Узник Топкапы

      Баязиду вновь приснилась Калика. Она приходила к нему во снах почти каждую ночь, что было и наградой, и жестоким наказаниям для него. Он упивался этими призрачными встречами, вглядывался в её красивые искристые глаза, в которые уже никогда не мог посмотреть на самом деле. В этот раз Баязид и Калика не скрывались от всех, не бежали от незримых преследователей, нет. Она ласково взяла его за руку и провела в незнакомый Баязиду дом. Они зашли в просторную комнату с огромными окнами, через которые с улицы падал ослепительный свет, которые, должно быть, светит людям так ярко лишь в раю. Посреди комнаты была клумба, на которой ковром цвели тюльпаны самых разных цветов. Приятный цветочный аромат наполнял комнату, он был такой яркий, что голова начинала кружиться от него. Калика, как всегда весёлая, присела у клумбы, склонилась над цветами, вдыхая запах тюльпанов, и поманила к себе Баязида. Он встал на одно колено и тоже наклонился к цветам. Баязид коснулся одного из тюльпанов, провёл пальцами по толстому стеблю, дотронулся до бархатистого лепестка.       И сорвал цветок.       Проснулся Баязид в темнице, где накануне его оставил молчаливый стражник. Другой его тюремщик сейчас гремел цепями и отпирал замок, чтобы оставить шехзаде поднос с пищей. Стража не была непочтительна с ним, несмотря на то положение, в котором он оказался по своей вине. Баязид считал, что он заслуживал если не более сурового обращения, то хотя бы жестокого осуждающего взгляда. Нет, напротив, ему казалось, что все вокруг скорее смотрят на него с жалостью, нежели с ненавистью.       Он не рассчитывал, что сможет заснуть в ожидании своего приговора, однако смертельная усталость на несколько часов победила мысли о том, что палачи вот-вот переступят порог его темницы. Теперь же он полагал, что не сможет заставить себя поесть, однако вскоре вид пищи заставил тело взбунтоваться против траурного поста, который шехзаде хотел держать до того момента, когда узнает решение Кёсем-султан относительно своей судьбы.       Кёсем-султан. Валиде-султан. Жена султана Ахмеда и мать султана Мурада.       Она была права, когда напоминала Баязиду, что долгое время и он сам называл её валиде. Но была права, когда упрекала его в том, что он винил её в годах разлуки с родной матерью. Он всегда искренне восхищался ей, однако этот восторг всегда был смешан со страхом. Она влияла на то, что происходило в государстве, побеждала своих врагов, кем бы они ни были, какие посты и титулы не имели, и вот сейчас вступила в незримую борьбу с самым сильным из всех своих последних соперников – своим сыном Мурадом.       Баязид помнил своего отца султана Ахмеда, помнил брата Османа, когда тот стал падишахом, мог представить, каким правителем был его дядя Мустафа, однако ни в одном из них он не видел того рокового огня, который пылал в глазах султана Мурада даже в самые мирные дни.       Баязид не мог объяснить даже самому себе, в каком он был помрачении рассудка, когда решил встать на пути брата. Иного конца, кроме как в руках немых палачей, у шехзаде и быть не могло. Единственной, кто мог бороться с Мурадом за власть и кто на равных отвечал бурей на пожар, горевший в его душе, была Кёсем-султан. Именно они между собой должны были прийти к ответу – нужно ли казнить мятежного шехзаде Баязида.       Конечно, первым порывом Мурада стало обрушить кару на брата и подтвердить правоту Мехмеда Фатиха, но, даже подумав ещё раз, считал Баязид, султан должен был остаться при том же мнении. Важным было то, желает ли смерти Баязида великая валиде-султан. Или даже скорее – чего больше, вреда или пользы, будет от смерти Баязида для Кёсем-султан и её сыновей.       После вчерашней неудавшейся казни шехзаде был в замешательстве, он не мог ответить на вопрос, какого приговора он ждёт. Жажда жизни, свойственная человеку, была притуплена раскаянием и тяжёлым осознанием своего греха и невозможности вернуться ко всему тому, что было в их семье ранее.       