворца, где держали преступников и должен был ожидать приговора уже лично от валиде-султан Баязид. И правда, до чего низко он опустился. Он шёл по пустым коридорам под охраной стражников и молился, чтобы на их пути не встретился ни один человек, такого позора шехзаде не мог вынести.
Но хотя бы, выйдя из покоев султана, в которые он имел глупость надеяться войти полноправным хозяином, он в первый раз смог свободно вдохнуть воздух, не ощущая проклятого шёлкового шнура, который в тот или иной момент опускает на шею почти каждого шехзаде.
