Узник Топкапы

      Баязид вышел из султанских покоев. Из покоев своего брата – султана Мурада. Шехзаде направился привычной дорогой, снова вернувшись в сеть дворцовых коридоров. Действие яда ещё не должно было начаться, если слова Мурада были правдой, но уже минуя первый поворот, Баязид ощутил лёгкое головокружение и остановился. Его рука в поисках опоры коснулась холодной стены. Он оглянулся – ни перед ним, ни позади никого не было. Шехзаде редко оставался один во дворце, везде и вечно за ним следовали слуги, и именно сейчас он ощутил необъяснимый страх от того, что он оказался совсем один в этих знакомых с детства стенах. Баязиду начало казаться, что он сейчас умрёт здесь, прямо на этом «золотом пути», который ведёт к покоям падишаха, сулит богатства и власть, но приносить горе и смерть.       Пошатываясь, Баязид продолжил идти. Перед каждым новым поворотом он замедлял шаг так, словно не знал, что за ним находится, и каждый раз, проходя его, вглядывался в пустые стены, словно ища потайную дверь, чтобы покинуть дворец. Наконец Баязид преодолел то расстояние, что разделяла его покои с теми – которыми он попытался завладеть.       У входа уже стояли два слуги. Почтительно поклонившись, они открыли двери. Если на пороге султанских покоев Баязид чувствовал неизбежность того, что ему нужно в них войти и услышать свой приговор, то сейчас он ощутил, что искренне не желает заходить. Теперь он скорее бы согласился остаться умирать в коридоре. Там шанс того, что кто-то всё же пройдёт мимо него, больше, чем в его комнате, где он точно до самой смерти будет в муках страдать в одиночестве.       Но султан Мурад приказал. Баязид должен был вернуться в свои покои.       Когда двери закрылись за шехзаде, он всё той же нетвёрдой походкой дошёл до кровати, наклонился, опёрся рукой на покрывало, после чего уже просто рухнул на постель без сил. Без движений пролежав несколько минут, он всё же повернулся, чтобы лечь на спину. Из этого положения он мог оглядеть своё последнее пристанище. Ещё в кафесе Баязиду казалось, что время замерло, ведь он оказался вне течения жизни, сейчас же он оглядывал свои вещи, которые лежали на тех же самых местах, где были в тот вечер, когда он оставил их, понимая, что уже не вернётся. Даже сундук принесли из кафеса и водрузили на его привычное место. Время остановилось и тут.       Кажется, начиналось.       Баязид почувствовал, как волна холода прошла по его телу. Он тщательно вслушивался в каждое ощущение, ведь не имел представление о том, как именно ему предстоит умереть. Головокружение как будто бы усилилось, шехзаде было закрыл глаза, но от этого стало хуже, появилась неприятная тошнота. Баязид посмотрел в сторону окна, через которое пробивался приятный утренний свет, но стоило отвести взгляд, как перед глазами появлялись рябящие пятна. Баязид снова закрыл глаза. Чтобы увереннее ощущать себя в пространстве, он провёл рукой по покрывалу, а когда ладонь соскользнула с края постели, он ухватился за этот угол. Шехзаде лежал и просто ждал.       Ощущая, как в руках появляется онемение, поднимающееся от кистей всё выше, Баязид едва слышно прочёл молитву. Он вспоминал покойную мать и покойного отца, между которыми никогда не видел любви. Он думал о всех своих братьях. Османа и Мехмеда уже погубила борьба за величайший османский трон, жизнь Баязида должна была вот-вот точно так же оборваться, и он был уверен, что он будет не последним из братьев, который...       