В коридоре раздался шум шагов, так стража иногда проходила мимо шехзаде, оставаясь немой, точь-в-точь как палачи. Баязид отдёрнул руку от подноса, с которого брал лепёшку, и отодвинулся ближе к углу темницы. Фигура стражника и правда появилась перед шехзаде, однако на несколько шагов впереди шествовала валиде-султан, сменившая один чёрный наряд на новое траурное платье. Баязид поднялся со своего места. Он чувствовал, что ему снова не хватает воздуха, а вокруг шеи как будто вновь обернулся шёлковый шнурок.       Валиде-султан казалась тенью этого дворца, его добрым и злым духом, и шехзаде на мгновение почудилось, что она в силах проскользнуть в его камеру сквозь решётку, не утруждая себя ожиданием, пока стражник отопрёт дверь. Но нет. Замок был открыт. Кёсем-султан своей рукой толкнула ржавую дверь, ведущую в темницу предателя.       Шехзаде склонился перед валиде-султан. Она молча смотрела на него, и он чувствовал, как это взгляд заставляет его ощущать тяжесть всего мира. Он снова как будто был маленьким мальчиком, который ждал, что решат относительно него могучие взрослые. Кёсем-султан остановила казнь, на который он должен был погибнуть ещё ребёнком, она остановила другую казнь вчера, и вот сейчас вынесет решение, жить ли ему дальше хотя бы несколько дней. Возможно, валиде-султан сочла, что молчания, мучившего совесть шехзаде, довольно, и заговорила:       – Я говорила с улемами и пашами, которые не приняли участие в походе и остались в Стамбуле. В своём большинстве они придерживаются того мнения, что возвращение к практике братоубийства – недопустимо.       Она говорила сухо, но кратко, за что Баязид мог лишь поблагодарить её.       – Однако ты должен понимать, что последнее слово всегда за нашим повелителем. Я напишу султану Мураду о тех настроениях, которые преобладают, однако если он действительно твёрдо убеждён в своём решении, то исполнит его.       – Да, он его исполнит, – тихо ответил Баязид соглашаясь не то с тем, что итоговый выбор сделает Мурад, не то с тем, что казнь в любом случае состоится.       – Также было решено, что то время, пока мы будем дожидаться ответа султана Мурада, ты проведёшь в кафесе шехзаде Мустафы.       Дрожь пробежала по спине Баязида. Он не знал, как именно протекает жизнь его дяди за закрытыми дверями в самой мрачной части дворца, но одно упоминание этого места внушало неведомый страх.       – Не в моих силах повлиять на то, как распорядиться твоей судьбой мой сын, он – падишах, он обязан быть суровым правителем, который охраняет империю и свою власть над ней. Но можешь быть спокоен, из всего, что я думаю о произошедшем, я написала ему главным образом то, что видела в тебе с самого детства хорошего. Я писала не о бесчестном предательстве, а о самой страшной ошибке, которую ты совершил, под влиянием своего окружения. Должно быть, в случившемся есть и доля моей вины, мне следовало быть внимательнее к происходящему и принимать более серьёзные меры.       Баязид не хотел знать, что имеется в виду под этими мерами и как они были бы связаны с его несчастной матерью.       – Я думала, что довольно того, что вы росли в этом дворце так, как будто были родными братьями, произошедшими от одних и тех же отца и матери. Я верила в тебя, Баязид. И даже сейчас мне больно думать о том, что ты совершил.       Она замолчала. Тишина продлилась почти минуту.       – Гюльбахар вечером пришла во дворец.       Шехзаде поднял взгляд, который до этого болезненного отводил от строгого лица валиде-султан.       – Её казнили?       – Ещё нет.       Дважды должен был Баязид пережить свою казнь, но намного тяжелее ему было во второй раз слышать смертный приговор для своей матери, с которой он провёл так мало времени. Он сделал нерешительно шаг к Кёсем-султан. Замер. Потом смиренно опустился на колени. В горле пересохло.       – Валиде-султан, – просил он, склоняя перед ней голову. – Я просил вас, когда мы были в покоях повелителя, и я умоляю вас сейчас. Пощадите её. Замкните в темнице, вышлите в самые дальние земли, чтобы даже не вспоминать об этой женщине. Но не убивайте её. Вы же понимаете, что, вернувшись, Мурад казнит меня. Он не простит. А она в тот же миг потеряет всю власть, которую в наказание за какие-то неведомые грехи послал ей Всевышний. Либо, если вы верите, что Мурад смилостивится надо мной, тогда пошлите палачей ко мне сами. Лучше я умру, как требует справедливость, чем вновь предавать мучениям мою мать.       – Ты – шехзаде, член династии османов, твоя жизнь и смерть имеют значения для людей, живущих сейчас, и тех, кто будет жить в этом государстве. Она – рабыня, судьба которой ничего не решает, пусть она даже твоя мать. К тому же... Сомневаюсь, что она поддержала бы твоё стремление пожертвовать своей жизнью ради неё, наоборот, именно потому что она твоя мать, она бы умоляла бы меня об обратном, если бы знала, что ты ещё жив.       Последние слова болью отозвались в душе шехзаде. Получается, его мать здесь и скорее всего считает, что палачи вчера покинули покои падишаха, унося с собой шёлковый шнур и душу её сына.       Кёсем-султан провела рукой по подбородку Баязида и подняла его опущенную голову. Их взгляды пересеклись.       – Ты ослеплён сыновней любовью и оттого не видишь, что Гюльбахар не только порочный человек, но и плохая мать. Ради власти она бросила в огонь своего единственного ребёнка, которого послал ей Аллах. Она погубила своего сына, который был готов ради неё отказаться от всех, нарушить закон, запятнать свою честь и, наконец, умереть. Вставай.       Баязид покорно послушался. Его рассудок протестовал против тех слов, что произносила валиде-султан, но у него не было сил, произнести ни слова больше в защиту уже фактически погибшей матери – всё было бесполезно.       – Спасибо за то, что делаете для меня сейчас, – напротив сказал Баязид.       – Я тоже не всегда могла быть рядом со своими детьми, с детьми моего Ахмеда, но, когда у меня получалось это, был ли мир или бушевала буря, я пыталась одинаково относиться ко всем вам. Я хотела, чтобы все вы жили в мире.       В ответ Баязид лишь кивнул.       Наконец, продолжая думать о содеянном им и о будущем матери, он покинул темницу. В сопровождении стражи и самой валиде-султан он следовал в мрачный кафес к безумному дяде. Снова Баязид боялся, что кто-то встретится на их пути, а тем более ещё одной встречи с Ибрагимом он бы не вынес. Однако вновь ему казалось, что перед Кёсем-султан не просто расходились служители дворца и их рабы, а сами стены расступались, образовывая бесконечные коридоры. Он смотрел на мраморные плиты, облицовывающие их, и думал, не оттого ли они так блестят, что с них просто исправно стирают те реки крови, что льются в этом дворце.       Они остановились у дверей кафеса. Валиде-султан подала руку шехзаде, которую тот поцеловал. Баязид почувствовал, что какой-то предмет оказался у него на ладони. Он медленно приложил руку Кёсем-султан ко лбу, когда она произнесла:       – Мы не можем знать, какое решение примет Мурад: прикажет тебя казнить или навсегда оставит в кафесе. И так же неизвестно, что из этого страшнее. Для тела. Для души. Это последнее, что я могу сделать для тебя.       Баязид поднялся. Перед ним отворили двери. Последний раз взглянув на Кёсем-султан, великую валиде, он ещё раз поклонился ей и сделал шаг навстречу следующему своему испытанию. Валиде-султан смотрела ему вслед. Можно было считать, что она остаётся так же холодна, как бывает обычно, но шехзаде было сложно сказать, испытывала ли она какое-то сочувствие к его судьбе, скрытое за маской отстранённости, которую подарила ей жизнь в этих омытых кровью стенах.       Как и она, шехзаде Мустафа тоже был похожим на призрака, но уже когда-то ушедших времён. Баязид помнил тот светлый день Рамадана, когда впервые увидел вышедшего к семье шехзаде-узника. Он был молод, хорош собой, одет в красивый, Баязид помнил, как сейчас, зелёный кафтан. Они смотрели на Мустафу издалека и, хотя знали историю его заточения, тогда не понимали, какие страшные события могли привести к тому, что ещё ребёнком шехзаде был заперт в четырёх молчаливых стенах. А ещё Баязид помнил взгляд чёрных глаз Халиме-султан. Впоследствии он боялся эту женщину, первой разлучившую его с матерью. Однако в тот день она ещё не во всём казалась ему подобной страшной ведьме, и он помнил, как жадно она упивалась тем, что её сын был подле неё. Он запомнил это, потому что и сам узнал, как смотрит мать на своего ребёнка, которого не видит годами.       Испуганный шумом, происходящим у дверей, шехзаде Мустафа затих, присев на тахту в глубине комнаты. Заметив на себе взгляд Баязида, пожилой узник что-то зашептал, заёрзал на месте, перебирая в руках какие-то мелкие предметы. Почти все волосы шехзаде поседели за то время, что он провёл здесь, не видя солнца и луны. Стоило Баязиду сделать пару шагов навстречу дяде, как тот снова замер, лишь взгляд его нервно перебегал с одного предмета на другой, затем – на Баязида, а потом вновь выхватывал что-то в пространстве комнаты. Баязид поклонился шехзаде Мустафе. Тот вновь принялся бормотать себе под нос что-то, что явно не предназначалось для слуха Баязида. Не решаясь излишне беспокоить исконного хозяина этих покоев, Баязид прошёл мимо дяди в ещё одну комнату кафеса, которая, как он полагал, предполагалась именно для него, а ранее, наверно, принадлежала Касыму в дни его наказания.       Вспоминая о нём и о том, в каком состоянии Касым пребывал, освободившись из кафеса, Баязид не строил иллюзий относительно проживания в этих закрытых покоях. Он должен был жить здесь с безумным дядей, видеть лица одних и тех же немых слуг и ждать своей участи, что было бы намного терпимее в той же дворцовой тюрьме.       У постели стоял сундук с вещами шехзаде. Открыв его, он нашёл там некоторые личные вещи, пару смен одежды, несколько книг, среди которых был Коран. Раньше чтение священной книги приносило утешение шезаде, но с одной ночи, когда он совершил свой самый тяжкий грех – ещё до того, как поднял руку на брата, – он молился, но чувствовал себя недостойным милости Всевышнего. Прежде чем закрыть сундук, Баязид взял одну сложенную рубаху и вложил между слоями ткани то, что передала ему Кёсем-султан.       Ничего как будто бы не происходило, но неведомая сила заставила Баязида обернуться. Он вздрогнул от неожиданности. В дверном проёме стоял шехзаде Мустафа. Одну руку он держал за спиной, точно что-то прятал от своего нежданного гостя, а второй неуверенно опирался на стену. Теперь он уже молчал и с подозрением оглядывал Баязида.       – Дядя... – неуверенно обратился к нему Баязид, решив начать с того, чтобы напомнить шехзаде об их родственной связи. – Я ваш племянник. Шехзаде Баязид. Мне приказали оставаться здесь какое-то время. Я вам не помешаю, не беспокойтесь...       – Кто приказал? – оживился Мустафа, неловко передвигаясь вдоль стены.       Шехзаде не знал, чьё имя ему назвать, валиде-султан или падишаха.       – Я совершил недостойный поступок. Против султана Мурада. Я буду ждать здесь своего наказания. Или прощения, – добавил он, не зная, что лучше говорить своему нездоровому родственнику.       – А где султан сейчас? – спросил Мустафа, отодвигаясь от стены, покачиваясь и устремляя взгляд уже напрямую на Баязида.       – В походе. Падишах покоряет Багдад, – он сомневался, что шехзаде, живущего в затворничестве, интересует внешняя политика, но прямо ответил на его вопрос.       – В походе... Да... – как эхо, повторил Мустафа. – А потом султан Ахмед вернётся и пошлёт к тебе палачей.       Мустафа стремительно выбежал из комнаты племянника и снова забился в угол, сев с ногами на тахту. Смущённый Баязид вышел к нему.       – Дядя. Султан Ахмед давно умер. Я его сын. Сейчас правит султан Мурад, мой брат. А ещё один наш брат какое-то время жил с тобой – Касым. Вы помните его? – спросил он, неуверенный в том, что услышит утвердительный ответ.       Тем не менее Мустафа закивал.       – Брат Османа?       – Да. Это наш старший брат. Он погиб во время бунта...       Последних слов Мустафа уже, казалось, не слышал. Он снова принялся бормотать про себя. До Баязида долетали обрывки его ненамеренно озвучиваемых мыслей:       «...Осман... он хочет убить нас...»       «...брат-повелитель пришлёт палачей, обязательно пришлёт...»       «...Пинхан-ага, подай мою саблю...»       «...корабль увезёт нас с мамой...»       «...султан Ахмед прикажет казнить нас...»       Баязид не провёл в кафесе и получаса, но ему начало казаться, что рядом с шехзаде Мустафой он сам уже начал медленно сходить с ума. В сознании узника за много лет перепутались имена и разные периоды жизни, ведь что-то новое он узнавал лишь в те просветы его существования, что он проводил за этими стенами. Наверно, именно сейчас Баязид задумался о том, что Мурад и правда мог бы помиловать его и оставить в этом аду, находящемся вне времени, где человек не живёт, а лишь пребывает в состоянии, которое никак нельзя назвать жизнью. Видя, что Мустафа уже не реагирует на его обращение к нему, Баязид снова пошёл к себе в комнату. Сел. И начал ждать. Чего? Должно быть смерти – от рук султана Мурада, Османа или Ахмеда, а именно палачей двух последних всё ещё ждал в своих покоях шехзаде Мустафа.       К вечеру, когда обоим шехзаде принесли еду, а Мустафе дали лекарство, чему он сначала пытался сопротивляться, обвиняя слуг в умысле отравить его и зовя мать, в кафесе стало тише. Шехзаде Мустафа листал книги, не вчитываясь в то, что в них написано, а потом вновь осторожно заглянул к племяннику. Баязид старался говорить мягче и аккуратнее подбирать слова, чтобы лишний раз не тревожить измученного заключением шехзаде.       – Почему тебя здесь заперли? – наконец спросил шехзаде Мустафа после каких-то отвлечённых вопросов, впрочем, ответил сам же. – Ты захотел стать султаном.       Баязид лишь кивнул, не в силах после утреннего разговора с Кёсем-султан снова как-то поднимать тему совершенного им преступления.       – Нет. Султаном быть нельзя. Если султан узнает, что ты хочешь стать им, то тебя казнят. Тебя не казнят, только если ты будешь султаном.       Размышления шехзаде, порождённые его больным разумом, были одновременно и абсурдными, и до боли действительными. Снова уйдя в свой, только ему понятный мир, Мустафа ушёл. А Баязид вновь остался в одиночестве и снова принялся ждать смерти по приказу Мурада или в кафесе от старости. Хотя был и другой вариант.       Баязид снова открыл сундук, опустил в него руку и нащупал среди тканей бутылёк, благородно подаренный ему валиде-султан. Если яд сильный, ему, наверно, хватило бы и половины, оставшееся можно было бы предложить второму узнику, если бы он осознавал то, что с ним происходит. Выпей Баязид – и закончатся мучения совести и ожидание приговора. Но к греху покушения на брата добавится иной тяжелейший грех.       Нет. Он не может так поступить. Ему не позволяли три обстоятельства: религия, желание понести наказание и по праву выстрадать перед смертью за своё преступление всё то, что выпадет на его долю, и слова матери. Она хотела, чтобы он жил. Она погибла ради этого – наверняка, её приговор был приведён в исполнение намного быстрее, чем будет вынесен его. Он не может выпить яд. Это будет неправильно, ошибочно. А с него хватит ошибок.