Лёгкий сквозняк проник в комнату, и мягкое дыхание ветерка коснулось лица Баязида. У него не возникло и сомнения – это его светлый ангел явился к нему, чтобы быть рядом в последний час. И не было ни одного деяния, в котором Баязид не раскаивался так, как в том, что кровавая сабля оказалась у него в руках, когда он стоял перед мёртвым телом Калики. Он мог попытаться оправдать перед своей совестью попытку братоубийства, привести тысячу соображений, почему Мураду не следовало быть падишахом, но ни одна причина не оправдывала в его глазах то, что он лишил жизни Калику, которая так искренне ценила его, жила им и умерла со словами любви к нему. Более того. Только в эту предсмертную минуту Баязид был готов признать, что, принимая во внимание все те недостатки Мурада, которыми не должен был обладать великий правитель – его жестокость, уходящая в безжалостность, упрямость, безумная подозрительность – в тот момент, когда он дал своё согласие на переворот, все качества Мурада меркли перед тем, что именно он отдал ему тот самый приказ. А только своим безвольным положением Баязид мог пытаться оправдать это убийство. Именно тогда, а не когда брат без жалости казнил подданных, собственными руками расправляясь с виновными в его глазах, Баязид увидел, как его брат может быть жесток. Он помнил, как Мурад протянул ему саблю. И помнил, как потом по ней стекала кровь. Наконец, Баязид мог воссоединиться с Каликой, с которой ему было не суждено оказаться вместе в этом мире.       Баязид не мог знать, сколько прошло времени с того момента, как он вышел от повелителя. Открыв глаза, он лишь заметил, что солнце, видимо, зашло за тучу, и в комнате было уже не так светло. Шехзаде пошевелил пальцами левой руки, тело слушалось его неверно. Баязид бездумно уставился на дверь. Не отдавая отчёт своим действиям, шехзаде сел, потом встал с постели, опять покачнувшись. Отчего-то в нём появилась полная уверенность, что отведённые ему полчаса прошли. Он сделал несколько шагов и почувствовал ужасное – ему становилось лучше. С каждым шагом проходило оцепенение, владевшее им до этого, он ощущал прилив сил, которого не испытывал за весь срок своего заключения. Взволнованный Баязид снова сел на кровать.       Нет, уже минуло более получаса. А значит, Баязид будет жить. Снова он испытал то отвратительное чувство, на которое жаловался Ибрагиму, умоляя не останавливать казнь. Вновь Баязид душой и телом был готов оставить этот бренный мир, но кто-то хватал его за руку и вытаскивал из пропасти, куда он уже летел. И опять Баязид понимал, что «помилование» – не конец. Мурад никогда, и это понятно, не забудет преступление брата и в любой момент может решить завершить начатое. Очередная отсрочка, скрывающая за собой томительное ожидание, которое будет день и ночь мучать шехзаде.       Сердце быстро-быстро забилось, в голове запульсировала кровь. Исполненный неизвестно откуда взявшейся решимости Баязид подошёл к сундуку. Рукой, которая отчего-то именно сейчас перестала так дрожать, шехзаде достал вышитую руками матери рубаху и извлёк из неё бутылёк с ядом. В голове повторялась мысль, что поскольку он точно так же мог выбрать чашу с отравленным вином, его смерть сейчас от своих рук не должна быть равна по тяжести греха самоубийству и не будет противоречить воле Мурада. Но зато Баязид остановит наконец свои страдания. Он не только шехзаде, жизнь которого, как и жизнь любого его раба, посвящена служению Османскому государству. Он – человек. Разве можно его так мучать?       Двери покоев распахнулись. Баязид сжал в кулаке бутылёк, вздрагивая и боясь сейчас увидеть перед собой лицо Мурада. В комнату вбежал Ибрагим.       – Брат, – пробормотал Ибрагим.       Он было хотел броситься в объятья к Баязиду, но, сделав шаг, остановился. Баязид тоже подавил в себе желание устремиться навстречу младшему шехзаде. Ибрагим, казалось, не смел подойти ближе, держась на расстоянии, точно от больного опасным недугом. За то время, что они не виделись, Ибрагим почти не изменился, но его хрупкая фигура казалась ещё более осунувшейся, а осторожный взгляд превратился в более испуганный.       – В гарем принесли новости, что повелитель помиловал тебя. Я хотел увидеть тебя лично.       Ибрагим отвёл взгляд в сторону, словно говорил о каком-то постыдном желании, в котором лучше не признаваться. Баязид понимал его и лишь кивнул, не находя слов, которые нужно добавить. Было понятно, что Ибрагим достаточно времени провёл в комнате опального брата, чтобы удостовериться, что тот и правда жив, а значит, ему стоило уйти. Ведь он не может поддерживать те же дружеские связи, какие были у него раньше, с мятежников. Ведь Ибрагим не бунтарь, и у Мурада даже не должно возникать подозрения в отношение него. Баязид сам понимал, что сделает всё, чтобы не позволить этому случиться. Но отчего-то Ибрагим не уходил.       – Я тоже хотел сказать тебе спасибо... Что ты пришёл тогда, – добавил Баязид, потому что молчание Ибрагима давило на него не меньше, чем поток ярости, который обрушивал на него Мурад.       Баязид чувствовал, что в воздухе повис тот же вопрос, который не давал покоя ему уже долгое время. Но никому, тем более Ибрагиму, он не мог действительно объяснить, как всё так сложилось, что он поднял оружие на их старшего брата. Во всяком случае не мог сделать это сейчас.       Нельзя было точно сказать, как Ибрагим относился к Баязиду. С одной стороны, понимал тот, Ибрагим был первым, кто посетил его, и именно младшего брата стоило назвать вторым ангелом-хранителем Баязида, который действительно спас его от смерти во время казни.       – Ты хотел стать султаном? – Ибрагим повторил тот вопрос, что задавал ему в их позапрошлую встречу.       На этот раз это даже не было произнесено как вопрос. Это было утверждение, в котором слышался упрёк. Ибрагим снова замолчал и замер. В какой-то момент Баязиду показалось, что он знает, на что смотрит Ибрагим. Баязид убрал сжатую в кулак кисть, которая скрывала склянку с ядом, за спину. Брат посмотрел ему прямо в глаза. Баязид не мог сказать, понял ли Ибрагим, что он скрывает – а понять это было невозможно – но он стиснул кулак ещё сильнее и в какой-то момент почувствовал, что вот-вот раздавит сосуд.       – Я долго думал обо всём этом. Я... Я хотел много сказать, – речь Ибрагима звучала прерывисто. – Хотел, но не могу. Единственное, что я... Ты мой брат, и я рад, что ты жив.       Шехзаде опустил взгляд, ведь снова он сказал нечто «постыдное». Баязид снова не нашёл, что может сказать брату в ответ, хотя, казалось, у него было много времени, чтобы подготовить ответы для всех своих близким, с которыми, впрочем, уже и не надеялся свидеться. Ни с кем из них пока разговор не шёл.       – Я пришёл...       Фраза, которую начал Ибрагим, оборвалась, когда дверь открылась и на пороге появился султан Мурад. Хотя Баязид долгое время провёл в кафесе с безумным дядей, а Ибрагим был рядом с матерью и Касымом, проживая всю ту же в общем-то жизнь, что и раньше, оба шехзаде вздрогнули при виде султана и застыли в поклоне, в котором читалась почтительность и скрывался страх.       – Оставь нас, – сухо приказал Мурад.       Ибрагим, не поднимая взгляда ни на кого из присутствующих, удалился. Баязид, продолжая сжимать бутылёк, вывел руку из-за спины, что, не сделай он этого, со стороны показалось бы странным. Он судорожно думал, как скрыть склянку от брата, но не видел никакой возможности освободить руку.       Молча, Мурад прошёлся по комнате, коснулся рукой постели, на которой совсем недавно Баязид планировал умирать, после повернулся и остановился у зеркала. Он стоял и вдумчиво смотрел на своё отражение.       – Кто я для тебя? – спросил он, но Баязид не осмелился ответить, поэтому Мурад подал ему знак.       – Султан Мурад-хан, – Баязид говорил осипшим голосом, который совсем недавно в беседе с Ибрагимом ещё звучал нормально. – Мой повелитель. И мой брат.       Баязид замер в ожидании, не смея добавить что-либо. Однако Мурад не спешил говорить. В его лице уже не находила отражение слепая ярость, которая одолевала его ещё с час назад, теперь его гнев тяготел к сдерживаемой ненависти.       – Какого наказания заслуживает человек, посягнувший на жизнь своего повелителя и брата? – как и Ибрагим, Мурад не заговорил ни о чём новом.       – Смерти, – коротко повторил Баязид, тоже фактически повторяя свой ответ.       Мурад подошёл к брату совсем близко. Снова Баязиду показалось, что будь в руках султана сабля, шехзаде ждала бы участь его возлюбленной. Мурад хотел положить Баязиду руку на плечо – обычно он с силой сжимал его, давая свои наставления, – но тоже не пожелал прикоснуться к изменнику.       – Нет. Он заслуживает того, что я ему прикажу. Прикажу умереть – ты умрёшь. Прикажу жить – ты будешь жить! Я – падишах. Я – тень Аллаха на земле. Моя воля – закон. Последний мой раб и мой брат в одинаковой мере обязаны подчиняться мне.       С каждым произнесённым словом жар разгорался в душе Мурада. Это случалось редко, но Баязид иногда задумывался над странной чертой своего брата, которая произрастала из их тяжёлого детства. Мурад был бесконечно уверен, что единственный имеет право на Османский престол, однако ему требовалось постоянное словесное подтверждение этого своего права.       – Благодари Всевышнего, что я решил пощадить тебя. Но помни.       Мурад сделал ещё шаг к Баязиду.       – Ты помилован. Ты не прощён.       Закончив, Мурад резко отвернулся от брата и направился к выходу. Он самостоятельно распахнул двери и покинул покои брата. Баязид ещё полминуты стоял, склонившись перед уже закрытыми дверями. Наконец, даже не выпрямившись, он сделал шаг до предмета, на который можно было сесть – им оказался сундук – и присел. Разжав уже немного онемевший кулак, он посмотрел на яд. Нет. Султан Мурад приказал ему жить. Он не может снова пойти против своего старшего брата и повелителя.       В дверь впервые постучались. Хотя Баязид понимал, что, если бы Мурад вернулся, ни о каком стуке не было и речи, он снова вздрогнул, быстро поднялся и сунул, не глядя, склянку куда-то на стол.       – Да, – отозвался он.       В покои вошёл слуга, он был не знаком Баязиду.       – У вас будут какие-либо распоряжения, шехзаде?       – Нет, – Баязид покачал головой, после чего всё же добавил. – Я хочу посетить баню.       – Всё сейчас же приготовят, шехзаде.       Слуга снова поклонился и вышел. Баязид задумался о том, почему евнух показался ему таким странным, потом усмехнулся. Шехзаде давно не видел таких слуг – он мог говорить с ним.       Ещё никогда посещение хамама не приносила Баязиду такого удовольствия. Ему действительно казалось, что он смывает с себя этими потоками воды то, что произошло за день. Он знал, что после бани он вернётся не в кафес к шехзаде Мустафе, от которого можно было ожидать всего самого непредсказуемого, а в свои покои. С одной стороны, его посещали мысли о будущем, которое казалось весьма неопределённым, однако в эту минуту он испытывал лишь волны эйфории от того, что понимал – он жив.       Баязид не торопился покидать хамам. Ему требовалось время даже не на обдумывание ситуации, а на то, чтобы немного прийти в себя, наоборот, увести мысли подальше от этих мест и происходящих событий. Несколько раз он нервно вздрагивал, когда слышал посторонний шум, а один раз он почувствовал, что внутри всё холодеет, когда ему показалось, что один сосуд в хамаме полон не воды, а крови. Но это наваждение тут же прошло.       Шехзаде вернулся к себе в покои, и только тогда он начал постепенно думать о том, в каком он сейчас положении. Да, повелитель даровал ему жизнь, если можно было так назвать тот метод, которым падишах определил необходимость не казнить брата. Но каково теперь его положение во дворце? Ему явно следует соблюдать более жёсткие ограничения, но какие? Можно ли ему, например, хотя бы выходить в сад? Нужно ли ему посетить валиде-султан, или она сама придёт к нему (а шехзаде понимал, что их встреча обязательно состоится, хотя и был бы рад её избежать)? Можно ли ему навестить Ибрагима, или его близкие не желают этого?       Снова стук в дверь. Уже по нему Баязид узнал того самого слугу, которому он приказал подготовить баню. Раньше шехзаде не так обращал внимание на подобные мелочи, но пребывание в кафесе заставило его разум работать с удвоенной силой, а он сам весь обратился в слух. Вошедшим действительно оказался тот евнух.       – Вы желаете что-нибудь ещё, шехзаде?       – Нет, – на этот раз Баязид ответил твёрдо. – И подавать обед не надо, я не голоден.       Отдавая единственное распоряжение, Баязид задумался, что сейчас ближе – обед или ужин. Он совсем отвык от восприятия времени в нормальной жизни, а его обычный для кафеса распорядок дня, к которому он привык, был полностью разрушен.       – Да, шехзаде, – почтительно ответил слуга, но не ушёл.       Не обращая на него внимания, Баязид подошёл к зеркалу. Он оглядел своё отражение. И он представил себя на месте султана Мурада?       Слуга подошёл ближе, и Баязид заметил это. Он обернулся.       – Шехзаде, – начал слуга негромко, – меня назначили прислуживать вам. Меня зовут Чинар-ага, и я всегда готов выполнить всё, что вам потребуется.       Баязиду показалось, что слуга особенно взволнован, к тому же он делал какое-то излишнее ударение на слово «всё». В ответ шехзаде ответил лишь кивком. Чинар-ага поклонился и извлёк из рукава записку. Не поднимая головы, он украдкой передал её Баязиду.       «Вы можете доверять Чинару, он надёжный человек. И он, и я сделаем всё для вашего блага. Синан», – гласила записка.       Такое же чувство, как эта бумага, в этот день у Баязида вызывала склянка с ядом, когда он извлёк её из сундука: в голове застучало, перед глазами всё немного поплыло. Баязид наотмашь протянул записку обратно слуге.       – Я не понимаю, что это, – пробормотал Баязид и отвернулся и от Чинара, и от своего отражения.       Слуга спрятал записку обратно, поклонился и вышел. Баязид же почувствовал все те симптомы, которые ранее списывал на действие яда: в теле появилась неприятная тяжесть, кончики пальцев онемели, будто в них начали тыкать иголками. Снова он сделал несколько неуверенных шагов и вновь лёг на постель в надежде, что это опять скоро пройдёт.       Было две причины, почему он дал Чинару подобный ответ. Во-первых, прочитав записку, он начал подозревать, что это испытание. За время его заключения Синана-пашу могли разоблачить, а сейчас повелитель или даже скорее валиде-султан пытались узнать, вернётся ли Баязид к поддерживающим его до этого силам мятежников. Но, главное, он опасался того блага, которое обещал ему паша. Тот рассчитывал возвести шехзаде на престол и добиться получения высших регалий, которые только мог получить в государстве тот, кто не был причастен к династии Османов. Баязид не опасался, боялся, даже ужасался мысли, что, узнав, что он вновь получил свободу и Домоклов меч всё же не пал сегодня на его голову, Синан-паша, уже единожды получив от Баязида разрешение действовать, снова бросит все силы на то, от чего шехзаде уверенно отказался. Чтобы убедиться в твёрдости своих намерений, Баязиду было достаточно посмотреться в зеркало, куда до этого смотрелся его брат.       Волнение из-за записки понемногу отступило. Он снова просто смотрел на замкнутую дверь, из которой теперь имел пугающую возможность выйти. Шехзаде закрыл глаза. Даже запах здесь отличался от того, каким был заполнен кафес. Это было приятно и непривычно. Неожиданно щехзаде почувствовал волну непреодолимого страха – где-то в коридоре послышался шорох. «Палачи», – это была единственная мысль, которая промелькнула в его сознании.       Баязид сел на постели, он не сводил взгляда с двери. За шорохом ничего не последовало. Шехзаде лёг обратно, но глаза уже оставил открытыми. Он трепетно вслушивался в то, что происходить за пределами этих покоев. Какие-то голоса. Баязид понимал, что слышит обрывки из болтовни слуг, но не мог успокоить быстро бьющееся в груди сердце. Постепенно в коридоре всё затихло, но шехзаде продолжал судорожно прислушиваться. Он делал это так усиленно, что в какой-то момент уже различал те звуки, которых не было. Даже его собственный внутренний голос начал казаться каким-то страшно громким. «Отсюда нельзя уйти», – вспомнилась ему сегодняшняя фраза шехзаде Мустафы, которая прозвучала в голове Баязида не то его собственным голосом, не то голосом дяди, не то какого-то незнакомца, может быть, того самого Пинхана-аги.       Баязид лежал, смотрел на дверь и думал о том, что Мустафа был прав. Из кафеса шехзаде уйти нельзя. И это отравляло жизнь, подобно самому сильному яду.